Асока знает

Асока давно забыла, что значит жаловаться на усталость. Не потому, что всегда держится бодрячком и глаза пламенем светятся: некому жаловаться — просто некому, — а пламя — оно от пожаров в синеве, как на небе, отражается. Асока тянет руку низко, склоняется над выбоиной — в солдате жизнь теплится еле-еле, Сила почти не чувствует его присутствие — вытаскивает и бросает дежурное: «Порядок?». Чтобы только ответил. Для него потерять сознание до прибытия помощи — скверное дело, потому что Асока — не медик, не целитель и никогда кем-то таким не станет. Выдержка не позволит. Отсутствие выдержки. Асока перестала отворачиваться при виде крови, когда учитель распорол себе бок, вместе с ударной волной налетев на камень. Тогда другой помощи, кроме неё, не было и неоткуда было ждать. Хаттский кусок скалы был весь заляпан, учитель распластался на нём, как жабопёс, и стонал, потихоньку отключаясь разумом. Если бы он не ругнулся на неё грубо из последних сил, она бы, наверное, так и смотрела, как кровь стекает к её ногам, пропитывая сапоги, — как будто Асока разом отупела и забыла, что учитель ей ещё нужен живым. Потом, когда глядела на него в лазарете, щёки пылали: с таким падаваном, как она, ему проще издохнуть (он орал, когда прижигала рану подручными средствами — ведь что у джедая всегда под рукой?..). Но он только мотнул головой. Говорить спасибо не в его характере. Асока держит пальцы на шее, улавливает пульс, считает. Нет мыслей о том, чтобы попытаться снять броню, потому что чует: внутреннее кровотечение, — а если сдвинет и без того держащиеся только на честном слове кости, будет худо. Канал связи открыт на общей, слышны все передачи командованию — столько слов, а голос един. У кого-то различаются властные ноты: вот Рекс докладывает, и никто, даже впервые услышав, не подумает, что это рядовой; а в ответ ему — одобрение на выход, будто специально для него улучённое, отломанное от общего пайка: все ждут разрешения действовать томительно, в очереди, и, если связистам для кого-то удаётся согласовать, где-то слышится, где-то безмолвно ощущается вздох облегчения. Кто-то благодарит. Кто-то оставляет: «Принято». У связистов падает груз с той горы, под которой пытаются выпрямиться плечи. А когда всё-таки лады голосов сливаются в один и Асока, прикрыв тяжёлые веки, молится за бойца, из мешанины звуков выбивается звонкий, на другие непохожий приказ, и желание не ударить в грязь лицом окрыляет даже едва живых. Потому что, если они сами не осилят, генерал с них три шкуры сдерёт и будет ещё гордиться, когда они чуть не умрут. Для него в самом деле нет высшей степени мастерства, чем добиться успеха, «чуть не умерев» (а «выжив» звучит не настолько пафосно). Когда солдаты, следующие его методе, погибают, он считает их лучшими из героев; жертвовать собой, когда ясно хоть за виток, что не умереть не выйдет, ему видится лучшим из качеств. А Асока не умеет так же воодушевляюще, как он, заставлять свою совесть молчать. Она помнит, как долго её физически и морально перекручивало после одного «гениально выигранного» боя, — знала, что такое происходит, знала, что на войне без этого никак, — но блестевшие лилово-розовым кишки она не забудет никогда. Она сперва не заметила, по привычке пыталась оттащить клона за руку, он был в сознании — в сознании, грёбаный ситх! — и лицо, изуродованное ужасом, то багровело, то серело цветом местной болотной твари, а Асока говорила ему: «Потерпи»!.. Солдат, спешивший мимо, дальше, к генералу, заметив их, замер в одну секунду. Асока махала ему, кричала о помощи, а твёрдые пальцы раненого трупа впились в её руку, как лезвия, сжимая до глубоких ран, ломая, — но она не поняла. Солдат — понял. С размазанным в горле выкриком он прострелил ему голову, отдал честь и унёсся вдаль. Асока