Музыка не знает границ

–Какая разница, что нормально, а что нет?– Осаму обводит взглядом всю комнату и останавливается на окне, за которым закат уже показал все свои краски. Небо темнеет, вскоре оставив лишь блеклую россыпь звёзд. Плечи русского передергивают и он поднимает взгляд, устремляя его прямо на солиста. Дазай не может понять, что означает этот взгляд. Слишком много эмоций: злость, негодование, страх, смех и грусть. Ожидаемая реакция на глупые слова. Глупые как думает Достоевский. Шумно выдыхает носом и накрывает чужие губы своими. Не спеша, не задействуя язык, покусывая чужую губу будто бы из злости. Шатен хмуриться, но пальцы на чужом затылке только сильнее сжимаются, заставляя брюнета шипеть из-за боли. Холодные и грубые пальцы Фёдора залезают под футболку, под бинты и такое ощущение, что под кожу. Он скоро проникнет к нему под кожу, будет жить в голове. Словно паразит. Проходится по рубцам, шрамам и ранкам и в голове желание содрать их до крови. Достоевский улыбается от этой мысли в поцелуй, кусая за чужую губу еще сильнее. А Дазай терпит, даёт изучать своё тело, разжимая хватку на смоляных волосах. Забинтованные руки ползут под кофту, сжимая чужие бока, на которых завтра скорее всего останутся следы от этой хватки. Язык проходится по колечкам на нижней губе, рассоединяя губы и проникая внутрь. Играет с другим. Фёдор шумно вздыхает и заваливает Осаму на кровать, нависая сверху, держась руками по бокам от чужой головы. Волосы растрепались и мешают, но брюнет снова тянется, а шатен притягивает его рукой, оставшейся на затылке. –Обычно за ненормальное осуждают, а за неправильное наказывают,– русский отрывается, смотрит с огнём азарта в глазах и тяжело дышит,– как за преступление. За преступлением всегда следует наказание. Его быстро затыкают поцелуем и скольжением пальцев под кофтой. Осаму обводит пальцами рёбра и соски, щипая. За что его хватают с силой за челюсть и отводят от себя. С такой силой и злостью, будто бы в драке. Хмурит темные брови. –А кто решает, что ненормально и неправильно?– шатен хитро улыбается, ведя руками выше по ключицам и хватая за шею. Притягивая к себе и оставляя пару сантиметров расстояния между лицами. –Бог, Осаму, Бог. А ты– грешная душа, должная мучаться после смерти,– их лбы сталкиваются, будто Достоевский устал нависать сверху и решил привалиться. Поцелуй долгий, мучительный, неправильный. Возбуждение медленно течёт вниз, болюче отзываясь в районе паха. Дазай метит чужую шею алыми следами, оттягивая голову за волосы Фёдора наверх и проходится языком и металлическим шариком по тонкой коже на ключицах. Прикусывает мочку и слышит недовольных вздох. Бледные руки проходятся от живота к паху, слишком легко расстегивая ремень на чужих джинсах. Поддевает резинку нижнего белья, отвлекает поцелуем и проникает рукой ниже. Сердце бьётся слишком быстро и часто. Настолько, что грудная клетка болит. Дазай с неуверенностью смотрит в чужие аметистовые глаза. Такие же неуверенные. С долей сомнения и страха, но азарт там преобладает. И держит контроль над ситуацией. Фёдор сжимает чужой член в руке, заставляя Осаму дернуться и нервно выдохнуть. Достаёт из нижнего белья и медленно проводит рукой сверху вниз и обратно, наблюдая за чужой реакцией. Японец выглядит как загнанная птица в клетке, пархающая по ней и не нашедшая выхода. Загнанная в угол мышь. Без шанса отступить. А хочет ли отступить? Рука продолжает медленно двигаться, а брюнет наклоняется над чужим ухом, проходясь языком по ушной раковине. Заставляет в который раз дрогнуть. –Ты свое эго тешишь?