париж, где я встретила тебя

Поздним вечером, когда в стенах театра привычно стояла тишина, Бора, изводя собственное тело, не могла успокоиться, снова и снова прогоняя хореографию. Она сдула со лба выпавшую из пучка прядь и тяжело выдохнула. – Ты же знаешь, что переутомление ни к чему хорошему не приводит? – раздался жалостливый голос Аарона. Он, пойманный в ловушку безобидным предложением прорепетировать, изнывал от усталости. – Если я завтра не смогу встать с кровати, то какой смысл в тренировках! Бора? Ты меня слушаешь? – Не сломаешься, так что прекращай ныть, – фыркнула Бора и отошла к стене. Она присела, чтобы взять телефон в руки и выключить композицию, под которую они исполняли балет последние полчаса. Когда её колени согнулись, она ощутила, насколько напряжены мышцы. Икры болели, а кости словно бы зудели от перенапряжения. Аарон поймал шанс на передышку и радостно плюхнулся на пол, раскинув руки. Его грудь тяжело вздымалась, но он выглядел больше задорным и смешливым, нежели взаправду расстроенным внезапной чересчур утомительной тренировкой. – Сафронова сказала нам отдохнуть перед премьерой. С каких пор ты не слушаешься хореографа? – с усмешкой спросил он. Бора проигнорировала его вопрос. Она, следуя примеру партнёра по танцу, уселась на пол, вытянув ноги. Настойчивый взгляд чувствовался даже с закрытыми глазами. Откинувшись на стену позади, Бора постаралась перевести дух. За высокими окнами привычно прожигался ночной мрак. Яркое освещение репетиционной комнаты давило на глаза даже сквозь плотно прикрытые веки. Бора понимала, что давно следовало вернуться домой и подготовиться к премьере морально, а не только физически. Иногда казалось, что она танцует хореографию даже во сне. – Ты готова к премьере, Бора, – продолжал Аарон. – Не кипишуй и отдайся моменту. – Я не чувствую, что готова, – тихо ответила она. Послышались копошения, и когда Бора лениво приоткрыла глаза, она увидела, что Аарон привстал, уперевшись локтем в виниловый пол. Несмотря на то, что близко он не общались, вовсе знакомые по-настоящему пару месяцев, он был единственным, кто находился рука об руку весь путь от первых тренировок до генеральной репетиции. Поэтому, наверное, из-за этого мог проследить любую хорошо скрываемую эмоцию на бледном лице. Боре не нравилось, когда на неё смотрели настолько изучающе. Будто не оставляли возможности пережить волнения в одиночестве. – Твой перфекционизм, конечно, очарователен, и я даже восхищаюсь тобой из-за этого, но, блин! Бора! Нельзя проводить сутки в театре, пытаясь достичь какого-то эфемерного идеала. Ты пропускаешь всю самую веселую часть бытия балериной. Бора смерила его недовольным взглядом. – Поговорим об этом после премьеры. Тогда и посмотрим, кто был прав. Аарон возмущённо закатил глаза и упал обратно на пол. – Новички, вы все такие… Отчаянные, – задумчиво сказал он. Бора порывалась возразить, потому что она совершенно не новичок, она провела в стенах театра большую часть жизни, и даже её первое воспоминание – в стенах золотого антуража и классической музыки. Но она не стала. Отчего-то показалась, что где-то она упускает настоящую истину, копаться до которой совершенно не хотелось. В голове шумела настоящая агония, из-за которой каждая минута, занятая не балетом, виделась бессмысленной и потерянной. Бора жила – ожидая премьеру. Она дышала, отсчитывая часы. Не знала, что будет после, и ей было всё равно. Недолго помолчав, Аарон, спустив с губ ободряющий крик, вскочил на ноги и ослепительно улыбнулся. Подмигнув Боре, он жестом поманил встать следом. – Последний прогон. Я уважаю твою щепетильность. После всех мучений мы определенно будем с тобой сиять. Бора усмехнулась, поднимаясь. Включив музыку, она подошла к Аарону, заразившись его уверенностью. Конечно, они будут сиять. Иначе быть не могло. Она не может позволить себе не оправдать оказанное ей доверие. Аарон был замечательным танцором. Быстро запоминал движения, перестраивался, если того требовал случай, чувствовал музыку и прекрасно использовал актёрские способности. Было странно осознавать, что Бора находилась в той же лиге, что и он. Если Аарону понадобилось, по меньшей мере, пять лет, чтобы выбраться из кордебалета в главные танцоры, перебираясь из одного театра в другой, то Бора справилась в два раза быстрее, и лишь благодаря тому, что ею очаровалась богатая мадам. И несмотря на это, Аарон относился к ней без снисхождения. Может быть благодаря тому, что она убивалась в репетиционных комнатах, доводя тело до изнеможения, или потому, что ему вовсе было наплевать, каким образом она получила роль. Но в любом случае – Бора была рада, что именно он оказался её партнёром. Закончив, они принялись собираться, спеша домой. Аарон громким голосом болтал о том, что планирует хорошенько оторваться перед завтрашним, последним до премьеры, днём, а Бора, слушая его, спрашивала себя о том – когда это она успела потерять то волнующее желание от мысли, что скоро вернётся домой? Последние месяцы она возвращалась только для того, чтобы обессиленной упасть в кровать, кое-как находя силы переодеться и сходить в душ. И даже не получилось вспомнить, о чём были забиты мысли Боры раньше. Сейчас она вся – пульсирующее волнение. Ещё немного давления и она готова была лопнуть, как плотно надутый шар. Накинув куртку, Аарон вдруг остановился посреди зала, внимательно глядя на Бору. – Что? – Ты ведь не собралась переметнуться на тёмную сторону анорексичек-балерин? – осторожно произнёс Аарон. – Чего? – Бора на мгновение опешила. – Ты о чём вообще? Аарон небрежно повел плечами. – Не подумай, что я лезу в твои дела. Просто, знаешь? Когда я тебя подкидываю, ощущение, что держу ветер. Многих сгубило желание быть «идеальной» и я бы не хотел, чтобы ты пошла по этой скользкой дорожке. С минуту Бора удивлённо пялилась на него, совсем не понимая, откуда возникли подобные подозрения. И после ненароком бросила взгляд на свои руки, подметив, какими тонкими и уязвлено-хрупкими стали запястья. Бора давно не разглядывала собственное лицо в зеркале. Чаще всего она пристально наблюдала за телом, будто отделяясь от него – она и её тело, которое обязано быть правильным. Двигаться достаточно плавно и изящно, парить на сцене, как если бы за спиной отрасли всамделишные крылья. И даже так она не заметила, каким тонким, едва не прозрачным стал силуэт. Бора натянула на лицо ироничную ухмылку, плотнее кутаясь в куртку и завязывая вокруг шеи шарф. – Это чтобы ты прекратил ныть, как боишься сломать руки, – отшутилась она. – Эй! Я супер сильный! Но согласись, иногда довольно страшно, когда над твоей головой летит чужое тело, которое надо поймать. Бора тихо и хрипло рассмеялась, направившись к выходу из репетиционной комнаты. Аарон поспешил за ней. – Ты точно в порядке? – не отставал он. – Я всегда в порядке, – уверенно ответила Бора. Усердные тренировки немного потрепали тело. Временами она забывала поесть, пусть и знала, что подобной голодовкой сделает только хуже. Когда настанет то туманное «после премьеры», она обязательно приведёт себя в нормальное состояние. Пока что – не хватало времени. Бора не чувствовала слабости, но чувствовала лёгкость. Поэтому исполнять балет, взлетая повыше над сценой, казалось гораздо проще. Послезавтра премьера. Послезавтра она увидит Шиён. Ничего другого не имело смысла.        \        Ночь перед этим самым днём она так и не смогла уснуть. Проворочавшись в кровати до первых отблесков рассветного солнца сквозь дождливые осенние тучи, Бора, не выдержав, подорвалась на ноги и рассерженной, а ещё невероятно уставшей, засела на кухне, медленно попивая коричный чай. У неё не получилось позавтракать. В очередной раз. Противный ком липкого волнения застрял в горле, и опускался в желудок каждый раз, когда она думала о еде. Утомившись маяться бездельем, Бора засобиралась в театр. И ей понадобилось невероятно много усилий, чтобы отодрать ноги от пола и отойти от стеллажа, где лежала небольшая белая визитка. Бора была измотанной тренировками и нервозностью. Её плечи – так и норовили опуститься так низко, что сломаются лопатки. Давление ощущалось даже на языке; горьким привкусом крови. И потому, наверняка, задрожали колени и зачесались руки от неконтролируемого желания схватить порядком потрёпанный в углах прямоугольник и позвонить по номеру. Хотелось спросить, хрупко и беззащитно: «Ты правда приедешь?». Если Бора не увидит Шиён сегодняшним днём – тот валун, что с каждым часом всё выше забирался по спине, надавливая на позвонки, окончательно её раздавит. Но Бора не будет звонить. Это смущает, это совсем немного надоедливо и как-то совершенно неуместно. Она даже была точно уверена, что, увидев Шиён, не найдётся в словах. По обыкновенному растеряется. Но… Просто… Осознание того, что она будет в зале, смотреть на неё, следить за движениями, что, возможно, придёт после балета, чтобы поговорить… Всё это – дарило чуждое ощущение успокоения. Боре было спокойно, когда она знала, что Шиён будет там. Когда Бора приехала в театр, успев замёрзнуть от утреннего колкого воздуха, всюду уже царила суета. Было раннее утро, туманный, тусклый рассвет лениво заползал в окна, делая атмосферу в театре какой-то непривычно отстранённой и далёкой. Но в стенах грохотал шум тележек, на которых перевозили реквизит, по коридорам, задыхаясь, бегали люди, будто в самую последнюю минуту решили переделать сцену и костюмы. Вместо сонного чувства дереализации, Бора, застыв в дверях, ощущала предвкушение и надоедливый, приевшийся страх. Секундой после она усмотрела Делакруа, которая воинственно скрестила на груди руки и глядела на бегающих вокруг людей, как на букашек. Она приехала ещё раньше? Спала ли она сегодня? Возможно, не одна Бора была до одури взволнованна. Делакруа не выглядела помятой, но выглядела встревоженной. Привычно сладко-добродушное лицо казалось сухим и острым, побелевшие костяшки, едва неряшливая прическа и почти полное отсутствие дорогих, аляповатых украшений. Внезапно крикнув на несчастного костюмера, Делакруа шустро последовала в его сторону, схватила за предплечье и куда-то повела. Бора с облегчением выдохнула, поняв, что избежала встречи с раздражённым режиссёром. Начинать без того нервный день столкновением с чертовски нервной мадам – было последним, чего хотелось. Она проскользнула в коридор и поспешно зашла в гримёрку. Как балерине главной роли ей выделили собственную гримёрку, в которой Бора уже успела обосноваться. Это было торжественно. Подогревало собственную значимость. На двери красовалась золотая табличка с её именем – всё до жути официальное, трепетное, будоражащее. И даже так Бора всё равно не до конца могла осознать, что она стала той самой ослепительной балериной на огромной сцене парижской оперы, на которых, будучи ребёнком, смотрела с восхищением, затаив дыхание. Стоило ей прикрыть за собой дверь и посмотреть вперёд – блуждающий взгляд тотчас зацепился за пышный букет на туалетном столике. Бора застыла на месте. Сердце громко и буйно застучало, шумя набатом в ушах. Некоторое время она недоверчиво рассматривала цветы, завёрнутые в белый фетр. Ярко-красные, почти насыщённо-кровавые розы мирно стояли в хрустальной вазе. В отражении зеркала, нечаянно бросив взгляд, Бора рассмотрела собственные сжатые в кулаки руки. Она спустила с губ выдох – долгий, какой-то дрожащий. И двинулась с места. Подошла к столу. Осторожно, боясь повредить – тронула ледяными пальцами один из красных бутонов. Мягкий бархат прошёлся по ладони. У Боры так бешено загрохотало взволнованное сердце, что на мгновение она даже забыла, где находится. Это были просто цветы. В её гримёрке. Просто цветы – которые мог отправить только один определённый человек. Тем более розы. Красные, громоздкие, свежие и пахнущие весной. Подарить такое было в её стиле. Бора ощутила, что у неё загорели уши и щёки. Она прикусила губу, а несуразный трепет разошёлся по телу, концентрируясь где-то пониже живота. Только теперь Бора заметила записку, аккуратно сложенную у вазы. Подцепив бумагу кончиками пальцев она, с мягким шуршанием, развернула записку, переволновавшись ещё сильнее, чем было до. «Сияй, ma petite étoile». Было напечатано каллиграфическим шрифтом. Бора провела большим пальцем по буквами. Теперь Шиён будет называть её по-новому? На лице выступила нечаянная и застенчивая улыбка. Постояв с минуту над цветами, ей в голову очень резко пришла догадка, что, возможно, в театре были не только цветы от неё, но и она сама. Бора растеряно обернулась, будто ждала, что Шиён появится за её спиной с неизменной полуулыбкой на красных – таких же как розы – губах. Но заместо высокой, кошмарно, запретно волнующей мадам – на неё смотрели пустые крючки вешалки. Могла ли Шиён уже приехать? Думала Бора. Возможно, она затерялась в наполненных суетой коридорах, наткнулась на Делакруа или задержалась по ещё какой-то причине. Она так отчаянно пожалела, что не взяла визитку с собой. До дрожи хотелось хотя бы отправить сообщение. И так же, до дрожи, до горячей волны в груди хотелось увидеть её прямо сейчас, перед премьерой, вдохнуть запах вкусных духов и потеряться в нежности её глаз. Бора покраснела ещё гуще и резко встряхнула головой. – Что же со мной такое, – глухим шёпотом вырвалось от неё. Последний месяц от невероятно странных мыслей получалось сбегать, думая об одном лишь балете. Но не теперь. Не тогда, когда в гримёрке пахло цветами, а в ладонь упирался острый угол записки, где Бору вновь – назвали «моя». И следом в её спутанную чувствами голову пришла мысль, что, вполне вероятно, Шиён прислала цветы, потому что не смогла приехать сама. Но Бора поспешно отринула тревогу, потому что, как иначе, ей по-прежнему беззаветно доверяла. Она едва сдержалась от импульса выбежать из гримёрки, направляясь на поиски той, кто так настойчиво волновала сердце. Бора должна быть собранной и равнодушной. Ей нельзя начать бегать по театру, выискивая Шиён, которой вовсе может здесь не быть. Чтобы после так расстроиться, что сосредоточиться не получится никакими разумными доводами. Она ещё раз тронула цветы. Ещё раз взглянула на записку. Если бы Шиён вернулась в Париж – они бы наверняка уже встретились. Потому Бора собиралась танцевать сегодня так, чтобы её сияние стало ярче, чем звёзды.        \        Перед последним прогоном Аарон вытащил Бору на улицу. Вместе с ними увязался Льюис, которого от волнения нехило трясло, почти до зубного стука. Смотря на него, Боре даже становилось немного легче – не одной ей страшно, пусть премьера была не пыткой, а благословением для её карьеры. Выйдя на улицу, Аарон подпёр спиной стену, вытащил из пальто сигареты и закурил, к пачке потянулся Льюис, едва не уронив на мокрую землю. Небо всё ещё было затянуто дождливыми тучами, а холодный ветер пробирался даже через шарф. – Ты будешь? – Аарон вытянул перед Борой раскрытую пачку сигарет. – Я не курю. – И не пьёшь. Твоя жизнь такая скучная! – беззлобно взмолился он. – Чем ты занимаешься вне театра? – Веду здоровую и счастливую жизнь. – Ты не выглядишь счастливой, – встрял Льюис. – И здоровой, – продолжил Аарон. Бора закатила глаза и толкнула смеющегося парня в плечо. – Нападение на главного танцора! Помогите! Следом засмеялся Льюис, и Бора не сдержала крошечной улыбки. На улице нервы не успокаивались. Она смотрела на сигаретный дым и думала про Шиён, что ничуть не помогало оставаться уравновешенной. – Кто прислал тебе цветы? – спросил Аарон, ухмыльнувшись настолько игриво, что его хотелось снова ударить. – Не твоё дело. – Похвались немного, ворчунья. Бора промолчала, отведя взгляд в сторону. Совсем глупо, но она продолжала искать Шиён, никак не способна отделаться от невыносимо взволнованного ощущения. На обочине дороги не нашлось ни единой машины, похожих на те, что она брала в прокат. Несмотря на раннее утро улицы уже были заполнены спешащими прохожими, а из-за двери театра доносился приглушённый шум подготовки к премьере. Льюис громко хмыкнул и тем самым привлёк внимание. – Очевидно же, кто прислал цветы. – О, умолкни, – протянула Бора. Она плотнее укуталась в шарф, сжав плечи, и глубже засунула руки в карманы куртки. Постаралась спрятать предательский румянец, выступивший на лице. Это из-за холода. Конечно, это из-за холода. – Она приедет на премьеру? – спросил Аарон. Бора не ответила. – Не приедет? Поэтому ты такая хмурая? Бора снова не ответила. – Поссорилась со своей девушкой? – Льюис хохотнул. Бора не успела как-то на него возмутиться, покрытая треклятыми мурашками, как Аарон очень грубо толкнул его локтем. – Эй, – раздалось от вмиг ставшего серьёзным Аарона. – Не шути так. Они не встречаются. Просто наша Бора настолько хороша, что умудрилась заставить иностранную богачку в неё вкрашиться. Последнее предложение он сказал с шутливой улыбкой, смотря Боре в глаза, и её это отчего-то совершенно не разозлило. Аарон подмигнул и выбросил окурок в неподалёку стоящую мусорку. – Пошлите. Я не хочу нарваться на очередной нагоняй от Делакруа. Сегодня она на редкость психованная. Когда Бора проходила мимо Аарона, что приоткрыл им дверь, пропуская вперёд, она негромко произнесла: «Спасибо».        \        Ещё утром Юхён отправила сообщение, в котором клятвенно заверяла, что будет сидеть в первых рядах и аплодировать громче всех. Она даже порывалась прийти пораньше, чтобы подбодрить и проследить, как бы исхудавшая за пару недель подруга не упала в обморок. Но в царящем хаосе театре совершенно не было времени для отвлечённых встреч. Благодаря щедрому вложению спонсоров Делакруа прикрутила для премьеры какие-то новые технологии, с которыми никак не могли разобраться декораторы. Постоянно мигал цвет и тормозила музыка, из-за чего прогон постоянно срывался и приходилось начинать сначала. Всеобщие переживания остро ощущались в воздухе. Бора снова и снова разминалась, встряхивала руками, ногами, всем телом, лишь бы отогнать то невыносимое щекотное волнение. Не точно такое же, какое она чувствовала из-за пришедших цветов или от приближения их встречи. То волнение, из-за премьеры, доходило почти до тошноты, до звона в ушах. С каждым часом ей становилось всё хуже. Потому она раз за разом повторяла хореографию, только бы убедиться, что она взаправду готова. – Как ты остаёшься таким спокойным? – утомлённо спросила Бора у Аарона, пока они, ожидая, когда всё починят, сидели на полу недалеко от сцены, прислонившись к стене. – Я просто хорошо это скрываю, – улыбнулся он. – Это не мой первый выход на сцену. Со временем я привык, что премьера постоянно сопровождается вот… таким. Бора следила, как преступно невозмутимая хореограф кружила вокруг Элизабетт (которой досталась роль главной антагонистки балета), о чём-то ей говоря. На сцене ежесекундно мельтешил ворох разноцветной ткани, а техники, увешанные наушниками, щепетильно проверяли целостность аппаратуры. Вокруг было слишком много людей. Отовсюду раздавались голоса. Бора погрузилась в какой-то удушающий, плотный вакуум, прижав колени к груди. День длился чересчур долго. Начало балета только вечером. И билеты были раскуплены за неделю. Репутация режиссёра и хореографа шли вперёд них, привлекая внимание. Бора знала, что зал будет полон. Весь огромный, величественный зал оперы Бастилии будет заполнен под завязку, и каждый из них – увидит её в главной роли. Ожидание было худшей частью. Ко всему она ждала не только премьеры, но и Шиён. И это чувство её выворачивало изнутри. Даже свою лучшую и единственную подругу не хотелось увидеть так же сильно, как едва знакомую и таинственную мадам, с которой Бора в сумме провела не больше десяти часов. Из-за подготовки – на радость сумасбродному сердцу – времени на то, чтобы погружаться во все эти странные эмоции не оставалось. И Бора смогла выдохнуть лишь в тот момент, когда на улицу напустилась вечерняя тьма, а она сидела под руками гримёра, усердно наносящей румяна на её бледное лицо. Вся техника была готова. Кое-как, но они разобрались, настроили, облегчённо выдохнули. Делакруа по-прежнему глядела на всех с укоризненным недоверием, словно каждый из труппы так и норовил испортить её постановку. Она несколько раз заглянула к Боре в гримёрку, проверяя, как она, и убедившись, что главная балерина на месте и в порядке, ускакала донимать Аарона (успевшего покурить раз двадцать) и трясущийся кордебалет. Перед вторым актом Боре предстоит перегримироваться и сменить костюм. С воздушного и наивного, белоснежного, полупрозрачного – на мрачный и тёмный, намеренно разорванный и пугающе-неряшливый, чтобы выказать одеждой, какой разбитой и потерянной стала её героиня. Сейчас Бора сидела перед зеркалом, оставленная гримёром, с белоснежным и невинным лицом. Пышные цветы всё ещё громоздились на углу туалетного столика. Бора вновь тронула бутоны – и как-то совсем резко и бездумно отчаянно захотела подержать Шиён за руку. В её голове полный бардак. Бора покрутилась перед зеркалом, разглаживая невидимые складки на облегающем костюме. За дверью гримёрки она слышала взволнованный гам и топот. Перед премьерой всегда так? В прошлые разы, когда она ещё была в рядах кордебалета, не получалось вспомнить подобной же суеты. Так будет каждое выступление? Ей придётся на протяжении всего сезона сгорать от нетерпения и страхов оплошать? Бора проверила телефон. Пришло сообщение от Юхён – она уже приехала, толпится в холле, называет всё «офигеть, как грандиозно». Где-то в той толпе могла оказаться Шиён? Получиться ли у неё до начала постановки заглянуть сюда? Боре очень хотелось увидеть её до – и обязательно увидеть после. Но вместо неё в гримёрку то и дело захаживал Аарон, зачем-то таская за собой других танцоров, хвалился костюмом, что хорошо на нём сидел, и, кажется (Бора не до конца уверена), умудрился где-то найти выпивку. Несколько раз Бора цепляла взглядом Амелию и Вивьен, одетых в одинаковые костюмы кордебалета. Это было совсем непривычно. Пару месяцев назад они вместе стояли поодаль сцены, что-то горячо обсуждая, а теперь Бора, чувствуя кошмарное давление, сидела в своей собственной гримёрке, и её обсуждала вся труппа. Когда Шиён уехала, прекратив расхаживать по театру, как хозяйка всего сущего, слухи постепенно испарились, изредка всплывая в дружеских разговорах. Может быть все всё ещё были уверены, что она получила роль через постель, но даже так – её признали, и её талант, и её усердие. Бора больше не была обыкновенной безликой балериной. И таковой её сделала Шиён. И мысль, что кто-то, возможно, когда-то, однажды переспал с ней, чтобы получить что-то взамен, нешуточно колыхала внутри неприятный огонь. Но Шиён ведь не такая, да? Она… Бора не знает, какая, но знает, что не – такая. В театре, вместо того, чтобы называть её «мадам Ли», или «главный спонсор Делакруа», её, в разговорах, называли: «девушка Боры». Что со временем так намертво прикипело, что даже совместными усилиями Боры и Аарона не избавиться. И. Бора пробовала эти слова на языке, не понимая, как к ним относиться. Ей точно не было неприятно. И она точно не злилась. Она… взволнованно отворачивалась, бросая резкий ответ, и ничего сверху нужного не рассказывала. За всеми мыслями подошло к концу время ожидания. Бору позвали на сцену. Она глубоко вдохнула – и вышла из гримёрки.        \        Свет софитов был очень ярким.        \        Когда тяжелый занавес рухнул на сцену, а аплодисменты продолжали грохотать даже после прощального поклона – кто-то, наверное, Аарон, втянул всех стоящих рядом в несуразные медвежьи объятия, и приглушённо, но отчаянно радостно что-то тараторил. У Боры невыносимо сильно билось смятённое сердце. Она ощущала, как улыбается, но совсем не ощущала собственных ног. Пытаясь отдышаться, она была втиснута в плотные, почти удушающие совместные объятия, слушая, как над головой проносятся взволнованные и донельзя довольные выкрики. «Мы так хорошо справились!». «Это было невероятно». «Как же мы молодцы!». «Вы видели, как правдоподобно я плакал?». «Наконец-то мы завершили премьеру!». – Мы закончили, – тихонько прохрипела Бора, отходя на несколько шагов от труппы. Её потряхивало, всё никак не получалось успокоиться. Аарон улыбался во весь рот, и хлопнул Бору по плечу, не забыв добавить до одури искреннее: «хорошая работа!». Пока Бора, прибывая в одурманенном трансе, пялилась на лица других танцоров, спешно моргая, из ниоткуда появилась Делакруа, с такой довольной, льстивой улыбкой, что напряжение почти испарилось. Режиссёр несколько раз хлопнула в ладоши и, подойдя к Боре, приобняла её за плечи. – Все вы были изумительны! – сказала она. – Теперь быстро переодевайтесь, нас ждёт наполненный благодарностями вечер. Загрохотали радостные голоса. Боре понадобилось несколько лишних мгновений, чтобы вконец осознать, что всё – завершилось. Она справилась. Она была настолько ослепительной, что у Делакруа на дне зрачков засело удивление, а Аарон – даже Элизабетт – всё не затыкались в своих комплиментах. Ведомая толпой, она, вместе с труппой, вышла из закулисья, оказавшись в заполненном коридоре. Несколько шагов в правильном направлении, и вот уже Бора в собственной гримёрке, громко захлопывает дверь. Стоило ей плюхнуться на стул возле туалетного столика – на неё хлынул такой поток горячённых мурашек, что вновь закружилась голова. Два часа представления пролетели одним туманным мигом. И даже так Бора могла вспомнить каждую секунду, каждое движение и каждую эмоцию на лице. Смотря в своё отражение, она по-дурацки улыбалась, кусая внутреннюю сторону щеки. Её страхи, на проверку, оказались совершенно напрасными. Она не совершила ни единой ошибки, танцуя под вниманием тысячи глаз. Ослепительные софиты нежданно слепили зрение, отчего разглядеть собравшихся в зале людей оказалось невозможным. И всё, что было, это музыка оркестра, трагичная история в голове и изящный танец на пуантах. Бора чувствовала себя радостной и освобождённой. Стаскивая с тела обтягивающий костюм, её руки всё ещё дрожали, но дрожь ничуть не волнением или страхами, дрожь, как бурлящее внутри ощущение кошмарной гордости. По обыкновению Делакруа после премьеры вознамерилась провести очередной приём, и Бора знала, что её там ждут, знала, какое внимание привлечет, и это не просто подогревало её разбушевавшееся самомнение, а отчётливо прожигало меж ребёр. Бора уселась обратно на стул. Сделала глубокий вдох, после медленный выдох. В ладонях начало колоть, как от слабого заряда электричеством. За спиной – взаправду – будто виделись огромные крылья. Лёгкость тела пьянила, как и идеально проведённая премьера. Она пялилась в своё отражение, возбуждённое, трепещущее, наблюдая, каким безумным блеском сверкали глаза. Бора решила не смывать грим. Вместо этого лишь продолжала глядеть на себя, думая обо всём, что случилось за последние два часа. Внезапно раздался стук в дверь. – Да? – отозвалась Бора. Наверное, она слишком долго засиделась, и поэтому её пришли поторопить. Она самозабвенно считала, что к ней попросту заглянули, лишь бы напомнить, что собравшаяся труппа ждёт её. Бора вовсе не повернулась лицом к двери. Ждала, когда по ту сторону прозвучит знакомый голос – и совсем, совершенно и никак не ожидала, что дверь тихо приоткроется, и в гримёрке покажется знакомое лицо. Той, о ком она, в взволнованном счастье, преступно позабыла. Бора лениво скользнула по силуэту в зеркале, и её горячее сердце на целую секунду перестало жить. – К тебе можно? – акцент, бархат тихого голоса. На стуле Бора развернулась настолько спешно, что едва не сломала ножки, яростно скрипя ими об пол. Подорвалась с места и застыла, впустую вдыхая ртом сладковатый и душный воздух гримёрки. Ей в ответ смотрели подёрнутые лукавым весельём тёмные глаза. – Ты приехала, – единственное, в чём нашлась Бора. – Я приехала, – ответила Шиён, улыбнувшись. От её улыбки у Боры болезненно стянуло в лёгких. – Я пообещала, не так ли? – Да. Здравствуй, – порывистым, смущённым выдохом. – Здравствуй. Мягкой поступью Шиён приблизилась, не настолько, чтобы было возможно ощутить запах её духов, но настолько, чтобы у Боры выступили на руках мурашки, а громыхающее сердце застряло где-то в глотке. Бора смотрела на неё жадно, почти до неприличия. В ответ чужие карие глаза смотрели с привычной безмятежностью, но полуулыбка на бледных губах, едва выкрашенных в красный, читалась и в глазах тоже. – Спасибо за цветы, – следом выдохнула Бора. Шиён бросила взгляд в сторону, подмечая букет алых роз. – Пожалуйста. – Ты… – Бора сглотнула. Треклятое волнение. Когда она от него избавится, чтобы общаться, как нормальный человек. – Как давно ты приехала? – Не переживай, я застала твоё выступление. Правда, из-за того, что мой рейс задержали, я пропустила начало, – Шиён говорила медленно и вдумчиво, словно за прошедший месяц успела подзабыть французский. Повинуясь направлению взгляда – она сделала несколько шагов вперёд, ещё сильнее сократив между ними расстояние, и подошла к цветам. У Боры вновь начались проблемы с дыханием. Она выдохнула, но забыла вдохнуть, будто лёгкие затвердели. На мгновение ей показалось, что прямо сейчас, вот прямо тут Шиён решила подойти именно к ней, приблизиться к ней, а не к красочному букету. И что, подойдя ближе, Шиён её коснётся – точно так же, как касалась пышных бутонов. Но Шиён была увлечена цветами. Бора ощутила гадкое разочарование, и поспешила это чувство прогнать. Она осторожно повернула голову, чтобы посмотреть на Шиён. Несколько спешных секунд, в которых правильно будет помолчать. Ими Бора воспользовалась, чтобы перевести дыхание и – как же иначе – полюбоваться точёным профилем безбожно волнующей мадам. Шиён едва хмурилась и проверяла цветы, как если бы только сейчас планировала их подарить. Корни её осветлённых волос отрасли, прочерчивая тёмную полосу на макушке. Ворот пальто некрасиво топорщился, а заместо привычных высоких каблуков были обыкновенные ботинки, запачканные дождём. Сразу после самолёта Шиён пришла в театра. И выглядела чуть помятой, не такой, какой Бора привыкла. В груди начало щемить совсем некстати нежное чувство. – В следующий раз я подарю тебе пионы, – резюмировала Шиён, подняв глаза на Бору. «Следующий раз» – очень затеплился внутри. – Чем тебе не угодили розы? – прорываясь сквозь кошмарный трепет спросила Бора. Ей удалось оставить голос ровным и даже чуть подразнивающим. Не иначе, как чудо. – Недостаточно красивы. Всё то же чудо помогло Боре прикусить внутреннюю сторону щеки, а не нижнюю губу. Если для Шиён эти розы были недостаточно красивы для неё, для Боры, то… Какой же она была в её глазах? Повисла тишина. Ничуть не напряженная. В молчании Шиён приподняла краешек губ, кажущимися обветренными, и вновь сделала шаг – на этот раз к Боре. Она смотрела на неё сверху вниз. Даже без каблуков она была кошмарно высокой. Или же Бора возле неё ощущала себя до того хрупкой и крошечной, что готова была распасться на осколки. Вблизи Бора рассмотрела, что чужая кожа чуть посерела, а ключицы, виднеющиеся из-под расстёгнутой рубашки, были горазды прорезать насквозь. – Ты выглядишь уставшей, – тихонечко сказала Бора. – Перелёт был очень долгим. – Да? – недоверчиво протянула она. – Да, – её голос прозвучал по-кошачьи, таким нежным, приглушённым, зазывным. Иногда казалось, что её голос заползал под кожу, стучал по костям, и так, так горячо опускался к бёдрам, что единственное, что оставалось – томлено терпеть обжигающую дрожь. Рука Шиён взметнулась вверх. И застыла. В считанных сантиметрах от лица Боры. Словно бы дотронуться её означало обжечься. И Бора, что недопустимо сильно тосковала по присутствию таинственной мадам, что временами (правда изредка) снилась ей во снах – почти оскорбилась. Почему Шиён прекратила её касаться? Почему Бору вообще такое волновало? Этому нет ни одной приличной причины. Одно смущение и безрассудство. Потому. Бора, всё ещё взбудораженная прекрасно прошедшей премьерой, ко всему взволнованная тем, что Шиён здесь, рядом, не нашла ничего лучше, кроме как. Примкнуть к её раскрытой мягкой ладони щекой. Прежде чем закрыть веки Бора уловила, как в глазах напротив мелькнуло замешательство. Рука на миг дрогнула. И не отнялась от лица. С ног до пят прошла уже привычна жаркая дрожь. Мурашки затанцевали на шее. Бора плотнее уткнулась в ладонь Шиён, боясь вновь на неё посмотреть. Её кожа была прохладной. Но даже она не остужала румяных щёк. И так, застывшими, они стояли посреди гримёрки; цветы, зеркало, неряшливо брошенное платье, приглушённый шум через закрытую дверь. Бора вдыхала запах дорогих духов, совсем потерянная, ужасающе шумно растерзанная