Серафимов Маяк

      Июль был в самом разгаре, и даже непокорный климат Дартмута сдавался под лучами палящего солнца, согревая землю и распуская цветы. Уже целую неделю стояла прекрасная ясная погода, и Сонхва хотелось верить, что это определённого рода предзнаменование, обещающее ему удачное плавание.       От тепла в его душе расцветала щемящая радость, и, казалось, всё вокруг стало светиться яркими красками только сейчас, на закате седьмого месяца. Солнце нагревало его затылок, когда он, держа пистолет на вытянутой руке, целился в подвешенные на ветках глиняные горшки. От продолжительной практики стрельбы его правая рука успела вымотаться, и затекшие мышцы плеча больше не разделяли его стремления к улучшению меткости. После ещё одного мгновения его руку пронзила молния спазма, за секунду прошедшая от плеча прямо к пальцу на курке. Его ладонь непроизвольно сжалась, и вместе со свинцовой пулей из пистолета вылетело облако порохового дыма. Сонхва цокнул, недовольно глядя на незадетую мишень и подавая пистолет Кристиану на перезарядку.       Небольшой перерыв позволил ему вновь вернуться к наслаждению природой. Прямо под носом цвела терпко пахнущая герань, заставлявшая его морщиться, но картина, разыгрываемая ниже по склону, мгновенно отвлекла его от неприятных ощущений в носу. Он смотрел, как на поляне перед имением играли в жмурки девушки. То были его собственные горничные, которые, воспользовавшись всеобщей послеобеденной негой, не смогли устоять перед редкими для Британии солнечными деньками. Среди них, удивительно счастливая, была и Шиён. Одетая в молочное домашнее платье, она распустила длинные чёрные волосы – или, скорее, не успела собрать их после сна. Она скакала по траве прямо босиком, не стесняя себя в движениях. Или в выражениях.       — Ай-ай-ай, Лили! Правее, правее! Да не слушай ты этих дурынд, она не слева!       Последняя оставшаяся в игре светлоголовая девушка, ниже своих подруг на голову, находилась по левую руку водящей, Лили, на хихикающем краснощёком лице которой был повязан шёлковой платок их хозяйки.       Сонхва тоже улыбался, почти готовый присоединиться к их игре. Но если он и мог бросить занятия стрельбой, то своего собеседника, управляющего имением, он оставить в стороне не мог. Тот сидел в рядом стоящей беседке, уткнувшись в бумаги, тяжело дыша от духоты и не прикасаясь к горячему чаю.       — Так, зна-чит, — старик Гвилим говорил с протяжным валлийским акцентом, — мне нужно отдсылать вашему отцу по конверту ежемеся-чно?       Сонхва закивал, вместе с Гвилимом переводя взгляд на стопку конвертов на столике в беседке. Он потратил несколько ночей, придумывая письма, которые не выдали бы его отсутствия в Дайерс-Холл. Что-то очевидно нейтральное, как сезон сбора урожая или подготовка к Рождеству.       — Да, и если поступит ответное письмо — обратись к старшей сестре.       По большей части все поручения, которые Сонхва оставлял управляющему на год вперёд, сводились к одному – “в случае чего обращаться к Шиён”. Наверное, та будет рада почувствовать себя полноправной и единственной владелицей родного дома.       Гвилим снова обмакнул лысеющий лоб платком и тяжело вздохнул. Нельзя было сказать, на нервного старика так действовала необычайная теплота или же грядущий отъезд хозяина. Новость об этом разлетелась по поместью вскоре после того, как Сонхва, счастливо горящий, вернулся из порта и накинулся на дворецкого. Гвилим уже через час настиг его прямо во время сборов вещей в его собственной комнате, задыхаясь возмущением. Пришлось надавить на того своим положением. Гвилим был одним из старожилов Дайерс-Холл, которые помнили племянника своего хозяина ещё неугомонным мальчишкой, но также он был слишком пугливым человеком, чтобы идти наперекор своему нынешнему хозяину.       — А вдрудг… — Гвилим заговорщески склонился к Сонхва, будто кто-то мог их услышать, — мисс Ли соберётся за-муж?       Сонхва рассмеялся, как от хорошей шутки, но после замолк, заметив серьёзность вида управляющего. Он нахмурился. Не то чтобы беспокойство об этом должно входить в его обязанности, потому Сонхва почувствовал растущее раздражение.       — Я же сказал, вдрудг, а не если, — Гвилим тут же поспешил исправиться, вновь нервно прижав платок к лысине.       Сонхва заметно расслабился и улыбнулся. Даже если бы Шиён была заинтересована в замужней жизни, он бы никогда не стал тем человеком, который имеет право выбирать ей достойную партию. — Тогда я полностью доверяю её решению.       Ещё какое-то время он наблюдал, как Гвилим с тоской смотрел в сторону резвящихся на поляне девушек. Он всегда считал молодую госпожу запертой в ужасной провинции девушкой, которую спасёт только удачное замужество. До сих пор ему сложно принять тот факт, что Шиён не заинтересована в своём спасении. И это было ещё одной причудой его нынешних хозяев, с которой ему приходится мириться. К тем же причудам относится и интерес обоих господ в финансировании столичных учёных.       — Ох, и про жалованье мистера Мэддокса не забудь.       Старик снова вздохнул и потянулся за другими бумагами.       Пока Сонхва был отвлечён, сзади к нему подобрались с хитрой ухмылкой, накрывая горячие от аллергии веки холодными ладонями. Он вздрогнул от контраста, схватившись за знакомые руки и отодвигая от своего лица столь желанную прохладу. Его встретила улыбка старшей сестры, её розовые от бега щёки, сощуренные в детской проказе глаза и искренний гогочущий смех. Он и сам улыбался, переспрашивая её о причинах её смеха – “что, ну чего?”, пока Шиён, откинув голову назад, прикрывала открытую улыбку ладонью. Солнечные зайчики проскользнули по её лицу с налипшими на него волосками. После бега её причёска вконец спуталась, теперь спадая на ключицы хаотичными завитками. Рукав-фонарик домашнего платья рисковал сползти с плеча, и Сонхва потянулся за ним, чтобы поправить, недовольно косясь на Гвилима, который, кажется, даже не заметил появления госпожи.       Шиён, остановив смех, без слов прижала его голову к своей груди, вновь по-матерински целуя в макушку. Последние дни она часто так делала, в тихом жесте выражая своё бесконечное беспокойство, но вместе с тем безграничную любовь и поддержку кузена. В такие моменты он терпеливо утихал в её объятиях, поглаживая её предплечье с целью заверить, что ничего плохого не случится. Он бы и сам хотел в это верить, вот только в порт стало прибывать всё больше кораблей, вышедших с поля морской битвы. Вместе со звуком церковного колокола вскрикивали жёны не вернувшихся моряков. Над Дартмутом повисла атмосфера всеобщего траура.       И всё же под ребрами щекотало предчувствие скорого отплытия. То можно было сравнить с юношеским упрямством или поведением безумца - пока все вокруг дрожали от страха за его жизнь, Сонхва дрожал в предвкушении. Вот и сейчас, ужаленный мыслью о море, он счастливо подорвался к кусту ненавистной герани, растущей у края беседки. Он больше не мог выносить окружающее уныние, ему было катастрофически важно снова увидеть улыбку сестры, даже если ей придётся притвориться, что она забыла об опасности капкана, в который лезет её никудышный братец.       Шиён, почувствовав копошение, выпустила его из своих рук, пока Сонхва рвал нежно-лиловые соцветия. Липкими от сока пальцами он водрузил цветы на её голову, стараясь зацепить их за спутанные волосы.       В золотом ореоле солнечного света, с блестящими от влаги ресницами и мятыми цветками, скатывающимися с её чёрных волос, Шиён была похожа на внеземное существо. И тут она улыбнулась сквозь горечь, будто лесная нимфа, благословляющая его на плавание.