– у Осаму охрипший голос, но слишком самоуверенный. Фёдор тихо хмыкает и ускоряет темп, выдавливая из чужих уст хриплый стон. Собственное возбуждение больно упирается в джинсы, но Достоевский обращает внимание только на Дазая. Только на его тело, реакцию и эмоции, меняющиеся на лице. Завораживает. –Да, и у меня получается,– ухмыляется. Забинтованные руки находят ширинку чужих джинс слишком быстро, что бы успеть как-то среагировать. Фёдор теряет свой взгляд и дышит в изгиб чужой шеи, а когда чужие теплые пальцы проходятся по головке, собирают смазку с неё, то стон не заставляет себя ждать. Или не получается? Он не реагировал так на прикосновения, как и Дазай. И эта реакция тела заставляет бояться власти другого человека над собой. Солист медленно двигает рукой, пока клавишник затаившись не двигается и не дышит. Но через пару секунд приходит в себя и повторяет чужие действия. Их глаза сами ищут друг друга по привычке. Их губы сами тянутся к чужим по привычке. Их языки сами сплетаются друг с другом по привычке. Будто бы это стало жизненно необходимо. Они оба ненавидят себя за такое позволение другому человеку, но не останавливаются. Чужие руки набирают темп, сжимают, гладят. Стоны и тихие хмыки вырываются, не успев об этом они подумать. Они отдаются без последней мысли. Доверяли ли они так еще кому-то? Смех. Они не доверяют друг другу ни в чем. Ни в самой безобидной вещи, ни в прикосновениях к себе. Но с каждый минутой мысль о недоверии ускользает из разума. В голове всё путается, но тело уверенно двигается, будто знает, что надо делать. Будто делало это сто раз. Будто знакомо с чужим много лет. Осаму громко и тяжело дышит, а по шее скатывается соленая капля пота, которую Фёдор без зазрения совести слизывает. Японец пытается заглушить свой голос кусая руку, но это слабо выходит, когда оргазм подкрадывается слишком быстро, пуская перед широко открытыми глазами яркие фейерверки. Он изливается в чужую бледную руку, а бинты на животе мараются белёсыми каплями. Дазай не замечает, что всё это время Достоевский покрывает его шею мелкими поцелуями и зарывается второй рукой в копну каштановых волос, массируя. Забинтованная рука напрягается на чужой плоти и парой движений доводит Фёдора до такого же состояния. Он останавливается в своем изучении чужой шеи, на которой уже нету живого места и бесцеремонно простанывает на чужое ухо, губами задевая серёжки и кольца на ушах. От этого у японца идут мурашки по коже и он шумно глотает. Руки и животы в неприятной липкости, но Достоевский без сил нападает сверху на шатена. Отдышка, молчание и трезвость ума приходят слишком резко. Будто бы то, что было сейчас– чья-то больная фантазия, а не реальность. Спустя пару минут русский приподнимается и в недоумении и страхе смотрит на японца. Тот в ответ с усталостью и нежеланием принимать реальность. Дальше не разговаривали, просто лежали на разных частях кровати. Дальше их взгляды не сталкивались.