осела наземь. У неё внутри что-то отмерло. Одной ладонью она, не помня себя, пыталась прикрыть дыру, ещё дымившуюся, а вторую хотела приложить к животу… Пальцы опустились на тёплые, липкие, уже начавшие смердеть внутренности — остатки того, что она развезла мокрой дорожкой по траве. Лента на конце кишечного комка слабо пульсировала и, сократившись последние несколько раз, застыла, а тёмная густая кровь медленно облекла задеревеневшую, как у того же мертвеца, руку на ней, будто только опомнилась. Асока руку не убрала. Долго не убирала. Лишь когда на побоище рассеялся дым и капитану досталась привилегия доложить о «невозможной» победе, учитель нашёл её. Хладное тело клона, от которого даже имени не осталось, так и лежало со страшно выкатившимися глазами и чёрными губами, а Асока, вымазанная в дерьме любой битвы, всё это время стучалась в Силу. Медитация обычно помогала исцелиться, оправиться, но «обычно» было безвозвратно уничтожено. Асока не чувствовала ничего, кроме смерти. Учитель тогда бездушно дёрнул её, взяв за плечи, поставил на ноги и толкнул вперёд — она упала, как дроид с закончившимся питанием: суставы не сгибались из-за изъевшего её всю, как ржавчина, ужаса. Он поставил её снова, направил сильным хлопком по спине — упала — повторял так раз за разом, пока она не устояла под его рукой и не шагнула твёрдо, готовая следовать. Асока не помнит, сколько времени он с ней возился. Может, это отняло час. Может, — день. Помнит только, что он довёл её до душевой, каким-то чудом оказавшейся пустой (наверняка просто всех разогнали его убийственный взгляд и её лекку в крови), отступил пару шагов назад и произнёс, как она никогда от него не слышала, тихо: «Теперь расслабься». Она не поняла, что он от неё хотел, ведь она пропустила полсражения, с чего бы ей быть напряжённой? Но, когда она взглянула на своё отражение, её выполоснуло сразу. А потом ещё раз. Лицо исказилось в жуткой гримасе отвращения, конечности охватила такая дрожь, что пришлось сползти вниз по стене, чтобы не грохнуться. Паника заполнила грудь, стало тяжело дышать, и Асока поняла, что до сих пор блокировала ощущения, находясь в огромнейшем напряжении. С трудом ухватившись за единственную адекватную мысль, она, сплёвывая мерзкую слюну, нашла взгляд учителя. Учитель опирался о дверь и наблюдал картину перед собой чертовски мрачно, однако не Асока, сидевшая на полу в содержимом своего желудка, вызывала его неприятие. Но он молчал. Асока — тоже. Слова не нужны в их редких искренних разговорах. Асоке кажется, только в такие моменты он на самом деле понимает, что война гнусна, и гадка, и не заканчивается улыбкой во время рукопожатия с канцлером. Учитель смертей не видит, потому что он — побеждает; он не думает, что позади кто-то падает, что немногие дорвутся до цели с ним вместе, что он — сверхчеловек, а другие могут быть лишь его подобием и никогда не сравнятся — если встанут рядом, выигравшие, то это из чистой удачи, а не потому, что они тоже, как и он, не умирают. Но он равнодушно говорит: «Меньше думай». «Меньше думай, Асока, иначе потеряешь то немногое, в чём ещё не сомневаешься» Он не опечален, просматривая потери, не хмурится и не сжимает кулаки — только приказывает передать сведения выше. Он не кривится в тревоге и боли, когда подрываются дома гражданских, и безучастно отворачивается от детей, минуту назад потерявших всё (один из них сжимает мамин палец, согретый в ладошке, пугается белых шлемов и бежит за человеком с ярким мечом, бежит, поскальзываясь на пепелище, бежит, не слыша крик сестры, бежит и падает, безнадёжно отстав, роняет палец, смотрит…), — а он уходит без раздумий. Когда-то он думал слишком много. Асока рассыпается в мучении Силы, когда учитель равнодушен, потому что это противно. Не отзываться сердцем — противно. Она пытается выудить из памяти, когда он в последний раз улыбался — запомнился приподнятым духом, а не раздражением, — не может. Но она знает, точно знает, что учителю нравилось, например, спорить с… После похорон он напивается. Топится в скорби — глубокой, безмолвной и одновременно воющей, с каждым стаканом взгляд его суровеет, а всё вокруг давит зловеще, гнетёт с невероятной силой. Даже другие выпивалы от него разбегаются, сенсоры официанта-дроида нелогически расценивают как красный уровень опасности, а голубоватый диод над столиком страшно моргает, пока не тухнет вовсе. Асока сидит рядом, и ей, конечно, не по себе, будто напротив — огромный беспощадный акул, что разинет пасть и поглотит её целиком. От учителя несёт холодным, кошмарным страхом, совсем как от Дуку; джедаи явно так не выглядят. Джедаи не бывают монстрами бездны в хрупкой оболочке, по которой расходятся трещины, и сквозь их глаза не встречается с Асокой взглядом непостижимая тьма. Асока знает, что учитель — не джедай. Поэтому протягивает руку и сжимает плечо со всей силы, потому что она, Асока, пока ещё здесь. Асока — ещё джедай. И помогает бездне держать маску, прижимает её обратно, готовую слететь и разбиться, когда оказывается, что никого, в общем-то, не хоронили. Учитель ненавидит Оби-Вана Кеноби и непроизвольно выражает это каждым вдохом, каждым шагом и взмахом меча, разрубающим плоть врага без единого колебания. Асоке до мук непростительно думается: всё лучше равнодушия. Она иногда ему улыбается. Вторя ему небывалой давности, улыбается, когда они вдвоём стоят на холме возле республиканского флага, когда тишина звенит и загорается заря. Когда хочется бежать и не оглядываться на кровавое месиво внизу. Асока улыбается, зная, что учитель в ответ разве что приподнимет брови. Он только что прикончил человека. Она уже сама не знает, почему улыбается… Он протягивает руку, и тьма в его глазах просит и ждёт её. Как всегда. Асока с тьмой крайне близка. Асока тьму защищает. Эта тьма — часть неё в Силе, она тянется, как жилы, она вкрадчивая, её прикосновения лёгкие… И леденящие душу. Внезапно, когда она это чувствует, окружённая магистрами в светлом зале, ноги чуть не подгибаются. Накатывает дурнота. Тьма — внутри Асоки, и покидать её не собирается. Неуместны оправдания: «Это ведь учитель, это мой друг». Она смотрела, как он убивал, и в рассеянности теряла все аргументы для возражений. Она знает, сколько ненависти у него внутри, знает, что он бросил попытки избавиться от этого и только всё усугбляет. Она знает, как силён в нём эгоизм и что сострадать он давно не способен. Знает, что он без колебаний убьёт любого. И что это она так долго прятала от Галактики монстра. Ей очень больших усилий стоит игнорировать тьму, зовущую её. Тьма кричит, тьма пока в смятении и молит не оставлять. Тьма заволакивает небо, окутывает Храм, а учитель — облик человека Энакина Скайуокера — служит ей марионеткой, чтобы через него говорить. Потому что, Асока верит, учитель — тот, каким она его встретила, — понял бы, почему она бежит. Тьма, владеющая им, не понимает. Тьма хочет вырваться, хочет схватить Асоку за руку и оставить себе. Учитель — отпускает. Асока уходит, космической силой воли не сорвавшись на бег. Потом корит себя и ненавидит, потому что это было так малодушно, так трусливо, очевидно, кусок тьмы прилип к ней намертво, заставляя тело холодеть. Она боится вернуться, снова его встретить, боится, что просто криффово опоздала, но он, учитель, — Энакин — пока ещё жив. Не умер. Надежда лжёт, её учили: надежда — ложь, — но она надеется, что больше не отвернётся. Сквозь Силу слышно, как маска падает и разбивается в пыль, Монстр Тьмы встаёт с колен, Тьма смеётся, и Асока за мгновение до того, как Рекс наводит прицел, знает: это конец.