The Roman Empire

…а Минги всё трындит и трындит, и Сонхва очень любит Минги, но Римская империя — это уже слишком. Все эти имена нереально запомнить. Какие-то Октавианы, Цезари, Нероны, всех по несколько штук, строительство дорог, войны, вклад в историю, бла-бла-бла-бла… И ведь сам Минги напрочь забудет обо всём этом дня через два. С неделю назад он затирал кому-то про подводные пещеры, в прошлом месяце увлёкся документалками про пингвинов… И где только находит свободное время?.. Минги, милый, добрый, навязчивый Минги… Сонхва сейчас, даже будь у него желание, не смог бы включиться в разговор, и он очень благодарен Юнхо, который, сидя за рулём, умудряется хотя бы поддакивать. Хва не может. Хва ощущает, как по его белью расползается мокрое пятно, как всё тело бьёт чёртова дрожь, как становится тесно и жарко, как… Блять. Дело, разумеется, совсем не в Римской империи. Больше всего на свете Хва сейчас хочет громко послать сидящего рядом Хонджуна по известному адресу. Или трахнуть его. В принципе, можно было бы совместить… Пиздец, пиздец, пиздец… Нерон, последний из рода Юлиев, был, судя по болтовне Минги, максимально психованным типом, но Хва сейчас больше заботит другой псих. Джун совсем ахуел. Это слишком. Всё это. Хва не любит ругаться, но это пиздец. «Коснись меня». Джун пишет это у себя в заметках минут десять назад, показывает, и умотанный съёмками Хва, явно недопоняв, осторожно берёт его за руку… Джун мотает головой. Улыбается — хитро так, нагло, закусив губу, — и тянет эту руку себе под футболку. Блять! Тут мотает головой уже Хва. С ума сошёл?.. Джун очень напряжён. Горячий… Хва отдёргивает руку и пытается отсесть подальше, и Джун пишет… «Потрогай. Пожалуйста». И смотрит. Хва знает этот взгляд, хорошо знает… Так Джун смотрит на него, когда они одни. Смотрит, перед тем, как поцеловать. Перед тем, как опуститься на колени. Перед тем, как развести руками ягодицы… Да, этот взгляд значит только одно… «Очень-очень хочу тебя». Но сейчас не время и не место! Минги говорит, что Нерон, разумеется, не играл на скрипке на фоне горящего Рима, тогда и скрипок-то не было, это просто миф, а Хонджун кладёт голову Хва на плечо — ладно, допустимо, — невесомо щекочет его рёбра, — уже близко к «слишком», — и снова тянет его руку себе под футболку. И ниже. Хва слышит его тяжёлое дыхание и молит богов, чтобы младшие не услышали. Нерон убил свою мать… «Капец, да? Хотя она сама его убить хотела, как я понял, жуть, а не семейка…» Хва чувствует, как сам начинает дышать тяжелее. Свободной рукой достаёт из кармана уже свой телефон, пишет… «Пожалуйста, отстань». На большее, на какие-то аргументы, его не хватает. Что, блять, на Джуна нашло?.. «Какого чёрта?» «Устал. Хочу тебя. Пожалуйста. Они не услышат. Я тихо». Тихо что?.. Тихо… Господи… Хонджун водит его рукой себе по животу, прикрывает глаза… Хочет, хочет, хочет, хочет большего… Дрожит. Хонджун очень чувствительный. Хва никогда об этом не забывает. Сейчас не время и не место, — «…зато Нерон петь любил, говняно, правда, пел, но типа человек искусства!..» — Не время и не место, но Хва ведёт рукой выше и мягко сжимает пальцами сосок Джуна. Получай, маленькая сволочь. Маленькая сволочь довольна. Маленькая сволочь вздыхает особенно томно. Блять, нет… Хва тянет руку обратно, но Джун перехватывает её своей. Прижимает ближе к своему горячему телу… «Пожалуйста, продолжай…» «Я тебя убью». «Тебе нравится». «Мне страшно». «Но