***

Вода противно капает на холодный белый кафель, разрушая глухую тишину в ушах. В отражении парень видит карие глаза, которые так не любит. Они ему знакомы всю жизнь и за это же время до смерти надоели. –Ты идёшь, Дазай?– дверь в уборную открывается и с коридора заходит Тачихара, подгоняя друга. –Иду. Шатен быстро включает кран, из которого полилась холодная вода и ополаскивает лицо. По щекам и лбу мерзко стекают прозрачные капли. Трусит головой как собака и оборачивается на Мичизо, кивая, что бы тот выходил. И Осаму двинулся следом. Они шли по пустому коридору, заполненному душным и тёплым воздухом. Тут тихо и каждый шорох отдаётся эхом, так же как и стук подошвы об плитку на полу. Барабанщик молча и упрямо следует вперёд, видимо думая о чем-то своём, а солист ползёт следом, не уверенный, что вообще хочет появляться в актовом зале. –Волнуешься?– для тишины вокруг голос Тачихары становится слишком резким и громким, тот оборачиваются и весело смотрит на шатена. –О чём? Осаму надеялся, что его нервы не так сильно видны по поводу Фёдора, но Мичизо всё-таки заметил? Понял и как теперь отреагирует? –У нас одна с половиной недели остались. Уже скоро мы выходим на сцену и выступаем перед тем крутым дядькой. Или у тебя в голове всё смешалось уже?– рыжий смеётся и шатен пытается тоже, но его смех выходит каким-то слабым. Тачихара ничего не замечает и оборачивается вперёд. Из-за внутренних конфликтов и этого ебанутого русского парня в голове одновременно пустота и всё подряд. Переживания по поводу будущего для них остались где-то позади, даже не на втором плане. Третьем или четвертом– да. –Немного,– отвечает солист и дальше разговор не заходит. Иногда барабанщик очень проницательный и не вытягивает слова щипцами. За поворотом перед актовым залом на них вылетает учительница музыки– Маргарет Митчелл. Она явно куда-то спешит или спешила, но сразу же остановилась, увидив их. –Мальчики! Я вас искала, фух,– женщина поправляет выбившуюся прядку волос и продолжает, уже улыбаясь,– ваше выступление поставили самым последним в программе. Вы будете завершать этот праздник, по этому я жду от вас максимум! Маргарет улыбается и елозит рукой по макушке Мичизо, пока тот недовольно жмуриться. –Понятно, спасибо Вам, что сказали,– Осаму улыбается в ответ и проходит дальше по коридору,– до свидания. Рука перестаёт трепать рыжие волосы парня и учительница прощается, удаляясь в другую сторону, пока Тачихара нагоняет друга около больших и массивных дверей и пытается поправить свою укладку. –Тебе уже ничего не поможет. Только налысо,– шатен усмехается и открывает дверь, где их встречают активные разговоры. Мичизо хмуриться. На краю сцены сидят Акутагавы и какая-то блондинка, а Фёдор поодаль в телефоне, явно скучая. Первые трое о чем-то весело разговаривают. Парни проходят ближе к сцене и Осаму наблюдает, как Рюноске передает блондинке в руки гитару и та растерянно смотрит на него. Тачихара запрыгивает на сцену и подходит к брюнетке, усаживаясь рядом. Они о чем-то тихо переговариваются и при этом глупо улыбаются. –Вы чем занимаетесь?– Дазай недовольно на них поглядывает, засунув руки в карманы, но оборачиваясь на новенькую девушку дружелюбно улыбается. Аметистовые глаза не оставили это незамеченным. Осаму готов поклясться, что видел как напряглись плечи Достоевского. –Аэм...Я Хигучи, приятно познакомиться. Дазай, да?– девушка аккуратно придерживает гитару одной рукой, а вторую уверенно протягивает шатену. –Да, приятно,– кареглазый пожимает её и отходит к лестнице, что бы залезть на сцену. –Это моя подруга. Мы позвали её. Она тихо посидит,– Гин не отрываясь от кручения струн заявляет. Хмурит брови, пока дёргает струны и они звучат не так, как надо. Осаму кивает. Забинтованные руки берут микрофон со стойки, включают. –По местааам!– мурчащий голос на несколько тонов громче, чем до этого заставляет всех дернуться.