***

      С собой он взял котомку со вторым комплектом одежды и дневником. Услужливый Кристиан подкинул флягу французского бренди. Полы свободной рубахи прикрывали кобуру на поясе. На этом перечень личных вещей заканчивался.       Рано утром 20 числа он заступил на борт “Альтаира”. Его встретил уже знакомый ему одноглазый мужчина, который в этот раз представился как Касио. Он был на полголовы ниже его, но это не остановило его от того, чтобы закинуть свою щуплую руку ему на плечи, заставляя пригнуться.       — Ну чё, салага, пойдём покажу, че да как? — мужчина кричал ему прямо в ухо, и Сонхва мог слышать горький запах спиртного.       Не желая открывать рот, дабы не вдохнуть ещё больше противного перегара, он кивнул, выворачиваясь из хватки матроса.       Касио, кажется, не обиделся, спускаясь на нижнюю палубу. Сонхва требовалось проследовать за ним.       Он огляделся, когда оказался в жилом отсеке. Единственном источником света служили открытые на проветривание бойницы. Половина пространства была заполнена пушками и бочками с порохом. В конце длинной каюты находился открытый проход в тёмную комнатушку с ящиками, полными пушечными ядрами. Приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о лежащие на полу пальники. В итоге Сонхва не заметил, что потолок укрепляли выступающие балки, об одну из которых он в итоге ударился лбом.       Касио засмеялся и указал ему на прибитую к стене полку, поддерживаемую деревянными упорами. Как оказалось, это было его новое спальное место. Про отсутствие удобств капитан Авель не преувеличивал. Твёрдая дощечка была такой короткой, что Сонхва уже видел, как его ноги свисают вниз, а подушка (или, скорее, собственная котомка) выскальзывает из объятий на самом краю.       — А как…?       Он указал пальцем наверх, пытаясь сформулировать интересующий его вопрос. Но Касио, кажется, понял его, ведь в следующую секунду он, приподнявшись на носки, схватил торчащие из стены короткие кандалы.       — Всё просто – кандалы на руку и не падаешь!       Сонхва оставалось лишь удручённо кивнуть и кинуть свою сумку наверх. Натренированный слух моряка услышал глухой стук, и с радостным «Ну-ка» тот полез внутрь его сумки. Сонхва, всё ещё поражённый перспективе каждую ночь быть закованным, не останавливал его.       — О-о, будем знать, будем знать, — Касио смаковал каждое слово, видимо, так же мысленно смакуя бренди, бутылёк которого сейчас держал в руках, — поздравляю, салага, буш принят в ряды без очереди, если вечерком подойдёшь с этим чудом во-он к той лавке.       И он показал горлышком бутылки в сторону двух стоящих друг напротив лавок в другом углу кубрика. Сонхва проследил взглядом от лавок до собственной бутылки до ухмыляющегося лица моряка. С некоторым раздражение он выдрал бутылку из чужих рук, но без злости выдохнул смиренное «ладно». Хорошие отношения с командой не помешают, даже если среди них вряд ли найдётся приятный в общении человек. Почувствовав резкую нужду в воспитанном собеседнике, он спросил у уже уходящего Касио.       — А где мистер Окай?       Касио замер, почесал щетину, и тут же отмер, сложив пазл в голове.       — А, Финик, наверное, с капитаном в рубке. Но ты это, не отвлекай их до отплытия.       И Сонхва кивнул, удивлённый прозвищем боцмана.       Касио ушёл, оставив его молчаливо наблюдать за снующими между палубами матросами. Мимо него проходили мужчины с различным грузом, спуская его в трюм или перемещая между палубами. В какой-то момент ему стало слишком совестно сидеть на месте, и он поднялся наверх в надежде себя занять. Пока Сонхва ощущал себя простым пассажиром, несмотря на угрозы капитана Авеля. На подкорке больным уколом сидела мысль о том, что капитан намеренно распорядился не нагружать городского господина работой.       Наверху же его словил Сайрус, с радостным кликом ударивший его по спине медвежьей ладонью.       — Малёк! Рад тебя видеть на борту.       Сонхва чувствовал, как улыбается. Сайрус был тем, благодаря кому он оказался на борту, и потому к старику он питал тёплые чувства благоговения, смешанные с искренней благодарностью.       — Мистер Сайрус! Взаимно, — он решил не медлить и задать интриговавший его вопрос, — скоро отплытие?       — Всё ещё невтерпёж? — Сайрус сощурился то ли игриво, то ли с укором. — Ты лучше вот что послушай.       Он схватил его за загривок и наклонил ниже, чтобы заговорщески пробормотать ему на ухо.       — Капитана чти, как отца своего, — он щёлкнул старческой челюстью, и Сонхва противно вздрогнул, — Билли ещё, наверное, час возмущался, после твоего ухода. Не спускай мои труды в гальюн.       Сонхва размашисто кивнул, чувствуя себя неспособным перечить Сайрусу. Доверившись ему, как нашкодивший ребёнок, он всё же решил спросить у него глупого совета.       — А если я отца своего не сильно чту?       Сайрус выпрямился, чтобы посмотреть на него с некоторой долей изумления.       — Графа Девонширского?       Сонхва снова кивнул. Сайрус издал протяжное мычание, покривил лицо в задумчивости, а после, сдавшись, выдохнул.       — Тогда чти, как его Высочество.       Сонхва огляделся, ожидая, как сверху на них нагрянет некая кара за такое уподобление Его Королевского Высочества и моряка без единого титула, кроме условной капитанской власти. Но когда кара не наступила, он расслабился и смог усмехнуться. Слухи о похождениях его отца, похоже, дошли и до простых моряков, раз Сайрус даже не стал оспаривать то, что член его семьи его может не поддерживать. Не говоря о том, что Сонхва был прямым наследником, избегающем компании отца последние два года.       — Слушай вот чего ещё.       На этих словах Сайрус склонил его ниже к себе, отворачивая их от остального экипаже на верхней палубе. Где-то между чужих криков о выскальзывающем из рук ящике с провизией он услышал:       — Если корабль захватят, ты даже не думай.       Сонхва посмотрел ему прямо в глаза. Сайрус, кажется, был абсолютно серьёзным, больше не напоминая собой сумасбродного старикана.       — Я знаю, Билли любит говорить о команде, но ты не думай. Ты спасайся, тут на самом деле каждый за себя, и все это знают.       Прежде чем он успел ответить, Сайрус уже выпустил его из своих рук, поворачиваясь, чтобы столкнуться в беседе с подошедшим Окаем.       — Билли! — воскликнул он. — Представляешь, малёк не струсил!       Окай взглянул на него с некоторой смесью усталости и раздражения в глазах.       — Мы скоро отчаливаем. Мистер Пак, прошу спуститься в каюту.       — Но я…       Где-то за ними прокричал Касио: “Все слышали капитана!”       — Мистер Окай, я…       Окай уже отвернулся в другую сторону. В его дерганных движениях была видна суматоха опаздывающего: он заглядывал в карманные часы, оборачиваясь то на взбаламученную команду, то на направление плывущих облаков, то на подёрнутый утренней дымкой горизонт. Сонхва был готов уже сорваться вслед за ним, позволив утянуть себя в неизвестность сумбурных обстоятельств, но только широкая ладонь Сайруса громко хлопнула Окая по плечу, пригвождая его к земле и заставляя замереть.       — Но-но-но, опять Авель тебя носиться заставляет? Этакий засранец, сам поди отсиживается. Ты успокойся, они и без тебя знают, чего делать, а с Билли я сейчас покумекаю, — его ладонь крепче сжала чужое плечо, и Окай даже перестал вертеть головой по сторонам, остановив недовольный и хмурый взгляд на старике, — а ты пока мальку занятие придумай, а то чего ему отсиживаться.       На этом Сайрус ушёл обратно в капитанскую рубку, почему Окай перевёл свое недовольство на Сонхва.       — Мистер Окай, я ходил на лодке вдоль реки, я не настолько бесполезен и мог бы…       Снова начал он, но был прерван взмахами рук.       — Ай, исчезни с глаз моих! Не знаю, юферсы пересчитай!       Боцман ещё раз всплеснул руками, и вернулся к своей нервной беготне по палубе. Сонхва оставалось разочарованно вздохнуть и подчиниться.       За несколько лет внимательного наблюдения за «Альтаиром» он досконально запомнил внешнее устройство судна. Так, что мог с закрытыми глазами пересчитать все ванты, тянущиеся от борта наверх, к парусам. Потому он решил пройтись вдоль борта, проверяя надежность закреплённых канатов и наблюдая за горизонтом.       В лицо дул солёный ветер, и Сонхва чувствовал, что с каждым вздохом его лёгкие раскрываются, и всё его нутро заполняется свежим духом авантюризма. В разговорах снующих в порту моряков он выяснил, что для отплытия погода стоит просто чудеснейшая, и именно сегодняшним утром их ожидает большой отлив, который даст им возможность выплыть из гавани. Все обстоятельства, так хорошо рассчитанные капитанской рубкой, складывались крайне удачно, и Сонхва верилось, что это ознаменовало лёгкое путешествие.       Краем глаза он заметил, как капитан, вышедший на ют, отдавал команду схватиться за кабестан. Матросы тут же обступил шпиль по кругу, наваливаясь весом на вымбовки. По палубе раскатился хор басистых голосов.       

