париж, где я встретила тебя

«Угодно ль, например, любовь изобразить?

Случайно сходятся – взаимное сближенье,

Затем – свидания, надежды, опасенья:

То счастье близко к ним, то вновь уходит вдаль,

То ревность, то боязнь, то радость, то печаль, –

Гладишь – готов роман. И так-то всё на свете».

       Шумная труппа в гримерке, за стопкой коробок, поодаль крошечной сцены, готовилась к показу новой хореографии. Суетливо мелькали пред взором вскинутые руки, пахло пудрой и кислыми духами. Наперебой взволнованные голоса обсуждали начало сезона. Бора, усевшись на прохладный пол, разминала ступни: вперёд, назад, влево, мягкий хруст, вытянуть пятку. Намотав меж пальцев бинт, она поспешно натянула белые пуанты и вскочила на ноги, проверяя стойку. В небольшом зеркале напротив неё отразился тонкий силуэт. Сильно затянутый на затылке хвост, приподнимающий кожу на скулах, обнажал неприкрытое волнение на лице. Из сотен человек труппы режиссёр лично выбрала нескольких, по её мнению, достойных, чтобы представлять премьеру нового балета на пресс-конференции для спонсоров, и в число достойных, по случайности, нежданным обстоятельством затесалась Бора, пришедшая на вечер в блаженном спокойствии и в мыслях отдохнуть. Её, первую попавшуюся, хореограф схватила за руку, затолкала в гримёрку, приказав готовиться. И Бора, рассматривая собственное отражение с доскональной точностью, проводя ладонями по гладкой ткани трико, заместо радости свалившегося шанса побыть звездой – ощущала незнакомую тревогу. За её спиной мельтешили, репетируя движения, и она, следя за чужим танцем, суетливо припоминала подсмотренные движения рук-ног, отличавшиеся от партий в кордебалете. – На выход! – у хореографа Сафроновой был надрывный, приказной голос, по привычке от которого сковывало позвоночник. Бора, как по команде, вытянулась по струнке, острые рёбра под тканью проступили углами треугольника, и решительно посеменила вслед за труппой. Зал не был похож на театр, обыкновенная комната, завешанная золотыми шторами, уставленная столиками с шампанским и репортёрскими камерами. Бора впервые работала под началом мадам Жюли Делакруа, но заранее наслышана, каким характером обладала новый режиссёр. И вся помпезность, богемная атмосфера, толпы богатых людей, не имеющих отношения к балету, казались донельзя ожидаемыми. Каждый шаг новый режиссёр сопровождала вспышкой камер. Труппа стояла на небольшой сцене, дожидаясь, когда зазвучит оркестровая музыка. К ним спустилась Делакруа, и за ней тянулся шлейф тяжёлых, сладких духов. – Благодарю, что почтили своим вниманием этот вечер, – её громкий голос разнёсся по всему помещению, цепляясь об каменные стены. Она отложила бокал в сторону, натянув на лицо широкую, идеальную улыбку, с тем самым обвела сухими ладонями толпу. – Рада сообщить, что я, совместно с легендарным хореографом Ольгой Сафроновой и труппой оперы Бастилии, готовим новую премьеру! В октябре мы представим вам балет «Жизель»! И, поверьте, увиденное вами – будет ошеломительно. Мы подготовим совершенно новое видение почтённой классики. Несколько слов повторной благодарности, возвышенность речи, размазанное по воздуху, как переслащённый мёд, и режиссёр взмахнула рукою, приказав оркестру играть. Труппа, одновременно сделав тихий вдох, сдвинулась с места, подхваченная нотами духовых и струнных. Лишь пара минут, в которых Бора танцевала позади, уступая место настоящей звезде, выбранной Делакруа. Та, под звуки камер и оркестра, исполняла главную партию – и все взгляды были прикованы к ней. Когда Бора нечаянно подняла голову наверх, цепляя скорым взглядом собравшуюся вокруг толпу, она на миг застыла, сбившись с ритма. Один из десятков внимательных взглядов был обращён на неё. Бора успела рассмотреть лишь острый разрез карих глаз. Лишь на мгновение. На долю секунды. Они пересеклись взглядами – Бора, внезапно пойманная врасплох, вся в тревоге, в той неприятной липкости, от которой сосало под ложечкой, и незнакомая женщина, высокая, от золота света и штор блестящая точно таким же золотом, что смотрела на Бору, пристально, изучая, не обратив внимания на настоящую звезду. Бора начала путаться в ногах, кое-как сумев устоять в танце. Музыка замолкла. Бора не смогла вновь найти в толпе ту женщину. Загрохотали аплодисменты. Поклонившись, труппа спешно ретировалась из зала обратно в гримёрку, чтобы переодеться. Приглушённо раздавался голос режиссёра, хвалебный и настойчивый, и Бора не слышала её. Громкое сердце тарабанило в ушах. – Что с тобой? – Амелия, рыжая девушка с веснушками, одна из хороших знакомых, почти подруг для Боры в труппе, подошла поближе, положив руку на плечо. – Не привыкла к камерам? – Нет, – Бора качнула головой. – Мне не понравилось выступать – так. Будто они цирковые обезьянки, а не выражали искусство своими телами. – А, в этом дело, – она понимающе вздохнула. – Зато засветимся на телике. Не всё так плохо, верно? Неопределённо пожав плечами, Бора двинулась вглубь гримёрки и уселась на стул, стягивая пуанты. Она не могла прекратить думать про тот взгляд, брошенный незнакомкой из толпы. Бора была недостаточно хороша сегодня, чтобы на неё смотрели. И потому думала, что взгляд насмешкой, либо недовольством, потому что в нём не чувствовалось ни капли восхищения. Её немного потряхивало. Наспех накинув свитер и надев брюки, Бора распустила волосы, спавшие тёмным ворохом по плечам. Посмотрела на своё отражение в зеркале. Думала ли она, маленькой, наивной девочкой, что, попав на сцену главной парижской оперы, будет танцевать балет на претензионных вечерах перед кучкой богатеев? Нет. Она думала о полёте и софитах. Амелия потащила Бору в зал, схватив за предплечье, и Бора безвольно потащилась следом, храня в душе глубокое отчаяние, набирающее вес с каждым годом в профессиональном балете.        \        Она старалась не пить. Даже под уговором подруги отказывалась от лишнего бокала шампанского. Её тело должно оставаться идеальным, тонким, стройным, таким, чтобы смогло парить. Если позволить себе единожды дать слабину, «единственный раз, правда-правда» в конечном итоге превратиться в систему. Бора утолила жажду водой и слушала, как подруги из труппы болтали про премьеру и хореографа. – Репетиции толком не начались, – жаловалась Вивьен, смуглая девушка, высокая, угловатая, – а Сафронова уже загнала нас. Ей ничего не нравится! Не так ставлю ноги, не так двигаюсь, не так прыгаю… Откуда мадам Делакруа её откопала? – Ты уже работала с Делакруа? – спросила Амелия, держа в узловатых пальцах стеклянную ножку бокала. – Да. Она постоянно хочет извратить классику. – Тебе не нравится? – вмешалась в разговор Бора. – Мне кажется, это намного интереснее. Меня уже тошнит от «Лебединого озера», а я слышала, её постановка была крутой. – Дело не в том, что мне нравится. Я хочу сказать! Что не против исполнить роль Одетты в классическом её понимании, а не, ну, в новом переосмыслении, – Вивьен состроила испуганное лицо, будто её недовольство режиссёром записывают. Она постоянно была такой: противно-вежливой, почти лицемерной, выслуживаясь перед режиссёрами, чтобы обязательно быть на хорошем счету. – Кто тебе роль Одетты даст? – Амелия засмеялась. – Мы в театре несколько лет. Из кордебалета вылезем, дай Боже, через четыре года. – Делакруа выбрала тебя для сегодняшнего выступления, – заметила Бора. – Может быть, тебе понадобится всего лишь три года. Следом засмеялась Вивьен. Амелия насупилась, обиженная, а Бора улыбнулась, кинув ленивый взгляд вбок. Её затылок жгло, словно кто-то неприлично долго пялился. Понадобилась всего секунда, чтобы отыскать призрачного кого-то. Та самая женщина. На этот раз Бора смогла получше её рассмотреть. Короткие светлые волосы и красная помада на изогнутых в полуулыбке пухлых губах. Она стояла, засунув руки в карманы бежевых брюк, и ничуть не засмущалась, когда её поймали с поличным. Бора не знала, кто она. Половину в зале можно было увидеть на других подобных вечерах или по новостям из мира искусства. Но она была совершенно неопознанной. И даже не из-за этого кошмарно выбивалась из атмосферы сегодняшнего вечера: было в ней что-то такое, что-то зазывно щекотное, что-то донельзя противоречивое. То ли её взгляд, мягкий, но равнодушный, то ли выправка костюма, что выделялся даже на фоне чужих дорогих костюмов, то ли оттенок золота на её лице, что не падал, как обыкновенный свет, а казался её частью. Будто золото исходило от неё. И Бора совсем не понимала, почему незнакомая женщина на неё смотрела. От её невозмутимых и подёрнутых лёгким интересом глаз неприятно ворошилось в желудке. Бора резко одёрнула себя, вынуждая отвернуться, и смочила слюной пересохшие губы. – Хэй, – позвала она подруг. – Видите женщину за мной? Высокая блондинка. – Где? Кто? – Вивьен вытянула без того длинную шею, оглядываясь по сторонам. – Не пались! – Бора шикнула на неё. – Смотри полубоком. Там. Возле стены. Возле неё стоит мсье Дюваль. Бора была напряжена, её тянуло обернуться назад, рассмотреть ещё раз, углядеть на дне глаз что-то, что незнамо зачем зацепило внутри. Но она противилась, наблюдая, как подруги, следуя просьбе, осторожно, не привлекая внимания, выискивали взглядом эту женщину. Амелия стояла к Боре лицом, потому лучше всех могла высматривать её. – Вижу, – сорвавшись на тайный полушёпот сказала Амелия. – Короткие волосы, да? Она, кстати, смотрит в нашу сторону. По рукам забегали мурашки. Почему она продолжала смотреть? Возможно, они знакомы, а Бора забыла? Но… Была уверенность, что таких, как она – невозможно забыть. – О, я тоже, – радостно зашептала Вивьен. – М, так что? В чём суть? – Вы знаете её? – Понравилась? – на лице Вивьен мелькнула усмешка. – Нет, – Бора цыкнула. – Кто она? – Не знаю, – ответила Амелия. – Впервые вижу. Наверное, кто-то из знакомых Делакруа? Тут все по её приглашению. Вивьен озадачено покачала головой, показывая, что тоже не знает. – Она идёт сюда, – беспокойно сказала Амелия. – Что? – Бора нечаянно испугалась. – В смысле? Сюда? Зачем? – А я откуда знаю! – задушенным шёпотом-писком выдохнула подруга. Так Бора поняла, что незнакомая женщина подошла очень близко. Сначала позади раздался цокающий звук каблуков, после Бора учуяла слабый запах вкусных духов, вместе с тем горло сжало сухим волнением, которое ничуть не было здравым, оттого невнятная, приглушённая паника накрыла с головой. У самого уха Бора услышала голос. Вкрадчивый и глубокий. – Добрый вечер, – незнакомка плохо говорила на французском, её акцент резал слух, но её тембр казался усладой. Бора, против воли, повелась на неё – повернулась, оказавшись в считанных сантиметрах. Она была выше и на каблуках, потому пришлось закинуть голову наверх, ощутив при этом себя недопустимо уязвимой и почему-то проигравшей. – Здравствуйте, – сдержав дрожь, ответила Бора, замечая, какими испуганно-обомлевшими стали её подруги, будто их поймали и пришли отчитать. Но незнакомка не выглядела недовольной или раздражённой. Она хранила тихую улыбку на губах, мягкую, вежливую. Но Бора не могла расслабиться. От неё исходила странная подавляющая аура. Она молчала, лишь смотрела, больше рассматривала, скользя взглядом по Боре, как если бы глядела на картину на стенах галереи. Вблизи Бора разглядела морщинки в уголках её губ от улыбки, блеск золотой кожи, родинку под глазом, кропотливо уложенные светлые волосы. Женщина была, по виду, старше Боры на несколько лет, может быть, ей тридцать или близко к тридцати. Уверенная выправка, спокойный взгляд, пошитый на неё идеально сидящий костюм, никаких украшений. Она была похожа на глянцевую обложку с журнала Forbes, до того выглаженная, ухоженная, идеальная. Напротив неё Бора, вспотевшая после танца, в разношенном, растянутом свитере, со спутанными волосами, изнеможённая в бледном лице. И потому пытливый взгляд незнакомой женщины казался