***

Все последующие дни в школе прошли без красок. Все заполнилось серым грифелем карандаша. Фёдор уже пару дней не разговаривал с шатеном. В компании ребят с группы игнорировал его. Ему бы хотелось проводить время исключительно с Гоголем и Сигмой, но это выглядело бы ужасно с его стороны в глазах других ребят. Тем более первые уже длительное время всё больше остаются наедине, уходя так, что брюнет даже не замечает. Подушка падает с кровати, пока русский вертится в попытках уснуть. Только пять вечера, но идей чем заняться и забыться нет. Он понимает, что это не дело, им надо поговорить. Спрятались по углам, словно испуганные... или только Фёдор так себя вёл? Возможно. Находя телефон где-то в недрах одеяла брюнет открывает мессенджер и ищет номер Осаму. Он запомнил его ещё в первый раз, как Тачихара добавил его к ним в группу в мессенджере. На аватарке стоит фотография очень маленькой и смешной Элис. "Нам надо поговорить. В 18:00 в главном парке, сможешь?" Русский отправляет сообщение и кидает телефон обратно, обращая свой взгляд на недовольную кошку, лежащую около его бока. Бледные пальцы проходятся по гладкой шёрстке и она мурчит, жмурясь. "Могу". Короткий и быстрый ответ. Парень встаёт с кровати, медленно стягивая домашнюю футболку. Угрызения совести, нравоучения и правила как надо жить. Тебе вбивают в голову, что неправильно, а как надо сделать, что бы получить похвалу. Тебе надо быть как все, а если отличишься, то станешь изгоем. Ты не будешь признан стадом, обществом. Тебя могут осуждать за спиной в лучшем случае, а в худшем говорить в лицо и применять физическую силу. А всё из-за этих дурацких "норм" общества, навязанных теми, кого ты даже не знаешь в лицо. Кто им сказал, что будет правильно, а что нет? И каждое поколение будет вбивать следующему как жить, но мир меняется и многих будет не устраивать старые правила. Только вот поделать что-то с этим будет страшно. Как и страшно Достоевскому делать то, что на его родине считается диким. То, за что избивают и гнобят. Ветер колышет смоляные волосы, которые на лучах солнца отдают фиолетовым. Осаму узнает эту фигуру, хоть и в дали, но все равно уверенно подходит. Он знает чем закончится этот разговор. Ожидает. Фёдор оборачивается к нему, услышав приближающиеся шаги. Лёгкая ветровка, черные джинсы и заплетенные в хвост волосы. Он смотрит уверенно, поджимает губы, но во взгляде читается что-то ещё. –Привет?– шатен подходит ближе, останавливаясь в пару шагах. Это их новая граница. –Привет, Осаму,– он вздыхает и отводит взгляд на деревья сбоку. Не знает с чего начать и что говорить. А знал ли когда-то? –Я знаю зачем ты меня позвал, но хочу убедиться в своих догадках,– карие глаза смотрят прямо на бледное лицо. Уже не чужое. Оно не может быть чужим. Темные волосы закрывают красивые глаза, но видно как он кусает губы и елозит колечки на губах. –Это было ошибкой... Много ошибок. Это неправильно и это надо забыть,– Достоевский вздыхает и набирается смелости, что бы посмотреть в ответ. Жалеет. Потому что не понимает, что твориться в глазах напротив. Их нельзя прочитать. Они будто в тумане. Дазай сейчас будто бы не тут. –С каких пор ты живёшь по чужим правилам?– какой-то неживой голос доноситься где-то из-под воды,– впервые слышу. А собственное сердце стучит. Может это правда неправильно? Он ведь тоже не знает истины. Вдруг настраивает на неправильный путь? Губит другую жизнь ради своей прихоти. Другую же не так жалко. Оба запутались. –Дело не в том по чьим правилам я живу, а в том, как это всё закончится. А закончится всё плохо,– Достоевский выглядит так, словно доказывает что-то маленькому ребенку, но нет, Дазая так легко не провести этим актёрским мастерством. –Что для тебя плохо? Последний выстрел в сердце, в голову...