тебе нравится :P». Хва не понимает, нравится ли ему, но голова приятно кружится, а в джинсах становится тесно… Джун кусает его в плечо, — в принципе, приемлемо, — Джун слегка выгибается навстречу его рукам — пиздец. А Джун ещё и в шортах. Его мягкие бёдра совсем близко… Хва обожает его бёдра. Целовать, кусать, отираться о них членом… Толкаться между. Сука. Обожает, когда нет рисков, когда никто на расстоянии вытянутой руки не гундосит, блять, про то, как чёрт знает в каком году до нашей эры этот пресловутый Нерон выгонял обмазанных жиром христиан на гладиаторскую арену полную зверей… Какой же пиздец. …и Хва касается любимых бёдер. Не может удержаться. Ласкает, пощипывает гладкую кожу… У самого горят щёки. Колотится сердце. Джун жмётся к нему ещё ближе, кусает снова… Снова набирает что-то в телефоне, долго набирает, путает буквы, тихо ругается. Блять, блять, блять, блять…. «Я такой мокрый. Теку. Потрогай». — Обжимаетесь?.. — Оборачивается Юнхо, и Хва замирает. Как хорошо, что сейчас поздний вечер. Как хорошо, что в машине темно. Как хорошо, что… — Иди ты. Я спать хочу… — Хонджун очень натурально зевает, и тут бы пошутить, что это единственное, что он сейчас делает «натурально», но Хва близок к панике. Джун не даёт ему убрать руку. Сжимает своими, блять, бёдрами. Блять. Блять. Блять… — Эй, ты что, не слушаешь?! — Возмущается Минги, и Хва безмерно благодарен уже ему. — Слушаю, слушаю… — Юнхо вздыхает, слишком, наверное, раздражённо, и Минги дует губы: Хва почти ощущает это. — Ага… Что я сейчас сказал?! Ну?! И снова чёртова Римская империя… «Обжимаетесь». Юнхо не идиот. Все они не идиоты… Хва догадывается, что все давно о них знают. Что слышат иногда стоны Джуна из их комнаты… Хва часто приходится зажимать ему рот, и нет ничего горячее, чем зажимать рот обнажённому, разгорячённому Джуну, который кончает без рук, от члена внутри и пальцев на сосках, и это, да, конечно, ужасно, это тоже пиздец, но в сравнение не идёт с тем, что происходит сейчас… «Пожалуйста. Потрогай. Пожалуйста». Хва ждёт. Какое-то время ждёт, очень недолгое время… Минги быстро успокаивается. «А знаешь, чем всё закончилось? Нерона типа захейтили все, он пытался бежать, но…» У Джуна действительно очень мокрое бельё. В другой обстановке Хва поласкал бы его губами через ткань, ощущая пульсацию, жар, запах… Сука. Надо открыть окно. Надо. Надо, надо, надо… Вместо этого Хва, чувствуя себя самым конченным человеком на свете, лезет под тугую резинку боксеров. «Сонный» Хонджун сбивчиво дышит ему в шею. Сука. Какая же сука… Мокрый. Липковатый. Горячий. Небольшой член, как всегда, — блять, — идеально ложится в ладонь. Хва давит на сочащуюся смазкой головку. Пиздец. Джун тихо, очень тихо скулит, и Хва имитирует кашель, чтобы хоть как-то скрыть это. Тварь. Спасибо потом мне скажешь, тварь ты распоследняя… «И короче прикинь, он приказал слуге его убить! Капец! Мечом по горлу! Фактически самоубийство! Я в шоке…» А дальше всё происходит очень быстро. Очень. Несколько стеснённых движений, дыхание Джуна, бешеный стук сердца Хва, гундёж Минги, урчание мотора, свет уличных фонарей… «Мхм, я сейчас…» — в самое ухо. Стоп. Нет. Блять, стоп, нет, нет, нет, нет… Хонджун кончает. Содрогается всем телом, вжавшись в Хва, снова стискивает зубами его плечо… Только бы не услышали, только бы не заметили, только… Спермы, как назло, очень много, густая тёплая сперма пачкает ладонь Хва, бельё Джуна, шорты Джуна, разве