тем, чему никак не найдёт определения. – Ты была неподражаема на сцене, – послышался тихий голос. Шиён сорвалась на шёпот – и Бора никак не понимала, рада этому или кошмарно боится. – Тебе понравилось? – Бора спросила очередную глупость. Ожидая ответа, она почувствовала нежное касание к лицу. Шиён провела большим пальцем чуть ниже века. Её горячее дыхание обожгло кончик носа. Бора неволей вздрогнула – и в этот же самый момент Шиён так поспешно одёрнула руку, что Бора едва не рухнула, потеряв опору. – Что? – одним лишь дыханием вытолкнула из себя Бора. Она медленно приоткрыла глаза. У Шиён светлые, спутанные ветром волосы были забраны назад. И когда Бора скользнула по ней взглядом – увидела, что кончики ушей покраснели. Это её поразило столь сильно, что она ненароком приоткрыла рот, и точно так же ненароком произнесла: – Ты… смутилась? – С чего бы? – и Шиён сделала настолько непричастный вид, что ей можно было бы с лёгкостью поверить. Возможно, она чересчур замёрзла на улице, – пронеслось догадкой в голове. Действительно, с чего бы Шиён смущаться? Из-за того, что она коснулась невинным жестом едва знакомой балерины? До чего же самоуверенное предположение. Теперь Бора ощутила себя неловко. Она втянула побольше воздуха в слипшиеся лёгкие и, как ни в чём не бывало, поспешила перевести тему. – Спустимся вниз? Делакруа устроила вечеринку в честь премьеры. – И ты хочешь туда пойти? – Будет странно, если я не приду. – Хочешь сказать, у меня не получится убедить тебя сбежать вместе? – с усмешкой спросила Шиён. Её тон был игривым и почти издевательским, но даже так от её слов что-то шумно перевернулось в желудке. Боре ничего не осталось, как ответить донельзя честно. – Получится. И снова, осознанно – она насаживается на крючок, барахтается в какой-то совершенно непонятной игре. Не зазорно назвать это флиртом, но… Между ними? Зачем? К чему флирту взяться? У Боры безбожно зажгло уши, как при лихорадке. – В таком случае, – и вновь на лице Шиён хитрая, кошачья улыбка. – Я могу побыть твой парой на приёме Жюли? Понадобились все усилия, чтобы не цокнуть языком. Бора видела искры веселья в глазах Шиён. И она даже почти ответила, с точно таким же оттенком игривости, но вовремя осеклась. Играть в странные игры на условиях Шиён – значит заранее проиграть. – Хорошо, пойдём. Бора двинулась первой, не забыв между делом задеть чужую ладонь. Шиён была до того непонятной, до того космически не такой, как другие, что Боре до одури хотелось узнать её получше, чтобы понимать, откуда в ней невозможная безмятежность, сводящие с ума улыбки и взгляды карих глаз, и о чём, чёрт побери, она думает, затевая подобные проделки. Но на самом деле было бы неплохо для начала разобраться, что Бора к ней чувствует. Помимо того, что очень сильно хочет её обнять.        \        Бора ощущала тепло руки Шиён, скользящей по её пояснице, когда они – вместе – спустились по широкой лестнице. Пальцы Шиён едва касались ткани блузы на спине. Прикосновение было едва ощутимым; лёгким; ненавязчивым. Но даже так у Боры затрепетало сердце, а щёки тронул предательский румянец. Под слоем белого грима никто не заметит её смущение. Понимание этого помогало немного успокоиться. Зал, золотой, хрустальный, бежево-царский, был заполнен голосами, смехом и звоном бокалов. Здесь было настолько много людей, что создавалось впечатление, будто бы в гримёрке она провела по меньше мере два часа. Воздух был тяжелым и душным от ароматов вина. Наверное, всё из-за жара – исходящего изнутри. Ладонь Шиён на её теле. Правильно и по-своему необходимо. Она чувствовала близость Шиён, её ровное дыхание, её едва уловимое движение рядом. Это настолько конкретно ударяло по голове – что Бора, тщетно восстанавливая дыхание, вдыхала полной грудью знакомый запах духов, и отчаянно хотела примкнуть в Шиён ещё ближе, встать на носочки, дотянуться до лица и… – Почему ты застыла? – послышался тихий голос сверху. Бора прикусила губу и кинула вороватый взгляд на Шиён. – Растерялась, – искренне прошептала она в ответ. – Что мне нужно делать на этом приёме?.. – Тоже самое, что обычно. Пойдём найдём Жюли. Мне следует её поприветствовать. Издали были слышны щелчки фотокамер. Вспышки, хлопки, яркий потолочный свет. Всюду было чересчур много всего, и то, что Шиён шла бок о бок с ней, туманило рассудок сильнее прочего. Бора представила, что Делакруа, по давней привычке, схватит её за предплечье и начнёт что-то громогласно говорить, и от этой фантазии стало совсем неприятно. После прекрасно проведённой премьеры, к которой Бора готовилась и не щадила себя, единственное, чего по-настоящему хотелось, так это получше рассмотреть восхищённый блеск в кошачьих глазах Шиён, и выслушать именно от неё всякие смущающие комплименты. На удачу Боры – Делакруа отыскать не удалось. Первым их поймал Аарон, вынырнувший из толпы с бокалом вина в ладони, весь прилизанный, в сценическом костюме, улыбчивый и пьяный. – Мадам Ли! – ошарашено заголосил он и неуклюже поклонился. Шиён удостоила парня полумягкой усмешкой. Она не убрала руки с поясницы Боры. Только переместила повыше – медленно, щекотно. Бора попыталась сместить фокус глаз на краснощёкого Аарона, но у неё это, как же иначе, получалось отвратительно плохо. Отчего Шиён настолько жестоко влияет на её внутренние органы? Болит сердце, колют лёгкие, сводит желудок. – Здравствуй, Аарон, – сказала Шиён. Парень от удивления округлил глаза, после чего весело рассмеялся. – Какая честь, что вы помните моё имя. Бора, – он отсалютовал наполовину осушённым бокалом, – хорошего тебе вечера. Было видно (по блеску ребяческих глаз), что Аарон совершенно точно не хотел уходить. Он намеренно прошёлся оценивающим взглядом по Боре, следом по Шиён, словно прочерчивал между ними линию, ставшую слишком короткой. Но ничего не сказал, лишь улыбка заиграла на его шкодливом лице. Боре удалось выпроводить его подальше взглядом – напористым и бескомпромиссным. Конечно, пьяный напарник по танцу мог ляпнуть несусветную глупость, но прекрасно знал, что за очередную неуместную шутку Бора вполне могла бы вырвать ему язык. Ко всему её немного – капельку, чуточку, безосновательно – застигло уже знакомое единожды чувство, отдалённо напоминающее ревность. Потому что… Эй! Шиён запомнила имя Аарона потому что она вежливая и социально адаптированная, и относится к людям хорошо, или потому что Бора – не настолько важная и особенная, как себе нафантазировала? Мыслей было много и внезапно много. Бора за ними не поспевала. Следующая встреча произошла не на её удачу. Только стоило Аарону развернуться, покачивая бёдрами, из всё той же толпы, внезапно, показалась макушка высокой подруги. – Твою мать, – очень, очень тихо прошипела Бора, встретившись глазами с Юхён. Вот она уж точно ляпнет непомерную тупость, от которой можно будет только провалиться сквозь землю. Бора уловила смешливую озадаченность на лице Шиён, прежде чем её втянули в крепкие объятия. Юхён с разгона накинулась на Бору, сгребла в длинные руки, и оторвала её от Шиён. Ладонь с поясницы пропала. Юхён надрывно заговорила прямо на ухо, обжигая горячим дыханием: – Такая ты охрененная! Бора, ты просто монстр в пуантах! Я, пока смотрела, чуть не обрыдалась вся! Красотка. Напоследок Юхён смазано чмокнула Бору куда-то в висок и рывком отстранилась, оставив Бору отупело моргать посреди золотого зала. – Спасибо, Юхён, – с нечаянной улыбкой отозвалось от неё. – Сегодня определённо надо выпить! – Я не пью. – Надо! – по слогам повторила Юхён. Она казалась солнечным солнцем, одетая в красивое платье, но чуть взъерошенная недавними объятиями. В груди теплилось что-то чертовски приятное, когда Бора смотрела на неё. Подруге она была так благодарна, что даже захотела её снова обнять, сильнее взлохматить, шлёпнуть по открытому одеждой бедру. Когда Юхён сделала шаг поближе и схватила Бору за руку, только тогда – она подняла взгляд повыше и заметила ту, которую от переизбытка эмоций ухитрилась проигнорировать. – Ох, – с приходящим осознанием вырвалось от Юхён, что вмиг стала какой-то слишком перевозбуждённой. – А, да, – Бора полубоком обернулась на