куда угодно. Сколько усилий стоит оставаться на месте и не убегать куда глаза глядят. Он не скажет, что вдруг чего будет потом убиваться. Он не скажет, что боиться привязываться к людям. Не скажет, что боиться себя и своих чувств. Минутное молчание и тяжёлый взгляд карих глаз. Солист кивает, будто бы понимает и без слов. –Я не играю с тобой из-за скуки. Это было бы глупо– портить и так хрупкие отношения с тобой. Звучит логично, нет? –Нет. Врёт. Оба понимают. –Я родился в гомофобной стране, Осаму. Хоть и живу в Японии большую часть своей жизни, но Россия повлияла на меня больше. Там за такие отношения сажают и избивают,– клавишник злиться, хмуря брови и сжимая кулаки так, что ногти врезаются в ладони. Там остануться полумесяцы. –Как страна за тысячи километров может повлиять на тебя тут? Ты не живёшь там более 10 лет, но страхи до сих пор с тобой,– Дазай цокает, скрещивает руки на груди,– я не принуждаю тебя ни к чему. Я лишь хотел сказать, что нечего вгонять себя в рамки из-за страхов. Необоснованных страхов! Или ты так убегаешь от ответственности за свои поступки? Прикрываешься этим? Предательская дрожь. Стоит только впустить в свою жизнь человека, так всё идёт под откос. В голове один вопрос:" А как это всё произошло? Как до этого дошло?" Даже признаться самому себе он не был в силах. Достоевский чувствует его злость, чувствует себя опять виноватым и...лишним. Это неправильно. Ему нельзя продолжать это общение. Так будет лучше для них обоих. –Не убегаю или прикрываюсь, а оберегаю от этих глупостей! И тебя между прочим тоже. Мальчик с мальчиком– нормально. Русский не осуждал такое, хоть и родился в стране, где за такое могут загнобить. В Японии с этим легче и никто криво не косится на тебя, гуляющего с тем же полом за ручку. Но примерять такое на себе клавишник не готов. В жизни не мог бы подумать, что такое его коснётся. Да даже с девушками странно, но принять такое было бы легче. Он бы смирился. А с этим не может, нет. Достоевский нервно щупает карманы джинс, находя в них пачку сигарет. Вытягивает зубами одну тонкую палочку и поджигает черной зажигалкой. Обычной, без всяких наклеек как у Осаму. Чертов Осаму. –Прости, видимо играю я,– брюнет отзывается, как только выпускает дым изо рта и смотрит на шатена. Тот задумался о чем-то, смотря на плывущие облака. –Я заметил,– вздыхает, потирает переносицу и наконец оборачивается. –Мы можем остаться в нормальных отношениях до конца учебного года? Выступим и я уйду,– новая затяжка и огонек на конце вспыхивает еще ярче. –Без проблем,– японец безэмоционально кивает. Границы выстроены. –Тогда до завтра,– Достоевский тушит сигарету об столб и кидает в мусорку. Дазай опять кивает и слышит отдаляющиеся шаги. В парке полно других звуков: шелест листьев, ветер, кричащие в далеке дети и проезжающие велосипеды. Но в голове только чужие шаги. Да, чужие.

***

Тело предательски дрожит, глаза предательски щиплет и слёзы предательски стекают по щекам. Фёдор выкурил уже больше четырех сигарет, сидя на подоконнике в своей комнате, но успокоиться ему это не помогло. Внутри давит тяжелый груз вины и чего-то ещё неизвестного. Не хотелось думать, хотелось уснуть и забыть об этом ужасном месяце, что с ним произошёл. Только вот единственное ужасное творил он сам. Никто иной. Даже Осаму не был виноват в плохих вещах в его жизни. Вина давит на плечи, но левее грудной клетки что-то бешенно бьётся и делает больно каждый раз. Он ненавидит Японию, японцев, этот язык, культуру и менталитет. Ему не стать счастливым в этом стране. Его предназначение– загнивать в маленьком городке России, работая в будущем учителем литературы. В ноги упирается головой кошка, мурча и пытаясь обратить на себя внимание. Брюнет любит только животных. Поднимает к себе на руки и поглаживает пушистую шерсть, лаская зверька. Она мурлычит. Похожа на Осаму. Тело передёргивает. ___ Бордовые капли капают на белый кафель. Дежавю, Он уже стоял вот так вот, только в школьной уборной и вместо крови на кафель умывальника капала обычная вода. В отражении те же карие глаза, только уже покрасневшие. Он спихнет это на нехватку сна, учитывая, что сейчас уже за полночь. Тонкое лезвие падает туда же, куда стекала яркая кровь, пачкаясь. Руки трясутся, но на лице не проскакивает ни одной эмоции. То, что он сейчас делает тоже ошибка, да. Усмехается и включает кран, настраивая теплую воду и запихивая руки под сильную струю. Мазохизм. Запястья жжёт и парень шипит, выдергивая руки спустя три секунды и со злостью закрывая кран. Первое попавшееся полотенце марается, вбирая в себя красные разводы. Осаму аккуратно достает бутылек с перекисью и выливает на свежие раны. Жмуриться. Обматывает бинтами, протирает белый умывальник от разводов, забирает полотенце и остальное и выходит прочь из ванной комнаты.