что на сиденье не капает… Сука, ебаная сука, у кого-нибудь есть влажные салфетки?! У Юнхо в бардачке должны быть влажные салфетки, но это же пиздец, вдруг с нихуя салфетки попросить… Но надо же вытереть руку… Пиздец! Что делать с рукой?! Что делать, что делать, что… Джун, отдышавшись, заходится беззвучным хохотом. Хва слегка отстраняется, — рука всё ещё в чужих трусах, — и, в создаваемой ночью и фонарями, желтоватой полутьме, смотрит на Джуна со всеми ненавистью и отвращением, на которые только способен. Маленькая сволочь. Маленькая сволочь получила всё, что хотела, и теперь благодарно урчит, а Хва надо как-то всё это разруливать. Капитан, блять! Тупой безответственный наглый перевозбуждённый подросток… Вот с кем Хва имеет дело. Сволочь. Маленькая тварь. Хва таки открывает окно, разумеется, чистой рукой. Теперь точно надо. Хва дрожит, собственный член подёргивается в тесных джинсах, хочется смеяться, плакать, вломить Джуну, поцеловать Джуна, вылизать Джуна, накричать на Джуна или пожаловаться, сука, хоть кому-нибудь… «Вот такие приколы…» — бромочет Минги, — «интересно капец… Обожаю историю!». Господи, боже, блять… Они въезжают в тоннель, Юнхо пытается дать хоть какие-то осмысленные комментарии монологу Минги, Джун касается губами уха Хва и еле различимо шепчет «люблю тебя». И «прости». «Прости, прости, прости…» А потом пишет, сволочь такая, дрожащими пальцами в тех же заметках «доедем — отсосу. Можешь оттаскать меня за волосы :Р». Хва пихает его под ребро. Идиот. И-ди-от. И сам Хва, вообще-то, не лучше. Стоят друг друга. Хва просит салфетки через какое-то время, говорит, надо высморкаться, ничего, что влажные, ничего… Хва вытирает руку, бёдра Хонджуна и, на всякий случай, сиденье под ним, стараясь быть максимально незаметным, собственное возбуждение медленно утихает, оставляя место праведному гневу и чёрт знает откуда взявшейся в такой ситуации… Нежности?.. Чёрт, как Джун прижимался к нему, когда кончил… Как дрожал… Пиздец. Пиз-дец. Ну сволочь. Гадкая, мерзкая, любимая сволочь… Хва не вломит Хонджуну, конечно, но отчитает его по первое число, когда они доедут и, наконец, останутся одни. Перед этим отправив в душ. Хва будет совсем не смешно, а Джуну… Джуну будет очень смешно. Джун не отсосёт ему… В тот день. Но когда отсосёт, Хва будет чувствовать, что имеет полное право тянуть его за волосы и грубо толкаться ему в рот. Заслужил, чтоб его. Они расскажут. Не про сцену в машине, конечно, а про то, что между ними происходит — и не про секс, конечно, а про «кажется, мы… типа вместе». Потому что они «типа вместе». Потому что кроме того, что Хва имеет Джуна так, как (и, сука, видимо «где») Джун того пожелает, Хва Джуна очень любит. Обнимает. Целует. Гладит по волосам долгими ночами в тёплой тесной кровати… Они пытаются строить общие планы на обозримое будущее, будущее после Эйтиз. Джун хочет быть с Хва всегда… Об этом они, максимально вкратце, однажды расскажут всей группе. Пусть уже знают, захочется объявить. Уён хохотнёт «наконец-то!», Минги будет долго и растерянно переспрашивать, Чонхо закатит глаза, и всё будет очень, очень хорошо. Идеально. Но когда в 23 году рекомендации тиктока заполонят девушки, спрашивающие у своих отцов и партнёров «how often do you think about the Roman Empire?», у Хва какое-то время будет дёргаться глаз. А Джун будет громко смеяться, и все будут думать, что ему просто слишком зашёл очередной странный мем… Как-то так.