противоестественным. – Вы что-то хотели? – от затянувшейся паузы Боре становилось неловко. – Да. Моё имя – Шиён, а твоё? – её произношение было просто ужасающе плохим. И лишь своё имя она сказала так, как положено, оставшиеся же слова выговаривая с неумелым усилием. Лениво, не сжимаясь от стеснения, что рычащие буквы звучат не так, как должны. – Бора, – она ответила с запоздалым осознанием, что вопрос требовал ответа. Тяжёлая, подавляющая аура заволакивала, делая зал, толпу, камеры, мир – несущественными. Бора потерялась, судорожно соображая, почему незнакомка, точнее Шиён, так сильно её впечатлила. Женщина была слишком неподвластна всему, что существовало вокруг. И Бору это подкосило. Они вновь молчали, обе, безмолвно глядели друг на друга, Бора – почти испуганно, Шиён – равнодушно-мирно, с кошачьим спокойствием, небрежная, но с тем донельзя внимательная, словно подсчитывала каждый чужой вдох-выдох. Первой тишину – их взаимную – нарушила Шиён. Она наклонила голову, в полупоклоне, её острые глаза исказились в хитрость, всю ту же кошачью, и осторожно, для Боры совсем незаметно, она взяла чужую ладонь в свою. – Приятно тебя узнать, – потише, сломанным акцентом. Бора очаровано смотрела за ней – и очнулась от морока лишь в тот момент, когда выкрашенные красной помадой губы коснулись поцелуем тыльной стороны ладони. Кожу обожгло. У Боры покраснели уши и лицо. Она резко одёрнула руку, отшатнувшись на несколько шагов. – Не трогайте меня, – вырвалось от Боры – её голос едва не сорвался на крик. Ей в ответ Шиён усмехнулась, глаза заблестели, тёмно, красно, довольно. – Прошу меня извинить. Это простое проявление вежливости. Не впервые её руку целовали, может быть, Шиён из старой аристократической семьи, выросла в Польше или в Австрии, ей привычен и обыден подобный жест, да может быть всё, что угодно, а Бора отреагировала, как на домогательство – но. Но. Шиён вовсе, осознанно, намеренно, игнорировала подруг, молча изумлённых, что стояли за спиной Боры. И смотрела. Смотрела так. Бора не находилась в словах, ей по-прежнему возникшая ситуация туманила голову. Шиён не спешила разрядить обстановку, услаждаясь чужим недоумением и смущением. Тому подтверждение её не сходящая улыбка. Незаметно набрав побольше воздуха в лёгкие, Бора выпрямилась, направив на туманную, неясную, непонятную женщину упрямый взгляд, стараясь одним им отгородиться стеной. – Если вам больше ничего не нужно, я была бы не против, если бы вы ушли. Несколько мгновений Шиён словно думала над словами, разбирая, переводя, и несколько мгновений спустя – послушно отступила. Выражение её лица ничуть не поменялось. Никакого смущения, никаких сконфуженно сжатых плеч, лишь безбожная уверенность в горделивой выправке спины. – Надеюсь, нам удастся повидаться вновь, – на прощание сказала она. Бора наблюдала за удаляющейся спиной, и когда между ними насчиталось с четыре десятка метров наконец-то позволила себе расслабиться. В мышцах отступило кошмарно напряжение. Тыльную сторону ладони всё ещё жгло. Бора посмотрела вниз, заметив бледное пятно красной помады на коже. Её продолжало штормить. Горели щёки. Тяжелело в голове. Сквозь шум громкого сердца проступили удивлённые голоса подруг. Эти звуки вернули Бору обратно на Землю, будто за прошедшее время она успела слетать без скафандра от Луны до Солнца. – Что… Что произошло? Мне привиделось? – к ней подоспела Амелия, встав плечом к плечу. Её присутствие помогло понемногу отпустить одурманивающее ощущение после странного разговора с Шиён. В лёгких – несмотря на жадно вдыхаемый воздух – оседал запах её духов, не желая никуда выветриваться. – Может заявим о ней? – неуверенно сказала Вивьен. – Насчёт чего? – ломко прохрипела Бора. – Ну! Я… Не знаю? – Ничего не случилось, – наверное. – Я лишь… Неправильно отреагировала? – Я вовсе ничегошеньки не поняла, – растерянно пробубнила Амелия, смотря туда же, куда смотрела Бора. В сторону Шиён. Где она, со всей её неколебимой сдержанностью, общалась с кем-то из толпы. – В любом случае, держись от неё подальше. – Я не чувствовала угрозы, – призналась Бора. Не было ничего негативного. Лишь… Что-то. Что-то было. – Ладно. Всё! Забей на неё. Пойдём. Хочешь, выйдем на улицу? – Лучше я поеду домой. Уже поздно, а с утра тренировка. Бора выскользнула из здания с чёрного входа, не рационально избегая встречи с Шиён – даже взглядом. День оказался чересчур тревожным. Поскорей нужно избавиться от непонятных ощущений, смыть липкость дня под горячей водой и хорошенько отдохнуть перед завтрашним днём.        \        Отучившись в балетной академии, Бора никак не могла привыкнуть к грандиозным и сверкающим репетиционным залам оперы Бастилии. Топтать разношенными кедами мраморный пол ощущалось, как бег в пышном белом платье под игру пианино. Ещё совсем маленькой, впервые схватив резные перила, забираясь по высокой лестнице наверх, – её душа ликовала, блестели звёздами глаза, а ступни раз за разом кровились от жёстких пуант в попытках танцевать так же, как танцевали прекрасные балерины на красивой сцене. Спустя года Бора сохранила внутри то первозданное и волнующее, благодаря которому оказалась на главной парижской сцене, пусть в числе безликого кордебалета. Вознося голову к громоздким и роскошным люстрам, по пути к репетиционному залу, она усердно топила растущие сомнения, что, несмотря на попытки, выплывали наружу, мешая танцевать так, как она танцевала в детстве и в подростковые годы. В широком и светлом зале к девяти часам утра собралась труппа, начав разогреваться. Бора сбросила свитер, оставшись в чёрном, облегающем трико и вязаных гетрах, и взглядом отыскала Вивьен. – Ты выглядишь взволнованной, – Бора подошла к подруге, присела рядом, чтобы размять ноги, прежде чем надеть пуанты. Вивьен посмотрела на Бору снизу-вверх, сглотнула, проведя ладонями по гладкой поверхности станка. – С сегодняшнего дня будут распределять роли для грядущей