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

      

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

      Корабль с треском двинулся, подтягиваемый к швартовному бую. Сонхва, почувствовал внутреннее ликование от чувства движения, подбежал к фок-вантам и вскочил на переплёт веревок, держась одной рукой за канаты и свисая с другой стороны. Он заглянул вниз и увидел, как волны прибоя, наперекор приливу, обступали движущий вперёд киль судна, ревуще пенясь в своём начале. Он поднял голову и обернулся, завороженно наблюдая как с каждым “йо-хо-хо” корабль всё дальше и дальше отодвигался от причала.       Только сейчас, когда корабль уже оборвал любую возможность спрыгнуть обратно на помост причала, его накрыло осознание, что он правда попал на живой, движущийся корабль и отправляется в океан. Вмиг его атаковал новый приступ сомнения и беспокойства, скоро рассеившийся от поднявшегося в сердце восторга, когда судно подскочило на встречной волне.       Эти новые чувства, поглотившие его юношескую душу, отличались от любых его заплывов на лодке вместе с дядей. Небольшое корыто, подталкиваемое неспешным течением вдоль берега, не вызывало ту же бурю восхищения искусством кораблестроения и мореходства. Галеон, громадный корабль, соразмерный с жилым домом, а домом он, впрочем, являлся многим морякам, многотонный ковчег сбежавших от мирской суеты не тонул в водных пучинах, даже напротив летящий вперёд, выталкиваемый волнами, как высотная птица, парящая в небе на одних лишь потоках воздуха.       Они уже отошли от причала, когда команда вновь воодушевилась и стала готовится к следующему этапу отплытия. С подступающих со всех сторон шлюпок на борт поднимались новые грузы и матросы. Посреди потоков быстрых рабочих-муравьев находился спокойный островок, где Авель прощался со стариком Сайрусом. На секунду Сонхва поймал его взгляд. Старик посмотрел на него, растрёпанного холодным воздухом, счастливого, и сам улыбнулся. После поднял кулак, кивнул в понятном одному ему жесте, и скрылся за бортом. Точно. Сайрусу уже не по годам было бороздить морские просторы, потому он оставался на берегу. Один, пока через год «Альтаир» не вернётся в родную бухту.       Сонхва хотел спуститься обратно на палубу, чтобы попрощаться с Сайрусом, но его окликнул Касио со вторых фок-вант, находящихся параллельно тем, где находился Сонхва. Он крикнул что-то неразборчивое, показывая наверх и карабкаясь сам, и Хва последовал его примеру.       Они миновали первую рею, и Касио жестом приказал лезть ему дальше. Вантчы качнулись, и Сонхва увидел, как снизу по ней начали забираться другие матросы. Поднажав, он подтянул себя наверх, пока не перебрался на другой такелаж. Так вместе с Касио они добрались до самого верхнего марса. Там он приказал ему продвигаться вдоль реи и развязывать узлы, удерживающие всё это время парус. Он кричал что-то ещё о необходимости успеть до отлива, но Сонхва был слишком отвлечён борьбой с боязнью высоты. Он не заметил, как залез намного дальше своего привычного максимума, являющегося соразмерным высоте небольшого дерева. Под его ногами был шатающийся под его весом перт, грудью он лежал на рее, а руки вцепились в узел, подвязывающий парус.       Он старался не смотреть вниз, когда машинально развязывал узлы. Первый, второй… Руки, встретившись с непривычной грубостью каната, покраснели от напряжения, но Сонхва, даже глядя на расцветающее раздражение, не чувствовал какой-либо боли. Он чувствовал лишь биение собственного сердца, заходившегося сейчас в ужасающем галопе. Когда оставался последний узел, он выдохнул, начиная привыкать к высоте. Но кто-то снизу крикнул ему пошевеливаться, и Сонхва не мог не посмотреть вниз.       И ох, вид находящихся вдалеке извилистых волн подступил к его горлу тошноту. Он поспешил переползти к последнему узлу, находящемуся у самой мачты, и уже не обращал внимания, куда переставлял свои ноги. Всё равно под подошвой был всё тот же неустойчивый и шаткий трос.       Но когда он освободил последний узел, который от скопившегося напряжения буквально развязался сам, стоило ему приложить к нему малейшие усилия, он почувствовал, как из-под его ног уходит какая либо опора. Он полетел вниз вместе со съезжающим гитовом.       Его руки попытались зацепиться за перт, на котором он стоял всё это время, но именно в этот момент тросы его подвели, оборвавшись. Он полетел дальше по траектории, ощущая, как с каждой секундой канат удлиняется, обрывая свои узлы на протяжении всей реи. Его руки также соскальзывали вниз, несмотря на то, с какой силой он вцепился в канат. Пролетая мимо натянутого браса, он в панике схватился и за него. Именно в этот момент ветер ударил по всем парусам, а корабль подхватило мощным отливом. Судно дёрнулось вперёд, и Сонхва, вцепившись в брас, импульсивно пролетел в обратном направлении, слыша, как трещит старый блок. Ноги висели в воздухе, и Сонхва поджимал их инстинктивно в страхе. Под ними искрами пролетал вид далёкой палубы, и в моменте в груди стало так легко, что ему представилось, как его онемевшие ладони разжимаются, а он летит вниз в свободном полёте. Поэтому на неведомой силе он подтянулся на канате выше.        Вскоре он возвратился назад, и продолжая небольшое раскачивание из стороны в сторону, съехал по бегучему тросу вниз, на палубу.       Оказавшись внизу, он прижался к борту спиной, только сейчас осознавая, насколько сильно он дрожал. Его обступили матросы и чужие голоса. Кто-то хлопал его по плечам. Другой взял его руки и начал рассматривать. Но он не слышал ничего. В голове набатом била одна мысль.

Господи, он правда может закончить здесь свою жизнь.