Шиён, – познакомься, эм, это… – О, да, да, я знаю, – Юхён плохо сдерживала улыбку. – Здрасте. Ты… Вы… Я! Юхён. Подруга Боры! Приятно познакомиться, мадам. На лице застывшей позади Шиён не отсвечивались никакие явные эмоции. Она смотрела безмятежно, с присущей ей ленивой хитростью, ничуть не удивлённая возникшему переполоху. Боре заранее стало кошмарно стыдно. Почти захотелось надавить на ногу Юхён, принуждая заткнуться уже сейчас, но они были посреди зала, посреди толпы, под камерами и под въедливыми взглядами. – Разделяю ваши чувства, Юхён. Мне тоже приятно с вами познакомиться, – немного помедлив, всё-таки ответила Шиён. Юхён было потянулась вперёд, в надежде пожать чужую руку, но Шиён (когда успела) уже запрятала ладони в карманы пальто. – Я про вас многое слышала. Наконец-то смогла увидеть вживую! – а Юхён всё продолжала и продолжала копать им с Борой совместную могилу. – Правда? – тон её голоса стал заинтересованным. – И что именно вы обо мне слышали? – А… – Юхён нервно забегала глазами. Бора состроила такую недовольную гримасу, что была благодарна тому, что Шиён стоит позади. – Пошли найдём мадам Делакруа, – потребовала Бора и схватилась пальцами за ткань пальто на локте. Потянула Шиён к себе. И Шиён подалась. Один небольшой шажочек – и вот они вновь близко друг к другу. Выражение лица Юхён она предпочла не замечать. – Разве правильно бросать твою подругу? – голос Шиён звучал мягко. Она быстро вынула руку из кармана и, потянувшись к Боре, осторожно, но настойчиво переплела их пальцы. Бора чуть не откусила свой язык. – М, да. Я-я с ней потом… поболтаю. – Бросайте меня на здоровье! – хихикнув, Юхён поспешно скрылась из поля зрения, но Бора была уверена, да что там, она была готова поклясться, что Юхён заняла где-то неподалёку удобную позицию наблюдения. Наверняка вместе с Аароном. Бора почти мученически застонала. Неужели их отношения (у них вообще есть отношения?) с Шиён настолько выбиваются из общей картинки этого приёма и всего мироздания, что за ними столь увлекательно следить? В любом случае, Шиён взяла её за руку. И сплела их пальцы. И касалась влажной от нервов ладони Боры своей чуть прохладной. – Она тебе не понравилась? – спросила Бора, просто чтобы разрядить обстановку и отвлечься. – Твоя подруга? Она должна мне понравится? Неспешно, взявшись за руки, они шли по залу, и где-то – всегда позади – раздавались щелчки фотокамер. Бора подумала о том, что, возможно, их с Шиён фотография попадёт в статью. Возможно в скандальную. Возможно дойдёт даже до Кореи. Совсем неправильно, что эта мысль ей очень и очень понравилась. Не только же Шиён целоваться со всякими красивыми актрисами на вечеринках. Интересно, а Бору – Шиён тоже поцелует? – С тобой всё хорошо? Вжавшись одеревеневшими ногами в мраморный пол Бора резко застыла, ненароком – и очень истерично – выдрав свою ладонь из касания с другой ладонью. Шиён подошла ближе и наклонилась так, что, при желании, могла бы тронуть своими бледно-красными и пухлыми губами нагримированную белую щёку. – Да, извини, – выдохнула Бора, страшась поднять головы. Что за мысли?! В какой момент – она слетела с катушек?! Не хватало из-за своей внезапной тупости испортить долгожданную встречу с ней. – Не извиняйся, – голос Шиён всё ещё звучал мягким. Запах её духов всё ещё будоражил сердце. Тяжесть внизу живота, казалось, поселилась там навечно. Бора ощутила касание к своему лбу. Она вздрогнула, но не сбросила чужую руку. – Ты горишь. Тебе стало плохо? – М. Немного, – да, много, из-за тебя. – Вся эта духота и… шум. И – ты. У меня в полнейшем и безумном беспорядке собственные мысли. Как у тебя удаётся доводить меня до такого простым лишь присутствием и невинным касанием руки? – Сегодня был насыщенный день, mon bijou, – от этого прозвища Бора была готова стыдливо захныкать. – Ты несомненно устала. Как думаешь, это подходящий момент, чтобы сбежать вместе со мной? Её тихий, рычащий французский, звучащий её голосом романтической пьесой, неприличной, но горячей, той, от которой у тебя бешенно-бешенно тарабанит в груди. Бора не успела сказать ни слова главному режиссёру, не успела перекинуться парой слов с труппой, познакомиться с кем-то новым, получить кое-как связи, она не успела даже осознать, кто она и кем стала, после того, как упал занавес, и всё это – разговоры, знакомство, осознание: были ничем. Бора видела собственное отражение в глазах Шиён, и видела в её глазах то, кем она стала. Кем-то доселе неизведанной и прекрасной. Поэтому у неё не оставалось ничего, кроме того, чтобы ответить: – Давай сбежим. Шиён одарила её ласковой улыбкой, снова взяла за руку и потянула прочь из толпы, куда-то, где они смогут побыть наедине.        \        Бора полубегом забралась по мраморным ступеням театра на второй этаж, чтобы захватить куртку из гримёрки, и, на ходу надевая её, поспешно спустилась обратно. Шиён привычно дожидалась на улице, привалившись к резной колонне. В полумраке осеннего вечера она казалась ещё более полупрозрачной, измятой и очень тихой. Она курила. Не держала в ладонях телефон. Лишь выдыхала белёсый дым в потемневшее небо, и её тёмное пальто сливалось с тьмой вокруг. Несмотря на яркие огни Парижа, всполохи вывесок, мчащиеся машины – Шиён каким-то образом смогла окунуться в черноту, едва там не потерявшись. У Боры металось сердце. Дыхание частое и поверхностное после пробежки, Шиён напротив неё – какая-то чересчур другая, и клеймом её касание пульсирует на талии. Бора укуталась в куртку. Подставила лицо холодному ветру, надеясь, что осень охладит её кошмарно зарумяненные щеки. – Пойдём? – обернувшись, спросила Шиён, на лице её замаячила улыбка. Бора по-глупому замялась в плечах и нерасторопно кивнула. Рядом с ней не хочется быть смущённой школьницей, но иначе не получается. Так и норовило разорвать изнутри щекотное и невыносимое чувство. Выкинув сигарету, Шиён в приглашающем жесте протянула руку. На пальцах не было колец. Беззащитный бледно-розовый на ногтях. Только теперь Бора позволила себе долю секунды на то, чтобы рассмотреть чужую ладонь. Чтобы тотчас повестись на приглашение и сомкнуть вокруг её ладони – ладонь свою. Очень приятное ощущение. – Ты… весь день сегодня, – смущённо пробубнила Бора. – Что весь день? – Руки. – Mon bijou, ты в любой момент можешь уйти. Весь ужас в том, что Бора не хотела уходить. И когда Шиён – вновь – переплела их пальцы, с головы до ног прошла жаркая дрожь. Бора жалела, что не захватила шарф. Ей некуда спрятать лицо. Поэтому всё, что оставалось, укрывать смущение в невысоком вороте куртки или в попытках опустить лицо пониже да запрятаться в тени улиц. – Куда мы идём? – тихонько спросила Бора, поглядывая наверх, на Шиён, через уголок глаза. Бегло и скрытно, боясь быть пойманной врасплох. Её так мучительно трясло от волнения. – Не знаю, – Шиён перешла на корейский, голос звучал бесцветным и спокойным. – Куда ты хочешь пойти? «С тобой куда угодно. Если ты продолжишь держать мою руку». Бора задевала локтем предплечье Шиён, пока они шли, близко, почти вплотную. Рядом сновали прохожие, под ботинками хрустели опавшие листья, свет жёлтых фонарей затапливал глаза. На миг Боре стало любопытно: выглядят ли они, сейчас, вот так вот на прогулке, как очередная парижская парочка? – Пошли просто вперёд, – выдохнула она, едва не запутавшись в словах. Когда эти мысли прекратят насиловать голову! Без того физически тяжело идти под боком у Шиён, касаясь её ладони, чувствовать слабый запах табака с её пальто, ощущать тепло от её тела… Бора больно укусила нижнюю губу, и неосознанно сжала ладонь Шиён в своей ладони. Резко и сильно. Слишком сильно. – Что-то не так? – Шиён слегка наклонилась к Боре, замедлив шаг. Её короткие волосы мягко соскользнули с ворота, прикрыв правое веко. – Если хочешь, то мы можем зайти на поздний ужин. – Нет. Нет! Всё нормально, – Бора закивала головой и натянула улыбку на лицо. «Надеюсь, я не выгляжу самой настоящей тупицей». – Я… Просто… Эм. – Ты просто – что? – её лицо оставалось равнодушным, но игривые искры засветились в карих глазах. – Я волнуюсь рядом с тобой, – выпалила Бора. Лицо было настолько горячим, что