премьеры, – сказала Вивьен. – И? Ты надеешься получить хорошую роль? – Да! – уверенно прикрикнула она. – Сафронова будет смотреть всех. Вроде, как я поняла, мадам Делакруа собирается совершить какую-то революцию. – В каком смысле? – сказав, Бора потянулась вперёд, прижимаясь грудью к коленям. Вытянула руки. Выпустила из лёгких воздух. Мышцы приятно заныли. – По слухам, она рассматривает парней на главную роль. – Не шутишь? – от удивления Бора слишком резко выпрямилась. – Её за это линчует общественность. – Я сказала как пример. Не уверена. Но я уверена в том, что у меня есть шанс показать себя. Больше вопрос, почему тебя не радует эта новость? Бора принялась разминать стопы эластичной лентой. Задумалась. В театре, куда слетаются талантливые танцоры со всего мира, выделиться – не иначе, как чудо. Особенно, когда у режиссёров заранее выдумано, кто возьмёт главную роль. Чаще решают связи или личный интерес. За два года в опере Бастилии она чересчур глубоко погрузилась в вязкое, болотное бессилие, давно прекратив надеется, что именно её – заметят. Или тому виной растущее разочарование. Бора тряхнула головой. Не время и не место для таких мыслей. – Я просто не ожидала, – оправдалась Бора. – Думала, Делакруа ограничится новой хореографией, а она решила поменять сюжет?.. Бора бы соврала, сказав, что это её не интригует. Привычно обмотав покрасневшие и усыпанные мозолями пальцы на ногах бинтом, она натянула пуанты. Она распустила волосы, заплела заново, скрепив на затылке тугой пучок, и поднялась на ноги. Вивьен продолжала болтать, про роли, про желания, про волнение, совместно с Борой начав разогреваться. Сафронова ещё не пришла, в залитом солнечным светом зале собрались лишь танцоры, тихонько перешёптываясь и разминаясь. Входная дверь с грохотом открылась. Бора рефлекторно обернулась назад, наткнувшись взглядом на раскрасневшуюся Амелию. Она судорожно выискивала их глазами, наткнувшись – шустро бросилась вниз, по небольшой лестнице, сокращая расстояние. Бора удивленно глядела на неё. – Что такое? – спросила она. Амелия, не успев переодеться, была в уличной одежде и с распущенными волосами. Отдышавшись, она начала говорить: – Помнишь вчерашнюю криповую мадам? Бора неуверенно кивнула. – Ту, что подошла? – переспросила она, и забытое волнение мигом обрушилось на голову. – Да. Про неё. Оказалось, она какая-то очень влиятельная шишка из Южной Кореи. Ко всему главный спонсор Делакруа в её новой премьере. – И зачем мне эта информация? – Как зачем! – она возмущённо вскинула руки. – Богатая и странная мадам клеилась к тебе, а тебе это даже не интересно? – Она не клеилась ко мне. Она… – вовсе непонятно, что она делала. – И из-за этого ты так переполошилась? – Я увидела их с Делакруа в коридоре, спросила у парочки знакомых, кто она, и побежала, чтобы рассказать. Мне показалось, это важно! Тревожный мороз прополз по позвоночнику от затылка до копчика. – Она здесь? – у Боры засушило в горле. – О, теперь тебе интересно! – Считаю, богатая мадам всё-таки к тебе клеилась, – в разговор вклинилась Вивьен, что от переживаний по-прежнему немного подрагивала. – Закроем тему, – настойчиво потребовала Бора. – Если она пришла в театр, это не значит, что мне что-то угрожает. Амелия несколько раз недовольно вздохнула, будто желая сказать что-то поперёк, но замолкла, начав поспешно переодеваться. Бора постаралась утихомирить взбесившееся сердце, и спустя восемь минут ей это удалось. Она разминалась, глядя в своё отражение. Широкое, на всю стену, зеркало, не позволяло отвести взгляд. Бора перед самой собой была обнажена, эмоции в глазах не получалось сокрыть. Она была взаправду встревоженной и смущённой от мысли, что странная, богатая мадам, непонятным стечением обстоятельств оказалась поблизости. Вчерашний всполох чувств улёгся, но напоминал о себе лёгким жжением на тыльной стороне ладони. Полчаса спустя, когда большая часть труппы закончила разогреваться, хореограф вошла в зал, громко стуча туфлями об виниловое покрытие пола. Сафронова была возрастной, сухой женщиной, с бледным лицо, тонкими бровями, сомкнутыми в кривую линию губами, выражающими откровенную брезгливость. В молодости она была мировой звездой балета, а теперь – мировой хореограф. Многие в труппе тихонько за спиной называли её злобной коммунисткой, а в лицо могли лишь испуганно дрожать, когда Сафронова недовольно сужала голубые глаза, требуя повторить связку. Когда она зашла, в зале воцарилась уважительная тишина. Вслед за ней зашёл мужчина в чёрном костюме и уселся за пианино. Бора, вместе с другими из труппы, оттеснилась к стенам, прижавшись спиной к станку. Зеркало по правую руку, пианист по левую руку, напротив – другая стена. Амелия стояла рядом, Вивьен рядом подрагивала, едва не икая от волнения. – Доброе утро, – её голос сочился воспитанной с детства строгостью, она говорила почти без акцента, но по-своему вычурно, громогласно. – Надеюсь, вы все хорошо отдохнули после вчерашней вечеринки. Если кто-то посмеет блевать – сразу уходите. Оглянувшись, Бора подметила несколько молодых балерин и артистов балета, лица которых приобретали зеленоватый оттенок. Видимо, некоторые не смогли удержаться от удовольствия бесплатно напиться. Амелия, пусть вчера тоже пила, стояла ровно, похмелье не могло её сломить. – Хорошо, – она хлопнула в ладоши – звук хлопка эхом отбился от стен. – Начнём. Я называю фамилии, вы выходите и показываете свой лучший танец. Завтра вывесят списки. Пианист передал Сафроновой белые листы, исписанные фамилиями членов труппы. Слух от Вивьен оказался правдив – они собрались выбрать людей на главные роли, вне зависимости от опыта работы в театре, послужного списка или роли в труппе. Бора немного приободрилась. Возможно, это вправду шанс. Выползти из затхлого болота, припомнив, почему балет – нужда в её жизни. Сафронова отошла, усевшись на стул, закинув ногу на ногу, и начала вызывать в центр