      

***

      К вечеру они вышли в воды Английского канала. Но сумрак ночи уже сгустился, и Сонхва с разочарованием отметил, что не может наблюдать новый для себя горизонт.       Потому он, как и наказал Касио, сидел в кубрике вместе с остальными матросами. Помещение освещалось подрагивающим светом ламп, но полутемень не мешала морякам громко шутить и раскидывать карты. Сонхва не играл, всё ещё не отошедший от утреннего происшествия, но с интересом наблюдал, как рядом сидящий мужик прятал карты под рукав своей рубахи.       Касио, получив разрешающий кивок Сонхва, вытащил из его котомки бутылку заграничного бренди. Моряки, до этого поздравлявшие новичка со вторым рождением, взбодрились его подарком настолько, что теперь даже не кличали его прозвищем, данным ему Сайрусом.       Ему тоже подали стакан, один из общих на всю компанию, и он, практически не думая, закинул обжигающий глоток в глотку. Его руки всё ещё дрожали – то ли от страха, то ли от горячего спирта, когда он принимал закуску из чужих рук. Только засунув её в рот, он понял, что это был кислый лимонный вкус и выплюнул дольку прямо на пол, морщась и от кислоты, и от отвращения к самому себе. Матросы встретили его действия смехом, а Касио, сидевший напротив, пихал ему в рот вторую дольку, приговаривая, что “скорбут не схватишь”.       Спустя ещё несколько партий, настало время разговоров. За алкоголем Сонхва уже не чувствовал себя лишним в компании, с интересом выслушивая матросов и вставляя пару своих слов. Один из них спросил: — Твой говор отличается от местных. Откуда бушь?       На вопрос “откуда” полагалось отвечать своим происхождением, но Хва прикусил себе язык, обдумывая то, что имелось, скорее, географическое положение. Он поймал ухмыляющийся взгляд Касио, и, забеспокоившись, как бы он не выдал ложную информацию, что он происходит из Дартмута, ответил:       — Дербишир. Родился там, а теперь живу в Дартмуте.       Сонхва вспомнил родную колыбель в отцовском имении и хмельно улыбнулся. Спросивший моряк присвистнул.       — Вот это тя занесло.       — Да бывало и похуже, — кто-то возразил ему тенором.       — Каво, например?       — Да Финик наш, ты не знал? Копенгагенский.       — О, слышал, слышал, по молодости бежал после пожара в Великую Англию.       — Какой Копенгагенский? Он не с османов че-ли? Фамилия-то.       — Так он же Окайрен, не? Вполне себе на датский лад.       — И че это за фамилия такая, по-твоему? Болван!       Различные голоса смешивались и говорили наперебой друг-другу, и Сонхва уже перестал понимать, кто и что говорил. Становилось всё громче и громче, и вместе с этим его пьяное сознание уплывало всё дальше и дальше. Он прислонился к стене и прикрыл глаза. На губы лезла непрошенная улыбка, выражавшая в себе не столько наслаждение атмосферой, сколько нервозность пережитого за день стресса.       — А всё же, почему он финик? — этот голос он услышал хорошо, сразу вспомнив второго желторотика на корабле. Паренёк, кажется, был намного младше его – годов пятнадцати. Имени он его не запомнил, так как к нему скоро перешла по наследству от Сонхва кличка Малька.       — Оп, сейчас расскажу, — второй голос ему тоже был знаком. То был Касио.       Несмотря на его угрожающий одноглазый вид и отсутствия манер, Касио оказался приятным товарищем. После происшествия он обработал его руки солью, и под локоть привёл в компанию шумных матросов, представляя его каждому другу.       — Финик, как с Копенгагена бежал, плыл зайцем, так как всё, как говорится, сгорело к чёртовой матери. И спал в ящике с финиками! Все раздавил, увалень этакий, потом, говорят, вонил этими финиками неделю. Ну, капитан его и подобрал отрабатывать эти финики, так и остался на этом поприще.       — А чего, вы с ним плавали, Касио? — Малёк поддался вперёд.       — Не, ты чего, он мне в отцы годится. Я, конечно, выгляжу как тот ещё финик, но не настолько, как, собственно, Финик.       И моряки зашлись в громком гремучем смехе, который заставил Сонхва поморщится. На этом, он решил, вечер для него окончен, и шаткой походкой направился к своей койке-полке.

***

19 сентября Касио говорит, мы миновали берега Португалии. Теперь “Альтаир” точно покинул родные европейские края. На корабле всё так же жарко. После нескольких беспамятных обмороков капитан устроил перерывы в полдень. На нижних палубах становится намного легче дышать, и в такие моменты я начинаю жалеть, что не ценил родной английский климат. Скорее всего, к Дартмуту уже подбираются первые заморозки. Раны на руках почти зажили, напоминая о себе лишь небольшой болью всякой раз, как я беру в руки канат. В такие моменты кто-то обязательно отбирал у меня всякую практическую работу и отправлял помогать в камбузе. Все члены экипажа безусловно добры ко мне. Не этого ожидаешь от морских варваров, которым приходится долгое время обходиться без культуры. Прошёл всего месяц, но я уже изнываю от голода по чтению и церковным службам. Судовой повар меня не жалует. Больше не хочу погружаться в личные подробности в своей заметке. Сочтём это за профессиональные разногласия. И варварское издевательство над пищей. «Альтаир» движется к Канарским островам, и среди команды чувствуется нарастающее напряжение. Случаются первые драки – я сам разнимал Малька с матросом, большим его в два раза. Я бы списал это на естественные конфликты, случающиеся в любом обществе, насильно запертом друг с другом в одной комнате. Вот только по ночам я становлюсь невольным свидетелем чужих разговоров о страхе, преследующего капитана, а вместе с тем передающимся всей команде.       Но я не падаю духом. Я чувствую, как Господь сопровождает наше плавание, и мы находимся в его защите. Я пытаюсь уверить в этом и других матросов, всех, кого вижу, но это достаточно нелегко, когда не все на корабле исповедуют христианство.