не на шутку жгло уши. – То есть! Мне… непривычно. Просто так идти с кем-то за руку. Просто так – потому что между ними ничего нет, кроме безвозмездной помощи со стороны Шиён. Просто так – потому что Бора чувствует к ней одну лишь только невинную благодарность, и какая разница, что нечаянно залипает на её губы? И просто так – потому что это лишь встреча после долгой разлуки. Поэтому они держатся за руки. Поэтому Бора, пусть безбожно взбудоражена проведённой постановкой, пусть у неё ноют ноги и мерзко сосёт в желудке, не может перестать нервничать. – Хорошо, – всем тем же хриплым спокойствием раздалось от Шиён. И после она отпустила руку Боры. Мягко выпуталась из касания сплетённых пальцев и тут же спрятала ладонь в карман. Боре стало настолько холодно, что она вздрогнула от мурашек. – Это было необязательно, – обиженным шёпотом проворчала она. – Ты что-то сказала? – Нет. Теперь не получалось идти так же близко, как прежде. Бора запустила и собственные руки в большие карманы куртки, подняла к шеи плечи, как-то взъерошилась, подобной оперившейся птице. О чём думает эта странная мадам? Почему делает то, что делает? Для неё совершенно нормально весь приём прижиматься непристойно близко и трогать за хрупкую талию, чтобы после запросто отпустить руку и идти, молчать? Не было причин на неё злиться или обижаться. Потому что Шиён – это Шиён. Она была такой с первой встречи. А Боре следовало поменьше думать. Бора расправила спину, сделала уверенным шаг, несколько раз взглянула наверх, чтобы поймать выбеленный силуэт затихшего лица. У Шиён полусонный взгляд, блики фонарного света в радужках, заострённые скулы, как мрамор, и она выглядела безбожно замученной. Бора привыкла к её дразнящим улыбкам и к тяжелому, плотному взгляду. Возможно, перелёт был куда утомительнее, чем показалось вначале. Возможно, Шиён истратила последние силы на приёме. И – совсем не возможно – Боре её молчание не было в тягость. Оно было правильным и нужным. Потому что когда она рядом даже молчания достаточно. Бора говорила сама: – Ты бы видела, каким был зал, – нетерпеливо начала она. – Свет, похожий на золото, всё сияло, даже кулисы, которые всегда серые, выглядели совсем другими. И было так много людей! Я не могла хорошо увидеть их лица, но всё равно чувствовала их взгляды. Это совсем иначе. Не так, когда я танцевала в кордебалете. Там все смотрели только на меня. Бора повернулась, чтобы проверить, слушают ли её – и наткнулась на взаимный взгляд. – Я очень волновалась. С самого утра. Я… даже думала о том, чтобы написать тебе что-то. – Я бы помогла тебе не волноваться? – всё на том же корейском спросила Шиён. – Не знаю, – она закусила внутреннюю сторону щеки, принялась рассматривать ботинки и хрустящую под ними листву. – Наверное? Мне… То есть. Я боялась, что ты не приедешь. – Я дала тебе обещание, mon bijou. – Знаю. – Почему ты не позвонила? – Ну… – стушевалась Бора. – Ты занятая. Не хотелось тебя отвлекать. – Ты никогда не будешь меня отвлекать. Говорила Шиён по-своему буднично, негромко, искренне, и от этого, наверное, Боре и становилось так плохо. «Обязательно тебе быть такой? Говорить такие вещи? Я ведь могу понять неправильно». В попытке отвлечься Бора продолжила рассказывать про постановку. Ей было важно поделиться всем – с Шиён. Словно без этого – она не сумеет дальше жить. – Это было непривычно: я всегда чувствовала себя уверенно в балете, но когда первый раз вышла соло, не было того привычного ощущения стабильности, что всегда даёт кордебалет. Я была одна, и хотя всё было выучено, в тот момент казалось, что сцена – это что-то совсем другое. Но когда музыка начала играть, я вдруг поняла, что не могу остановиться, что мои ноги сами идут туда, куда нужно, и это было невероятно. Она говорила. – Был момент, когда я почти забыла, где я нахожусь. Вроде бы сцена была знакомой, но в какой-то момент она стала чем-то совершенно новым. А когда первый акт закончился, я даже не поняла, как это произошло. Всё слилось. Я могла чувствовать, как было напряжено тело, но, что странно, я совсем не вымоталась. Я продолжала думать о том, как сделать следующий шаг, следующий разворот, и не о том, что происходит в зале. Но всё равно это ощущение, когда ты понимаешь, что всем вокруг ты интересна – оно не покидает. И говорила. – Когда я танцевала кульминационный момент, я чувствовала, как… Барьер, внутри меня, сходит. Я перестала бояться, знаешь?.. Что могу обложаться. И подвести мадам Делакруа, нашего хореографа или тебя. Говорила. – В зале, когда балет подходил к концу, наступила такая тишина, что мне показалось, будто все замерили и только ждали того, как я сделаю следующий шаг. И мне казалось, что я в какой-то момент стану сама воздухом. Это было одновременно тяжело и освобождающе. А после сказала: – Я рада, что ты здесь. У Боры раскрасневшиеся, не из-за смущения, щёки, азартом блестели глаза, на губах блуждала полупьяная улыбка, и в её голосе, в её тоне, в её французском – слова тёплый и честные, кошмарно важные. Она не нашлась в том, чтобы по-глупому смущаться. Было нужно это сказать. – Взаимно, mon bijou, – ответила Шиён. Улыбнулась. Слегка, одними уголками губ. У Боры знакомым чувством заныло в груди. Она поспешила отвернуться. Сделала вдох. Ещё секунда – и она потеряет голову. Сделает что-то невероятно глупое. Из-за чего не сможет спать несколько недель. Полумрак улицы, едва различимые разговоры прохожих, запах листвы, запах её духов, лопающиеся в груди счастье и близость к ней; и… ближе, ближе, ближе, так отчаянно нужно. – Что такое? – Шиён обернулась, посмотрела на Бору, застывшую посреди тротуара. – Аэм… – негромко. Взгляд у Шиён слегка удивлённый, и Бора сделала несколько неуверенных шагов ближе, чтобы осторожно потянуться вперёд и тронуть дрожащей ладонью лацкан чужого пальто. Она сжала пальцы на ткани. Задрожала, зажмурилась, и неловко прижалась лбом к её остро пахнущей сладковатыми духами груди. Задела подбородком пуговицу. Стало очень жарко, душно, стеснённо, а громкое сердце больно стучало по рёбрам. – Просто… – пробормотала она в воротник примятой рубашки. – Очень захотелось. Тепло её тела, вот так, вплотную, кошмарно близко, затеяло новую волну влажного жара в животе. Бора боялась пошевелиться. Она прижалась к Шиён, как потерянный ребёнок, кошмарно несуразно, вполоборота. Руки чесались, болели, желали. Чтобы обернуться вокруг её талии и прижаться по-настоящему. Но всей храбрости хватило только на это. На плечо Боры легла рука. Она тотчас испугалась. Её оттолкнут. Посреди улицы. Это будет очень унизительно. Бора без спросу полезла к богатой мадам с нелепыми объятиями, и ради чего?.. Просто потому что совершенно сбрендила? И больше Шиён никогда не будет смотреть тем же ласковым взглядом, и… Шиён наклонилась, задев скулой висок Боры. И хрипло, с едва заметной усмешкой, горячо выдохнула на французском: – Если очень хочется, то можно. Длинные руки Шиён поднялись наверх, и коснулись – крепко, уверенно – талии, и после она одним широким движением сгребла дрожащую и крошечную Бору в настоящие объятия. От неожиданности Бора вздрогнула, как от разряда тока. Она безвольно уткнулась носом всё туда же, где преступно вкусно пахло духами и чувствовалось тепло высокого тела. Совсем не то же самое, когда Бора обнимала коллег или друзей. Совершенно иное. Тяжёлые руки Шиён вокруг её талии не касались одолжением, или ради вежливости, или чтобы подбодрить. От неё – было очень тяжело в груди, в животе, в бёдрах, от неё задыхалось сердце, от неё путались безобразно мысли. Горячо, слишком горячо. Мягко и почти как дома. Бора несмело взялась свободной рукой за пальто со второй стороны, потому что страшилась упасть. Она хотела, но не могла тронуть Шиён хоты бы поверх рубашки. Иначе её не станет. Она не стерпит. Разве возможны объятия быть такими?.. Разве возможно такое быть здоровым? Шиён положила подбородок на макушку Боры, и тихо произнесла: – Позвони, когда вновь начнёшь тосковать по мне. Бора неразборчиво пробубнила что-то ей в шею. – Договорились? – настойчиво потребовала она. «Что мне делать, если я буду скучать по тебе – когда ты всего