зала по четыре-пять человек. Когда очередь дошла до Боры, её внезапно начало мелко потряхивать. Взгляд хореографа был схож с взглядом орла. Она вцеплялась холодными глазами, и под её вниманием Бора ощущала себя, как в академии, когда учителя раз за разом отчитывали за неправильную постановку ног. Бора стояла к ней спиной, но видела её через отражение в зеркале. Совместно с ней вышло несколько человек, в числе которых та самая звезда, выбранная Делакруа для пресс-конференции. Высокая, точёная блондинка, с узким лицом и добрыми глазами. Бору захватило ненавистное чувство соперничества. Будто – это шанс её переиграть. Показать, что Бора ничуть не хуже. Пианист заиграл отрывок из второго акта балета «Жизель», соло партия главной героини. Каждая балерина на подкорке сознания знала классические движения наизусть. Тело начало двигаться само – Бора не смотрела на собственное отражение, она, ощутив щекотное волнение, вперемешку с надеждой чего-то нового, парила. Музыка затихла раньше, чем должна, тяжёлая входная дверь открылась, громко захлопнувшись, и Бора прекратила танцевать не сразу, лишь в момент, когда тело захотело остановиться. Она обратила взгляд на отражение зашедших людей. И увидела Шиён. – Мы вам помешали? – затрезвонил мягкий голос Делакруа. Седина в её волосах поблёскивала на солнце. Она, вместе с Шиён, на лице которой красовалась довольная полуулыбка, стояла на возвышенности, наверху лестницы, глядя на толпу труппы. – Нашим балеринам помешали, – лёгким раздражением ответила Сафронова. – Почему остановились? Музыку! Продолжаем. Пианист послушно начал играть вновь. Бора пропустила несколько нот, не в состоянии двинуться. Тот самый взгляд Шиён, пленительно цепкий, жаркий, прожигающий затылок, намертво вцепился в неё. Похуже взгляда хореографа. Если у второй – холодным ожиданием, то у первой – горячим желанием. Бора смогла собраться, за считанные секунды пережив болезненное жжение в руке, и дёрнулась, механически, некрасиво, подхватывая движения. Она танцевала балет на глазах Шиён, чувствуя волнение, которое не ощущала под взглядом сотен зрителей, танцуя балет на грандиозной сцене парижской оперы. На этот раз Бора глядела в зеркальное отражение, но не на себя, на Шиён, далёкую, но очертания её улыбки всё равно кошмарно задевали шумное сердце. Бора не сбилась с ритма. Её ноги заучено скользили по винилу пола, руки взметались вверх, тело отрывалось от поверхности – парящим танцем птицы. Её раззадорило соперничество, внезапное появление таинственной мадам, всё это подогревало изнутри, позволяя, хотя бы сегодня, показать собственное великолепие. Бора считала, что прекрасна – танцуя. Вчера она была рассеяна и тревожна, сегодня уверена и ослепительна. Когда музыка замолкла, она выдохнула, остановившись, и довольная улыбка задрожала на сухих губах. Она кинула взгляд вбок, где Амелия показала ей два поднятых пальца. Сафронова негромко поаплодировала и вызывала новую группу. Бора отошла обратно к стене, её ноги подрагивали. Она искоса взглянула в ту сторону, где стояла Шиён. Ответного взгляда она не нашла. – Та самая важная шишка, – очень тихо зашептала Амелия на ухо Боры. – Я вижу, – вторила она. – Ты круто станцевала, – продолжила шептать подруга. – Не хуже Элизабетт, - та самая главная звезда. – Спасибо. Бора не могла прекратить смотреть на Шиён. Воровато, исподтишка. Рассматривая её внешний вид, лоск серого пиджака, поверх чёрной обтягивающей водолазки, плотно облегающей длинную шею, её всё такие же идеально уложенные светлые волосы, обувь на высоком каблуке. Её лицо хранило сдержанную вежливость, с которой она разговаривала с Делакруа. Возможно, раз Шиён – главный спонсор постановки, Делакруа не удержалась от возможности похвастаться процессом создания её нового шедевра. По удачному стечению обстоятельств Шиён пришла прямиком на выступление Боры. И это понимание несильно ворочало щекотный клубок в солнечном сплетении. Почему незнакомая женщина настолько глубоко забралась в голову? Бора не находилась в ответе. К моменту, как хореограф позвала новую группу, Делакруа вывела Шиён из репетиционного зала. За ними громко захлопнулась дверь. Бора осталась стоять, прижавшись спиной к станку, в нервном возбуждении, совершенно не понимая, чем оно вызвано.        \        Во время крошечного перерыва, когда Сафронова удалилась, дав отмашку оставшимся «хорошенько подготовьтесь, постарайтесь меня впечатлить», Бора незаметно выпорхнула из репетиционной, желая подышать свежим воздухом. Передохнуть в одиночестве и собрать воедино разрозненные мысли. Набросив свитер и переобувшись, она вышла из здания через служебную дверь. Первое, что она увидела на фоне затянутого серыми, дождливыми тучами неба – стоящую на ступеньках Шиён, выпускающую изо рта густые клубы белёсого дыма. Бора застыла в дверях. Ни секунды возможности на передышку. Она вперилась округлёнными глазами в чужую крепкую спину, путаясь в прядях светлых волос. Сглотнула. Бора не знала, ей бы скрыться обратно в здание, позорно сбегая, или уверенно пройти дальше. Ей не позволили сделать выбор. Шиён обернулась на звук, и на её лице отразилось лёгкое удивление. Бору пробило болезненным током. Она замялась, запереживала, полностью растерявшись. – Здравствуй, – растягивая буквы, медленно, перекатывая слова на языке, сказала Шиён, и улыбнулась. Улыбка на её лице казалась донельзя естественной, будто иначе существовать она не могла. – Здравствуйте, – порывистым выдохом. Отчего они постоянно друг с другом сталкивались? И в каждом столкновении – Бора оказывалась задавленной, будто школьница, наткнувшаяся на местного авторитета. Она наблюдала, как Шиён, запрятав небольшой синий под в карман брюк, сделала шаг вперёд, сокращая меж ними расстояние. Бора не дёрнулась назад. – Я хотела найти тебя позже, – её французский был по-прежнему плохим, было видно, как ей приходилось обдумывать каждое слово, прежде чем сказать. Бора