***

      Он проснулся вместе с первым пушечным залпом.       Сквозь полудрёму он услышал сначала предупредительное шипение, и затем последовал громкий, бьющий по ушам свист. Корабль затрясся, и Сонхва чуть не свалился со своей полки, когда подскочил в ужасающем осознании угрозы.       Другие матросы очнулись раньше его – кто-то уже подскочил к пушкам, кто-то побежал на верхнюю палубу с саблями наперевес. Где-то над ухом слышалось молитвенное бормотание. Когда Сонхва повернулся в сторону шёпота, он увидел Малька, трясущегося больной дрожью.       Им овладело состояние, похожее на то, что случилось с ним на реях. Он не слышал ни звука – даже взрыв стен, разрушаемых пушечными ядрами. Такая точность говорила лишь о том, что вражеский корабль подошёл уже достаточно близко, и нужно было спешить. Совсем бездумно он схватил свою котомку и помчался наверх, к шлюпкам.       Он вновь ощутил леденящее дыхание смерти на своём затылке, и почувствовал, как задыхается. На верхней палубе было ужасно много людей – он сталкивался с чужими телами, выбивая последний воздух из горячих лёгких, упорно пробираясь к своей цели.       Бежать.       Бежать от смерти, которая обязательно настигнет его этим вечером.       Когда он выжил тем утром, он знал – пророчество смерти, увязавшееся за ним из самого Дербишира, должно было исполниться в море, как и завещал его отец.       Он поскальзывался на мокрой палубе, пытаясь удержаться за всё, что попадало ему под руку. Корабль раскачивался на сильных волнах, пришедший с приближением вражеского судна. За бортом поднимались многофутовые всплески, вода брызгами била по лицу, закрывая обзор. Ослеплённый, он покатился на пятках вниз по мокрой палубе, пока не врезался в столб. На ощупь Сонхва понял, что это была поваленная бизань-мачта.       Они собирались потопить корабль.       Паника с новой силой захлестнула его голову. Вернулись звуки – чьи-то болезненные булькающие стоны звучали оглушительно громко, знаменуя приближение смерти. Сонхва закрыл уши руками и закричал – его крик заглушил новый взрыв.       Огонь пролетающего мимо снаряда озарил небо красной вспышкой, вместе с этим оттеняя угрожающе-чёрный силуэт враждебного корабля. Это было судно, несколько большее «Альтаира». Три спущенных паруса, три оружейные батареи, три помоста, перекинутых между кораблями.       Небо продолжало гореть кроваво-красным, пока Сонхва не оттёр уже рыдающие глаза и не заметил, что его веки были залиты кровью.       Он обернулся и увидел, что прямо над ним, на поваленной части мачты лежало тело. Глазами он встретился со стеклянным взглядом Малька. Из его шеи, проткнутой обломком дерева, фонтанирующим потоком лилась тёмная жидкость.       Сонхва отшатнулся, почувствовав приступ тошноты, перебиваемый неконтролируемым ужасом. Руки Малька были раскинуты в стороны – тоже все кроваво-грязные. По стынущему телу били крупные капли бьющихся о борт волн. Вся эта сцена по своей несправедливости напоминала распятие невиновного, и Сонхва почувствовал, как сковавший его ужас отступил, только чтобы из его горла вырвался первый болезненный всхлип.       Он тут же отвернулся и ринулся вслепую вперёд, где, как он помнил, должны были находиться шлюпки.       Засверкали искры от столкновения оружия. Только по запаху воющего металла он мог понять, где находились враги. Все люди смешались в чёрную непроходимую тучу, и только благодаря чуду летящие сабли не задели его дрожащее тело.       Сонхва влетел в бок стоящей на борту шлюпки, впервые выдохнув. Мокрыми – от чужой крови или от воды – руками он вцепился в удерживающие её узлы, но тут же понял, что в одиночку он не спустит шлюпку на воду. Это был предсказуемый конец, и Сонхва почувствовал, как сам перестал дышать, желая умереть от асфиксии быстрее, чем от чужой руки. Он боялся смерти - и вместе с этим боялся принимать своё поражение. Руки упорно развязывали узлы, из саднящего горла вырывались отчаянные хрипы умирающего.       Он оглянулся в поисках помощи – и увидел только дуло пистолета, направленного прямо на него. Рефлекторно руки дёрнулись к поясу – трясущимися пальцами он доставал собственное оружие. Пистолет чуть не выпал, когда он услышал спуск чужого курка. Сонхва не знал, почему его не пронзила смертоносная пуля, но, не будучи в состоянии задуматься об этом, остервенело поднял собственное дуло на нападавшего.       По ту сторону он увидел его лицо. Это было лицо молодого человека, может, его ровесника. Ещё не тронутое старением или уродливыми шрамами юношеское лицо. С одной подпалённой бровью и парой седых волос у виска. Лицо бунтующей горящей молодости.       И сейчас его глаза вместо страха выражали лишь решимость. Но рука Сонхва всё равно дрожала.       В этой пуле он чувствовал вес смертной косы.       Сейчас он находился в оковах животного, первородного страха. Он кричал ему, что вместе с выстрелом он избавится от преследующей его смерти, что эта пуля была его единственным путём к спасению.       Он обхватил курок, представляя качающиеся в золотом свете его заднего двора глиняные горшки.       Но что будет после нажатия на курок? Правда ли он избавится от угрозы, если сейчас его может убить кто угодно, кроме молодого человека, стоящего напротив и почему-то не выстрелившего.       Внезапно грозный взгляд напротив показался ему умоляющим взглядом жертвы. Перед глазами проскочил образ Малька. Такого же юного, нетронутого ни старостью, ни уродством. Но те глаза уже не могли выразить ничего, пойманные лапами смерти.       