на метр от меня отойдёшь?». – Договорились, – задушено пообещала Бора. – Хорошо. Бора не видела её улыбки, но откуда-то знала, что Шиён улыбалась. В неё хотелось укутаться. В Шиён, в её улыбку. Проникнуть руками под пальто, ощутить жгучий жар, вдохнуть тёплый запах тела, собрать пальцами вкус духов с её кожи. У Боры принялся плавиться рассудок. Точно совсем нездорово. – Спасибо тебе, – внезапно спохватилась Бора сказать то, что должна была сказать давно. – За всё. – Тебе настолько не хватало объятий? – она щекотно выдыхала на макушку. – Я не… Про это. Спасибо за всё, что ты для меня сделала. Я ведь так и не поблагодарила тебя. По-нормальному. – Меня не стоить благодарить, Бора. – Неправда. Если бы не ты, то… «Моя жизнь сталась бы совершенно иной, возможно очень скучно, серой, невыносимой». – Ты, для меня… – тихо, очень тихо, вдыхая запах с рубашки, оставляя отметины пуговиц на лице. – Многое сделала. «Ты, для меня…». «Ты – для меня». «Я ведь правда для тебя особенная?». – Как скажешь, mon bijou, – сдалась Шиён. Прижала к себе – сильнее. – Я знаю, как тебе «по-нормальному» меня отблагодарить. – Как?.. – онемевший язык. Стало стыдно, очень, очень стыдно, когда в голову пришли совсем не невинные предположения. – В следующий раз, когда приеду в Париж, ты подаришь мне ещё одно свидание? Она не сказала «если». Сказала – когда. – Да. Ещё одно свидание. – С нетерпением этого жду.        \        Оторваться друг от друга вынудила мелодия входящего звонка. Бора не отпрянула, но закопошилась Шиён, осторожно спуская с талии руку и вытаскивая из кармана телефон. Шиён по-прежнему прижимала Бору к себе, положив на макушку подбородок, и Бора продолжала безбожно краснеть. Они вправду запросто вот так обнимаются на забитой незнакомцами улице? Благодаря близости она смогла услышать обрывки слов того, кто говорила по ту сторону звонка. Что-то про сроки, что-то про договор. Говорили на корейском, громко и поспешно. Шиён ответила: – Поняла. Ничего не предпринимай. Я закончу самостоятельно. Сбросила звонок, убрала телефон обратно в карман, зашевелилась, из-за Бора плотнее уткнулась носом в мягкость чужой золотой кожи. – Mon bijou, мне пора на рейс, – её шёпот на французском звучал бархатом. Шиён отошла на полшага, вынуждая Бору разжать ладони на лацканах пальто. И прежде, чем Бора успела кошмарно засмущаться и запрятать лицо в куртке, Шиён мягко подцепила пальцами её подбородок и заставила посмотреть на себя. Бора увидела её улыбку и отражение фонарного света в уставших глазах. – Я думала, ты останешься на подольше, – с плохо скрытой дрожью прохрипела Бора. – Ты не провела даже четырёх часов в Париже. Касание Шиён было прохладным. Тепло от её тело – удушливо жарким. Бора больно кусала с внутренней стороны щёки и губы, лишь бы справиться с бешенным ритмом сердца. Вместо ответа Шиён едва осязаемо провела большим пальцем по линии подбородка, и чуть – совсем на сантиметр – поднялась касанием повыше, тронув кончиком ногтя кожу возле нижней губы. Выдох застыл в лёгких. Боре показалось, что она теряет сознание, но вот Шиён уже убрала руку, отступила на ещё один шаг, держа на лице очаровательную полуулыбку. Она закурила, Бора – по-прежнему не могла заново принять в себя воздух. Жест показался чрезмерно интимным. Словно Шиён хотелось сделать что-то ещё – но она не сделала. Бора нехотя облизнула нижнюю губу, и ей было так стеснённо в одежде, и сердцу было так мало места в груди, и Шиён неподалёку виделась до того эфемерной и расплывчатой, что Бора всерьёз начала задумываться о том, что спит. Что весь день – лишь ночь перед выступлением. Что Бора совсем не та, кто засияла на сцене главной парижской оперы, а после сбежала на свидание с малознакомой мадам. – Ты отправишься обратно на приём или мне проводить тебя до дома? – спросила Шиён. Ветер доносил до Боры горький запах табака, из-за чего она жмурилась. – Обратно, – она ответила слабым голосом. «Мне срочно нужно с кем-то обо всём, что связанно с тобой, поговорить, иначе я точно сойду с ума». – Хорошо, – Шиён стряхнула пепел указательным пальцем, потом полезла вновь к телефону и напечатала кому-то сообщение. Бора не видела в ней и намёка на смятение. Не то, чтобы она этого ожидала. Но она сама, прямо тут, на вечерней шумной улице, была донельзя растеряна и озадачена. Расстроена, почти огорчена, потому что Шиён уезжает, возвращается домой, и даже пусть Бора хорошо понимала, что она не останется надолго, ей всё ровно неприятно царапало внутри. Шиён же, напротив, выглядела обыкновенной, сонливой, красивой, растрёпанной ветром, высокой, тёплой, и ничуть не смущённой внезапными объятиями. Для неё такое – обычная жизнь, да? Она всегда на богатых, светлых вечеринках и целуется с актрисами. Чего ей стоит прижать к себе непутёвую и молодую балерину. Боре стало странно. Неприятно. Тяжестью заныло в груди. – Я пойду. Не нужно меня провожать, у тебя ведь… Срочное дело. – Не срочное, – Шиён не оторвалась от экрана телефона. – Я понимаю, когда нужно закончить прогулку, – Бора постаралась натянуть на лицо улыбку, и у неё получилось, и слова вышли повседневно и даже с шуткой. – Увидимся в следующий раз, хорошо? Шиён прекратила печатать сообщение, повернула голову, посмотрела в глаза. Кивнула с улыбкой. – Обязательно. – Тогда… Пока? – До встречи, mon bijou.        \        Уходила Бора с безбожным смятением в сердце и шумными мыслями, от которых не удавалось сбежать.        \        Когда Бора вернулась в театр, приём продолжался, играла музыка, звучал смех и пьяные голоса, в толпе не находился высокий силуэт Делакруа (к облегчению), но зато быстро нашёлся высокий и тонкий силуэт подруги. Бора прошагала в зал, как была, в куртке, в румянце на лице, с полустёртым гримом, ссыпавшимся на чужую белоснежную рубашку. – Бора? – брови Юхён удивлённо поползли вверх. – Ты почему здесь? Вокруг стояли знакомые балерины и танцоры балета. Бокалы в ладонях, растрёпанные вороты элегантных костюмов. Все, как один, вылупились на Бору, потому что – как иначе – весь вечер обсуждали её и ту богатую мадам, спонсора режиссёра, с которой Бора (балерина, которую богатая мадам продвинула) сбежала. В этот раз Бора не ощутила ни смущения, ни злости, ни тошноты, ни раздражения. У неё всё ещё горела талия, и она чувствовала касания на своём теле. – Можем поговорить на улице? – попросила Бора. У Юхён отразилось серьёзное выражение на лице. Она с готовностью кивнула, всучила наполовину осушённый бокал в руки первой попавшейся балерины и вместе с Борой прошла к выходу из театра. Там – знакомый осенний ветер, уже не пахнущий табаком и духами, лишь пряной листвой, холодом и парижским небом. – Мне казалось, ты сегодня не вернёшься, – с дразнящими нотками в голосе сказала подруга. – Свидание прошло неудачно? – Кажется, она мне нравится. Повисла тишина. Юхён не моргала. – Что?.. – глухо переспросила она. – Бора? С тобой всё хорошо? Нет. Не – хорошо. – Мне не нравится, что она мне нравится, – чувственно зашептала Бора, и глаза Юхён становились всё больше, а пьяный румянец медленно исчезал с лица. – Никогда такого не было! Я не хочу, чтобы… Чтобы мои эмоции становились… Такими. Потому что это кошмарно больно, неправильно, несуразно, потому что Шиён вернулась в Корею, вернулась к тем, кто ею так же, как Бора, очарован, потому что Бора чересчур хрупкая и беспокойная, чтобы заболеть симпатией к ней. – Ты меня, конечно, озадачила, – медленно и чётко проговорила Юхён. – Вчера: «нет, мне не нравятся девушки, отвали», а сегодня: «мадам Ли, пожалуйста, женитесь на мне». – Я не так!.. – со злостью начала Бора, и осеклась, завидев игривую ухмылку подруги. – Тебе смешно? – Я в полнейшем ужасе, детка! – Юхён развела руками. – Либо ложись и рыдай, либо звони ей и, не знаю, эм… Как вообще соблазняют влиятельных женщин постарше? Бора глухо прорычала ругательство, чертыхнулась, цокнула языком, закатила глаза и прикрыла лицо ладонями. – Не буду я её соблазнять, – ворчливо раздалось от неё. «Просто это откровение – ножом резало черепную коробку, и когда признаешься кому-то, то уже не так страшно». – Тогда – что? – Видимо, ложится и рыдать.