обдумывала каждое слово тоже. По иной причине. Её просто-напросто сковало привычное, вблизи к ней, волнение, с которым не получалось бороться. – Зачем вам искать меня? – безотчётно резко, с попыткой защититься. Сложив на груди руки, Бора постаралась выпрямиться, сделаться выше, избавиться от нешуточного напряжения. Шиён смотрела чересчур прямо. Неестественно пристально. Под её взглядом – Бора раскрыта, как рисунок в разрезе. От её внимания хотелось укрыться, вместе с тем оно приносило странное, взбудораженное ощущение, которое могло опьянить. Потому что Шиён смотрела на Бору в те разы, когда Бора танцевала совместно с другими. Находила её среди других. И смотрела. На Бору никогда так не смотрели. Выдержав паузу, медля с ответом, Шиён преобразила улыбку в мягкую усмешку, из-за которой стрельнуло в груди. – Мне хотелось с тобой поговорить, – ответила она. – Ты знаешь английский? – Нет, – Бора покачала головой, и зачем-то добавила: – Но… Я немного понимаю корейский. Можно было запросто отвертеться от её компании, от её неуместных взглядов, поцелуев, сославшись на языковой барьер. Но. Возможно, наверное, вероятно – Боре хотелось побыть с ней рядом. Что-то её пленило. Тянуло к таинственной мадам. Ко всему хотелось разобраться, откуда этот взгляд, от которого она немела и терялась. От её слов Шиён исказила в радостной улыбке губы, и улыбка – отразилась в карих глазах. У Боры захватило дыхание. – Теперь разговор пойдёт намного проще, – она тотчас перешла на корейский, звучащий у неё гораздо мягче, легче. – Ещё вчера мне хотелось тебе сказать, что я была очарована движениями твоего тела. Ты прекрасна, исполняя балет. Кончики ушей зажгло. Щёки покрылись краской, и краснота расползлась по шее. Бора изо всех сил постаралась не показать своего смущения, но невольно дрогнула. Похвала приласкала взъерошенную гордость, воспалённую недавним соперничеством с главной звездой, и Бора ощутила себя донельзя особенной. И дело не в том, что подобное ей не говорили. Дело в том, что подобное сказала Шиён. В глазах Боры которая, за последние двое суток, обрела почётное, важное место в мире театра – спонсор премьеры, близкая к известному режиссёру, возвышенная, вдумчивая, ни на кого не похожая. Ветер в конце августа был прохладным, но ничуть не остужал румяного лица. – Благодарю, – слабым голосом отозвалась Бора, упрятав появившейся восторг. Повисла тишина, ничуть не неловкая, многослойная, тяжёлая, насыщенная. И Бора в тишине тонула, точно так же, как утопала в глубине чужих глаз, потому поспешила что-то сказать, как-то продолжить, как-то ухватить новые подробности о ней, о Шиён. – Потому вы вчера так странно себя повели? – она говорила на французском, ожидая, чтобы ей ответили на корейском. – Я тебя испугала? – в ней читались искренние переживания. – Немного, – той же искренностью сказала она. – Мне очень жаль это слышать. Извиняюсь, что напугала тебя. – Я принимаю извинения, – и впервые Бора улыбнулась ей в ответ. Дрожа, несильно, немного криво, но без масок и притворства. Шиён была Борой очарована, потому смотрела на неё так, будто во всём мире, среди миллионов, видела только её. Подобное объяснение нашло отклик в груди – но ничуть не угомонило сердце. В своём проявлении очарования Шиён была настолько прямолинейна и честна, что взамен очаровала Бору. Ей лестно, как на неё смотрели. – Мы разрешили все недомолвки, не так ли? – спросила Шиён. – Полагаю, что да. – В таком случае, ты не будешь против сходить со мной сегодня на ужин? Бора застыла, осмысливая предложение, убеждаясь, что правильно поняла, и новые вопросы с силой вдарили в голову. Зачем им ужинать вместе? Неужели есть вполне логичное обоснование, зачем Боре, будучи, пусть и очаровательной, но простой балериной парижской оперы, идти на ужин с женщиной, имеющей влияние в этой самой опере? И Бора не успела отыскать хоть какой-нибудь ответ, как с её языка соскользнуло: – Нет, я не против. Потому что рядом с Шиён терялась логика. И отказывать ей казалось непозволительным. – Прекрасно, – на этот раз от её улыбки по рукам забегали мурашки. – Во сколько ты заканчиваешь? – В семь. – Я встречу тебя. – Хорошо. Раздалась мелодия телефонного звонка. Шиён вытащила из кармана пиджака телефон, в объёмном, чёрном чехле, усеянным изображениями кошек, и недовольно нахмурилась, глядя на экран. – Не буду более тебя задерживать. До вечера, Бора. С этими словами она развернулась, позабыв кинуть прощальный взгляд, и быстрым шагом удалилась, начав что-то спешно – на английском – говорить позвонившему. Бора осталась стоять в двух шагах от служебной двери, неотрывно наблюдая за чужой спиной. Понемногу осознание произошедшего её нагоняло. Она согласилась поужинать с женщиной, что будоражила всё естество одним лишь взглядом карих глаз. Кончики ушей всё ещё горели. «Очарована». Смятенно билось сердце. Заместо свежего воздуха, Бора надышалась взаимным очарованием безбожно волнующей мадам.        \        Вернувшись в репетиционный зал Бора рухнула вниз, соскользнув по стене на пол, и упрятала лицо в сложенные на коленях руки. Её плечо давило в плечо сидящей рядом Амелии. Сафронова ещё не пришла, потому нервные балерины – в числе которых была Вивьен – томительно ожидали своего выступления, разогреваясь и повторяя танец. – Она пригласила меня на ужин, – глухо сказала Бора, но достаточно громко, чтобы Амелия могла услышать. – Кто? – Она, – мученически выдохнула Бора, страшась отчего-то произнести её имя вслух. – А, важная шишка, – поняла подруга. – Стой. Подожди. Серьёзно? Пригласила на ужин? – Да… – Ты же отказалась? – Я согласилась. Амелия навалилась всем телом на сгорбленную Бору, тормоша за плечи, и привлекая внимание труппы. – Ты с ума сошла? – переходя на повышенные тона ворчала Амелия. – Она же криповая! Ко всему богатая, а богатые женщины – это страшно! Она же просто хочет затащить тебя в постель. Бора возмущённо