Сейчас он был не загнанным в ловушку зверем, а палачом, держащим свои руки на рычаге виселицы. И он не сможет убить. Не сможет вынести пустой взгляд убитого им человека.       И только его рука, как от неимоверной тяжести, упала вниз вместе с возведённым курком, кто-то сзади ударил ему по спине.       Не ожидав удара, он упал вперёд на грудь, болезненно выбив весь воздух из лёгких. Пистолет вылетел из хватки и проскользил куда-то по лужам в сторону. Он попытался подняться – не столько с желанием бороться, сколько оглушенный страхом. И в его затылок вцепились чужие руки, с силой ударяя лбом о палубу. По голове прошёлся звон, и Сонхва мгновенно выпал из реальности, опухшей щекой лежа на холодном мокром дереве.       Он мог чувствовать, как одинокая горячая слеза прошлась по его носу до щеки.       Он мог слышать:       — Какого дьявола, Минги! — озлобленный режущий вскрик.       — Порох отсырел, — отвечающий ему безразличный тон.       Затылком он ощущал тяжёлый, несводимый с него взгляд. И по щеке потекла ещё одна слеза.       Его подняли за шкирку – но в голове всё ещё гудело слишком сильно, чтобы осознать это.       Казалось, он был уже мёртв. В ушах – бесконечный шум воды, в глазах – красные вспышки, в лёгких – ни единой унции воздуха. Только сознание – и то расплывчатое – оставалось где-то на периферии его существа.       Вспоминалось, как он впервые залез в лодку. Ему семь лет, и он ступает на шаткое днище лодки, поддерживаемый крепкой дядиной рукой. На другом конце, у самого носа, сидела Шиён. На ней прогулочное платье, а в обрамлённых кружевом ладонях она держит такой же ажурный зонтик. Во внутреннем отдалении от внешнего мира, уже тогда она, девочка чуть старше Хва, сидит, как взрослая статная дама.       Они двигались неспеша, вдоль лёгкое течения. Полуденное солнце пригревало плечи, когда Сонхва впервые доверили вёсла. Они были тяжелы, и приходилось наваливаться всем весом, чтобы протолкнуть их сквозь толщу воды. Поэтому он бросил эту затею, оставив управление дядюшке. Его ждало развлечение интереснее – там, за бортом, в зелёной глубине мерцала серебристая рыбная чешуя. Сонхва опирался своими ладонями на борт, нависая всё ниже и ниже над водой. В какой-то момент рыба промелькнула прям рядом, и от неожиданности он отпрянул. Лодка на это действие качнулась, и инерцией вытолкнула его вперёд.       Оказавшись за бортом, он закричал. И тут же лишил себя единственного преимущества перед глубиной – воздуха. В лёгкие попала вода, но чем больше он кашлял, тем больше захлебывался.       Грудь отвратительно болела, пока наконец оковы с неё не спали, и он сделал глубокий вдох. Это было похоже на пробуждение от ужасного сна, такой долгожданный глоток воздуха. Но постепенно приходящее осознание действительности не слишком отличалось от кошмара.       Сонхва стоял на коленях, связанный по рукам. Рядом с ним, вдоль борта незнакомого судна в таком же положении сидели знакомые ему люди–члены экипажа «Альтаира». Он повернул голову и увидел, что в начале своеобразной шеренги сидел Окай с разбитой бровью. А чуть поодаль над землёй парили ноги повешенного капитана Авеля.       Ему стало дурно – он находился в очереди на казнь.       Вскоре он начал различать голоса.       — Какая встреча! Финик, ты, что ли?       Один из захватчиков обращался к мистеру Окаю, присаживаясь перед ним на корточки. Они разговаривали с глазу на глаз, как старые знакомые.       Но Сонхва было не слышно их переговоры, так как над ухом шептались другая компания пиратов.       — Капитан был у него на службе, — кто-то поспешил дать объяснения.       — Якорь мне в глотку!       В ответ раздался переливчатый смех, сдержанный общей тишиной, но искренне задорный, и Сонхва перевёл свой взгляд на источник звука.       Там стоял молодой человек приятной наружности. Даже больше, чем просто приятной. Он откровенно выделялся среди окружавших его варваров. Тем, как статно держался, тем, какой чистой и аккуратной была его одежда, тем, как светилось его лицо. На тёплой коже не было ни единого залома времени, кроме впадинки между бровями. Но ему не удавалось представить этого человека нахмурившимся. Не сейчас, когда в его глазах сверкали смешинки, а на щеках проступили ямки от сдерживаемой улыбки.       Они пересеклись взглядами, и когда незнакомец лишь расширил свою улыбку, его образ озарился мягким отсветом подступающего рассвета. Вместе с медленно светлеющим небом, его вид озарялся всё так же постепенно, с каждым произнесённым им словом.       — Да, судьба свела их, как только Финик обзавелся кораблем. Не знаю, лет пятнадцать назад это было.       — И долго?       Незнакомец обернулся к своему собеседнику только на мгновение, только чтобы вернуться взглядом обратно к пленнику. Сонхва не мог не заметить удовлетворение в его глазах, когда он заметил за собой неотрывную слежку.       Шея быстро нагревалась, и Сонхва с ужасом подумал, что заработал себе сотрясение.       — Не знаю, свидетелем не был.       Кто-то подле незнакомца хихикнул, но даже это не побудило его отвести взгляд. Сонхва физически чувствовал, как к нему пытаются заглянуть в голову. Он был против, хотел спрятаться от пытливого любопытства, боясь быть пойманным на стыдливом сравнении, посетившем его мысли. Но вместе с этим сам не мог оторвать взгляда от двух чужих чёрных океанов.       — Не, ну, он тебя с Фиником подобрал, что ли?       Тогда незнакомец вновь повернулся к собеседнику. Его улыбка чуть поугасла. Сонхва чувствовал его раздражение и сделал вывод, что тот стыдится своего происхождения.       — Нет, намного после этого, — но вместо колкости он отмахнулся от вопроса, и его лицо тут же приняло благородный, спокойно-отстранённый вид.       Сонхва выдвинул смелое предположение. Незнакомец неспроста выглядел настолько отличным от остальных пиратов. В нём он чувствовал своего соратника, такого же мыслителя, запертого среди неотёсанных варваров.       Именно потому ему так хотелось прикоснуться к его личине снова. Потому ему так хотелось, чтобы чужие тёмные глаза вновь встретились с его, пока разум заполнял мелодичный голос.       — А всё же, почему он Финик? — он шевелил сухими губами, но не слышал собственного голоса. В памяти вспыхнул вопрос Малька, и ему поплохело.       Но его тихий голос, неслышимый даже ему, расслышали и тут же встрепенулись, даровав ему столь желанный взгляд.       — Тут целая история, — его голос хрипел от сдерживаемого задора, — В общем, капитан Финик, только-только обзаведшийся кораблем, решил повторить подвиги Долговязого Бена. Идея грабить индийских паломников, конечно, никогда до этого никого не разочаровывала – если, конечно, ограбление удавалось, а на такое тоже определённый талант нужен. У Финика он был. Но таланта к удачному улову у него не было – представь, вскрывают они трюм, а там вместо золота всё в индийских финиках.       Он шептал, но даже так с каждым поворотом истории его голос становился громче и громче, проникая ему на подкорку сознания. Сонхва завороженно наблюдал за его жестикуляцией – то, как он встряхивал головой, или дотрагивался до товарища, как бы заручаясь поддержкой в своем рассказе. Но как бы незнакомец не пытался растянуть их разговор на компанию, их личный диалог был намного многозначительнее смешной истории. Сонхва мог – правда мог – пересказать всю историю о финиках только по тому, как щурились на шутках или расширялись на сюжетных поворотах чужие глаза.       Незнакомец всё же рассмеялся, но Сонхва был слишком увлечён, чтобы разделить его смех. Солнце уже поднималось над горизонтом, поддев уже голубое небо розовой зарёй. В таком же почти-розовом свете лучился и человек, о красоте которого Сонхва уже успел забыть, отвлечённый его красотой внутренней. Его волосы, выгоревшие на солнце, подсвечивались в ореоле, окружавшем его мягкое лицо. Он улыбался самой искренней, согревающей улыбкой, Сонхва почувствовал удар в груди. Он был пойман морской нимфой, сейчас влекущей его на рифы.       Но всё стихло, когда он, не услышав ответного смеха, смутился, кашлянул, и отвернулся, сейчас возвращая внимание к разговору капитана судна и мистера Окая. Сонхва почувствовал укол вины, захотев вернуть внимание нимфы к себе, но тоже отвлёкся на повышенные тона чужого разговора.       — Ты так и остался безрассудным дитёнышем, если продолжаешь заниматься грабежом, сынок, — Окай плюнул эти слова оскорбительно, несмотря на ласковое обращение. Такое мог позволить себе только человек, давно присматривающий за своим младшим.       — Тогда ты так и остался предательской крысой, старикан, — глаза капитана сузились в ярости.       — Ты знаешь, что это был верный выбор. Ты тоже можешь спасти все эти души на своём корабле, если хоть раз в жизни посмотришь правде в глаза!       — Ни за что, - он отчеканил эти слова, — ни за что в жизни я не стану каперской шлюхой.       Окай дернулся вперёд, но упал, не сумев подняться с завязанными руками.       —И так ты обращаешься со своим капитаном? Щенок паскудный!       Но капитан уже встал в полный рост, отходя от пленника.       — Поздновато ты вспомнил о своих пиратских титулах, капер.       На что Окай только злобно прорычал что-то нечленораздельное, занятый попытками подняться.       — Хонджун, — его тон похолодел, — разберись.       И Сонхва в ужасе перевёл взгляд обратно на свою нимфу, когда краем глаза увидел, как тот кивнул и твёрдым шагом двинулся вперёд. Вежливая улыбка не сходила с его лица, когда он ступал по палубе мимо Сонхва, не оборачиваясь. Совершенно беспрепятственно он поднял тело Окая за ткань на спине, и перекинул того через борт. Пленник сопротивлялся придавившей его сверху руке, и только тогда улыбка сошла с лица незнакомца, явив место методичному безразличию, свойственное обычно юридическим клеркам при составлении документов.       Сверкнуло лезвие ножа, и только тогда Сонхва, полный ужаса, отвернулся.       Он был ошеломлён тем обманчивым впечатлением, что поразило его с первой секунды. Теперь нимфа обнажила свои клыки, и ему стало ещё яснее, что та зазывала его на смерть. Ему суждено кончить так же, как и Окай, со вспоротой рукой двуличного незнакомца глоткой.       Сонхва вздрогнул, когда капитан судна вновь заговорил.       — Значит так, — его громкий голос разрезал повисшую от всеобщего траура тишину, — вы можете отправиться за ними на корм рыбам, если выскажете сейчас свой протест. Или остаться у меня на службе, в обмен на дарованную сегодня вторую жизнь. Ещё одного шанса на подумать у вас не будет.       И вновь в его поле зрения появилась нимфа. Он утирал свои руки влажной тряпкой, не сводя глаз с Сонхва. Он не улыбался – но прожигал его своим сосредоточенным взглядом юридического клерка.       И Сонхва замер.       Его одолели абсолютно противоречивые, опасные мысли.       Он всё ещё был очарован, будучи пленным чужим бездонным взглядом. Но вместе с этим два чёрных океана теперь таили в себе только ужас неизведанности и смерти. Сонхва боялся его. Упрямо желая убедить себя в обратном.       Потому он промолчал.