запыхтела, отталкивая от себя Амелию, и отодвинулась от неё подальше. Прижала колени к груди, уже не пряча покрасневшее лицо. Она косилась на подругу, которая продолжала хмуриться. – Всё не так, – забубнила она. – Я просто хочу с ней пообщаться. Не всё сводится к постели. – Всё! – с уверенностью заявила Амелия. – Особенно, когда дело касается хорошенькой балерины. – Спасибо, конечно, за комплимент, но ты мерзкая. Амелия фыркнула. – Бора, не тупи. Неизвестная мадам из Южной Кореи, богатая настолько, чтобы выбрасывать деньги на постановку Делакруа, просто пригласила тебя на ужин поболтать? Не лезь в это. Помнишь, как Наоми завертела роман с режиссёром, а её потом уволили? Не повторяй её ошибок. Бору откровенно раздражали слова Амелии. – Давай спросим мнение Вивьен, м? Раз мне ты не веришь. – Боже, только не её. – Вивьен! Бора накинулась на Амелию, затыкая её рот ладонью. На голоса и копошения Вивьен обернулась, озадачено приподняла брови, хотела было подойти к ним, – но в зал вошла Сафронова. Бора мгновенно отлетела от Амелии, что выглядела не на шутку взбешённой чужой выходкой. Она молча испепеляла Бору взглядом, а Бора держалась, чтобы не показать ей язык. В репетиционной повисла гнетущая тишина. Сафронова, в своей ледяной манере, присела на стул, подхватила список с фамилиями, и продолжила вызывать по несколько человек. Бора не следила за другими танцами, она пялилась в пол, рассматривая свои ноги в пуантах, и думала. Возможно, только возможно, в словах Амелии есть здравое зерно. Потому что Бора наивно повелась на откровенную лесть, на таинственную ауру, на красивую улыбку – и даже на секунду не задумалась, что у всего есть вторая сторона медали. Её словно дёрнули с небес на землю. Она задумчиво пилила носком пуанта виниловый пол, раздумывая, что, по-хорошему, можно пойти на попятную. Но Боре не хотелось. Было в Шиён что-то такое – что глупо манило её, как слепого мотылька. Наверное, это уже плохой знак. К концу просмотров выступления с Боры почти окончательно спало наваждение. Некоторые люди искусно умели одурачивать, привлекая к себе. И Шиён не была настолько проста, пусть казалась искренней и вежливой. Тем более заниматься сексом с кем-то, особенно с женщиной, ради роли или ещё ради каких-то успехов, или от страха потерять работу – Боре не хотелось. До отвращения было противно. Когда Сафронова, поблагодарив труппу за сегодня, вышла из зала, Бора утомлённо выдохнула, откинувшись головой об стену. Она слышала спешные, лихорадочные разговоры Вивьен с Амелией насчёт показательного выступления. Сил что-то говорить не было. – Ты без шуток согласилась на свидание с той мадам? – над ней нависла Вивьен, упрямо заглядывая в глаза. – О, отвалите от меня. Мне без того паршиво. – Осознала ошибку? – смеялась Амелия. – Это просто ужин! – Бора ненароком сорвалась на крик. – Я в любой момент смогу уйти. – Ага, конечно, – в голосе Амелии слышался скепсис. – Если завтра ты не придёшь на репетицию, я пойму, что тебя похитили и связали в каком-то подвале. – Теперь ты просто нагнетаешь, – заворчала Бора. – Бора, серьёзно, ты с ней подружиться хочешь, или что? – спокойно спросила Вивьен, без попыток подшутить. – Нет, не хочу. – А зачем тогда? – Я не знаю. Но с каждой секундой желание идти с ней на ужин уменьшалось. Слишком много непонятного и неясного, и не хотелось утонуть во всём этом намного глубже. У Боры уже раскалывалась голова. Сославшись на репетицию к другой постановке, Бора, сбегая, шустро выпорхнула из зала, игнорируя слова подруг, раздавшиеся ей вслед. Достаточно. Дальше Бора разберётся самостоятельно. Неужели это настолько глупо и плохо – эгоистично желать провести время с мадам, что могла польстить и взволновать одним взглядом? Неужели Боре нужны достаточные оправдания, чтобы пообщаться с новым для себя человеком? Или всё дело взаправду в разнице их положений? Или дело в том, что подруги смотрели на мир по-своему искажённо, несколько раз, в студенчестве, влюбляясь в преподавателей и на этом обжигаясь? В своих мыслях Бора шла по коридору, ничего не видя, и почти врезалась в Делакруа. Её нос обожгло запахом сладких, въедливых духов. – Ох, простите, мадам Делакруа, – она отлетела на несколько шагов. Лицо режиссёра было искаженно в некую злобную гримасу. Делакруа вовсе постоянно выглядела чем-то недовольной и напряженной. Её лицо – тёмное-тёмное, пасмурное, но одежда постоянно яркая и дизайнерская. – Бора, – процедила она, – как раз хотела с тобой поговорить. Что за день такой – все хотели с ней поговорить. – О чём? Что-то случилось? – Это ты мне скажи, – тон голоса не предвещал ничего хорошего. – Какие отношения тебя связывают с мадам Ли? – С кем?.. – Бора растерялась. Делакруа вздохнула таким напыщенным негодованием, что Бора заранее ощутила себя, как на ковре у директора. Она сжалась, чуть напуганная, совсем не понимая, чем таким провинилась, что её весь день пинала вселенная. – Ли Шиён, – пояснила Делакруа. – А. Меж рёбер чувственно завыло. – А что?.. – вся ситуация настолько выбила её из колеи, что никаких нормальных слов не находилось. Они знакомы меньше, чем двое суток, и Бора уже перенервничала из-за неё на несколько лет вперёд. – «А что»? – Делакруа казалась по-настоящему сердитой. – Милая пташка, я задала тебе вопрос, ответь на него, как полагается. – Никаких отношений, мадам. Почему вы о таком спрашиваете? – «почему, ради всего святого, всем настолько интересно про меня и про ту женщину, кто она такая, что всполошила всех вокруг». – Вранье плохое качество для юной девы, Бора, – Делакруа взметнула вверх сухую, узкую ладонь, помахав перед лицом указательным пальцем с увесистым золотым кольцом. – Отвечай честно. – Я правда не понимаю, в чём дело. Понемногу – Бора закипала. Песчинка за песчинкой. То подруги, теперь это. Терпение не бесконечно, а Бора частенько творила вспыльчивые глупости. И даже то, какими суровыми, недовольными глазами смотрела на неё режиссёр, от которой зависело её будущее, Бору не могло успокоить. – Ты расстраиваешь меня, милая пташка, – Делакруа цокнула языком. – Настоятельно тебя прошу держаться от мадам Ли подальше. Никому не нужно, чтобы ты испортила премьеру! И тут – Бора не сдержалась. Её задело, ей стало противно, липко, унизительно. Её отчитывали, как дешевую профурсетку, которая спала и видела, как кинуться на шею какой-нибудь богатенькой мадам. – В чём дело, мадам Делакруа? – её голос зазвенел в праведном гневе. – Почему вы лезете в мою личную жизнь? Почему вас, вообще, интересуют мои отношения с кем-либо? И откуда, вообще, настолько оскорбительные обвинения? Она выдохнула, наблюдая, как на худых скулах Делакруа розовел возмущённый румянец. – Не смей поднимать на меня голос, – отрезала она. – Пока ты работаешь под моим началом, я буду лезть всюду, куда посчитаю нужным. Ты меня услышала? Держись от мадам Ли подальше. И, с этим, в оскорблённых чувствах, Делакруа, громко, манерно, надменно зашагала в противоположную сторону, стуча острыми каблуками туфель. Боре понадобилось несколько секунд, чтобы отдышаться. Её сердце безумно больно тарабанило об рёбра. За глотку схватил панический страх. Она нагрубила режиссёру. За день до объявления ролей. Чудо, что настолько претензионная и гордая женщина, как Делакруа, не уволила Бору сразу же. Быть уволенной из парижской оперы (тем более Делакруа бы постаралась написать самую худшую рекомендацию) – это как стать навсегда отрезанной от мира балета. И всё лишь потому, что Боре посчастливилось быть той, кем Шиён очаровалась.        \        К концу дня её всё ещё потряхивало. Она ничего не рассказала подругам, не готовая выслушивать их опасения и нравоучения. Бора ощущала себя донельзя измотанной. К счастью, больше на Делакруа она не натыкалась. Но ещё предстояло наткнуться на Шиён. Бора грезила надеждой, что сможет незаметно выскользнуть из театра и отправиться домой, а завтра, или послезавтра кое-как отбрехаться, заканчивая эту жутко странную, пусть недолгую главу жизни. Боре не хотелось проблем. И почувствовать себя на несколько часов вновь особенной – того не стоило. На улице пахло дождём. Закат был серым, тусклым, приглушённо-красным. Потерявшись среди толпы, выходящей из театра, Бора уменьшилась в плечах, стараясь быть максимально незаметной. Она спустилась со ступенек и вышла к дороге. Почти ощутила облегчение – как её окликнули. Из неподалёку припаркованной машины показалась Шиён. Её волосы к вечеру немного растрепались, а глаза выглядели уставшими, но всё равно светили улыбкой. – Бора, куда-то спешишь? – на французском сказала Шиён, подходя поближе. Некоторые словосочетания она знала, оттого они выходили более понятными и не настолько кривыми. Против воли Бора застопорилась посреди улицы, хрустя брусчаткой под подошвой кед. Толпа продолжила двигаться. Они обходили Бору, не заинтересованные, их голоса тускло звучали в ушах, и громче всего звучало собственное взволнованное сердце. – Поехали? – на красных помадой губах танцевала тёплая улыбка. Бора не успела подготовить враньё, потому лихорадочно соображала, как именно – отказать той, кому отказывать не хотела каждая клеточка в теле. И после. Сдалась. Скажет без вранья. Тем более врать ей не хотелось. Её взгляд был до боли искренним, таким многословным, даже радостным, и Бора не могла позволить вести себя, как уж, на сковородке. – Простите, я не могу, – выдохнула она. – За последние часы произошло много всего, из-за чего я передумала. Улыбка с чужого лица исчезла. Шиён не показалась расстроенной или злой. Лишь озадаченной. – Что именно произошло? – Ну… – Бора замялась. – Мадам Делакруа настойчиво приказала держаться от вас подальше, а я не хочу портить с ней отношения. Шиён стояла, засунув ладони в карманы брюк. Несколько секунд она молча и вдумчиво смотрела на Бору, ветер тормошил её волосы, яркие огни театра мелькали на её ровной, не искажённой хмуростью коже, и тот же ветер доносил до носа запах духов. Бора тяжело дышала, почему-то перепугавшись, не потому, что боялась разозлить, а потому – что боялась ранить. Рядом с Шиён, на мгновение, захотелось пойти наперекор всему. Тем более нахальной и беспардонной Делакруа, умудрившуюся кошмарно взбесить. Но Бора совсем запереживала. Сомнения и неуверенность упрямо терзали мысли. – Проблема лишь в этом? – спустя долгую паузу сказала Шиён. Она перешла на корейский: – Бора, тебе не следует переживать из-за неё. Возможно, я слишком явно выразила свой к тебе интерес, потому она поддалась заблуждению. Это моя оплошность, я это исправлю. Знание, что Шиён будет что-то исправлять, Боре не понравилось. Подобное лишь подбросит дров к заблуждениям и к возможности возникновения слухов. – Не нужно, пожалуйста. Оставьте всё, как есть. И в любом случае, я… Я передумала. Извините, что заставила вас ждать. Бора ощутила себя немного виноватой и кошмарно смущённой. От Шиён было до того волнительно, что почти сумасшествие. Сегодняшний день явно дал понять, что Боре следовало избегать её. На всякий случай. Ни с одним из её знакомых – не было так. – Я не стану тебя заставлять. И не нужно извиняться, я всё понимаю, – на лицо вернулась улыбка, но её глаза оставались невозмутимыми. – До встречи. Шиён развернулась и широкими шагами дошла до припаркованной машины, шустро заползая внутрь салона. Хлопнула дверца. Загрохотал двигатель. Шумно – чёрная машина выехала на дорогу, прорезая воздух, и очень скоро скрылась за одним из поворотов. Она уехала. Бора осталась стоять возле театра, в который раз смотря Шиён вслед. Внутри что-то настойчиво просилось, противилось. Бора встряхнула головой. Всё закончилось. Намного проще, чем она думала. Более не нужно беспричинно волноваться. У неё хватало тревог и проблем, собственные мысли день ото дня путались и без влияния таинственной мадам. Бора отправилась домой. И поневоле – желала увидеть Шиён в театре вновь.