Forget-me-not

      Бабушка позвонила сама. Первой. Не стала дожидаться поздравления.       Глядя на экран, где требовательно мерцал сигнал вызова (а над ним — время и дата), сопровождаемый лёгкой вибрацией, от которой забавно дрожали резиновые рожки чехла, Аоко запоздало вспомнила, что сегодня не только оценки объявляют, но ещё и бабушкин день рождения.       Стоило позвонить раньше, с самого утра, но от волнения в ожидании результатов экзаменов это попросту вылетело из головы, а из-за последовавшей печеньевой эскапады Крекера мысли никак не удавалось собрать в кучу. Аоко в растерянности разглядывала помигивающий зелёный значок. Они с бабушкой так давно не общались вживую, к этому стоило хотя бы подготовиться… Может, не отвечать, сделать вид, что пропустила, — и перезвонить вечером?       Вместо этого палец, будто примагниченный, нажал на кнопку «Принять».       — Алло? — Следом Аоко послушно включила камеру и улыбнулась. Но со стороны собеседницы оставался чёрный экран. Телефон молчал. Она погипнотизировала немного взглядом собственное улыбчивое отражение, потом, поколебавшись, отключила видео. — Алло? — нерешительно переспросила она.       А вдруг с бабушкой что-то случилось? И это звонит соседка, тётушка из прачечной, и никак не решается сказать?..       — Аой, — раздался спокойный бабушкин голос. И Аоко окатило волной облегчения, смешанного с тревогой.       Бабушка выслушала сбивчивые вежливые поздравления и пожелания долгой жизни (Аоко даже кланялась с телефоном у уха невидимой собеседнице; впрочем, в Японии этим мало кого можно было удивить), но вместо ответных слов благодарности, произнесла:       — Мне кажется, тебя разбаловала жизнь с этим человеком. В школе ты была гораздо более собранной и ответственной.       — Ты про оценки? — сердце Аоко упало. Так и знала, что ей не понравится результат, не стоило надеяться. Она всё-таки попыталась оправдаться: — У нас в группе очень много хороших учеников. Коби-сан, который на первом месте, он очень старался…       — Значит, ты старалась недостаточно? — умело вывернула оправдания бабушка. — Оно и видно. По тем фотографиям, что ты шлёшь. Да и по прочим историям вроде работы в сомнительных местах. Если тебе не хватает работы, можешь вернуться и помочь мне в рёкане, здесь всегда найдётся чем заняться. Зачем тебе всё это? Этот человек не в состоянии тебя обеспечить?       — Нет-нет! Мне всего хватает. Нам с отцом есть где жить, я хорошо питаюсь, а работа… Мне нравится чувствовать себя самостоятельной, к тому же я нашла друзей, — в последнем Аоко почти не соврала. — Поначалу было трудно с непривычки: и дом новый, и университет, и люди всякие… новые. Но у меня многое начало получаться. Так что я приложу больше усилий. Обещаю, в следующем семестре оценки будут гораздо лучше! Я справлюсь! И отец здесь вовсе ни при чём, это я, только я виновата…       Трубка опять молчала.       Аоко прикусила губу, выжидая её вердикт. Сердце гулко колотилось в груди, вновь воскрешая старое воспоминание: тёмный дом, отвернувшаяся от неё тёмная фигура, чья тень словно въелась в белые прямоугольники сёдзи. Отвергавшая её, недовольная ею и одновременно претендовавшая на владение её жизнью — целиком, без остатка. Расписавшая эту самую жизнь на много лет вперёд. Поделившая её на «должное» и «недолжное».       Иногда Аоко думала, что бабушка отпустила её лишь для того, чтобы подтвердить собственную правоту. Что внучка не справится, что её детский, бунтарский путь — ложный. Как будто не сомневалась, что мир рано или поздно подставит подножку, и её Аой вернётся и смиренно примет то, что для неё уготовано.       «Мне виднее».       Асахикава Мэй изгибает в небрежном развороте выбеленную над воротником кимоно шею.       «И ты это знаешь. В конце концов, ты признаешь мою правоту».       Она могла бы даже не говорить ничего вслух — всё читалось в её жестах, в низко звенящем тембре голоса, заставлявшем Аоко каждый раз беспокойно ёрзать, сидя перед ней на татами, в само́м её профиле — в полумраке казавшемся застывшим вне времени, будто сошедшим с гравюры «Три красавицы» Утамаро (вряд ли бы бабушке польстило сравнение со знаменитыми куртизанками Эдо — но этот образ был первым, что приходил Аоко на ум).       Бабушка никогда не вызывала у неё страха. Но одно её присутствие, пусть даже неявное, голосом в телефонной трубке, дарило Аоко ощущение собственной незначительности. «Ты никогда не будешь достаточно хороша», — отдавалось недовольным эхом, хотя Аоко старалась изо всех сил.       Долг. Служение. Смирение. Вот что было важно для Асахикава Мэй, которая являлась живым воплощением того, что кануло в Лету после реставрации Мэйдзи вместе с самураями, оставившими в наследство потомкам лишь закостенелую, въевшуюся в плоть и мысли гордость. И её внучке, несмотря на внешний протест, ничего не оставалось, как следовать этой жёсткой, несгибаемой воле… Аоко знала, что осталась последней в старинном роду — и потому не имела права подвести тех, кто столетиями выковывал семейные честь и славу. Ведь это стало бы предательством. Раз такой предательницей оказалась её мать — значит, следовало загладить её вину. Стараться. Стремиться к идеалу, даже если он недостижим.       Бабушка повторяла это постоянно.       Единственный выход, который виделся Аоко, — доказать, что фамильную честь можно соблюсти и иным способом. Мир менялся, и она могла преуспеть в жизни, не уронив достоинства и не посрамив память предков. Просто в чём-то другом. Просто немного иначе…       — Значит, это не он на тебя так повлиял? — наконец вновь заговорила трубка.       Бабушка никогда не называла её отца «отцом» или по имени. Для неё это был «он», «этот человек» — одним словом, чужак, не стоящий серьёзного упоминания.       — Нет, что ты! — с некоторым облегчением ответила Аоко. — Он меня всячески поддерживает, но никогда не вмешивается в мои дела. Я сама несу ответственность за свои поступки. А он, в свою очередь, держит все свои обещания, честно-честно! Берёт в руки боккэн только чтобы размяться с утра. Сын хозяина, чтобы ты знала, уговаривал его позаниматься с ним лично, но получил отказ.       — Вот как? И без последствий? — хмыкнула бабушка. Кажется, гроза немного отступила.       — Он очень вежливо отказал… — Аоко остановилась на светофоре у перекрёстка. Она и не заметила, как прошла несколько кварталов, придерживая велосипед за руль. Оставалось подняться на холм. — Кстати, ему дают отгул на несколько дней на следующей неделе в качестве компенсации за командировку, а у меня что-то вроде каникул после экзаменов. Мы хотели съездить вдвоём куда-нибудь…       Человечек на светофоре загорелся зелёным, и она отвлеклась на секунду, дёргая за собой велосипед.       — …Можно? — торопливо выдохнула она. В её голосе прозвучала мольба — как будто три дня поездки приравнивались к нарушению их договора. Во всяком случае, тишина на другом конце провода была чересчур выразительной.       — Надеюсь, не в парк развлечений? И не на Окинаву? — в этот раз молчание длилось недолго.       — Посетим какой-нибудь старинный город, его храмы, местные достопримечательности… Никакой Окинавы!       Аоко впервые за всё время хихикнула, услышав эти предположения. И бабушка усмехнулась в ответ. Похоже, она не возражала. Вместо того чтобы придирчиво расспрашивать о поездке, она резко сменила тему и поинтересовалась, не завела ли Аоко себе парня, раз с учёбой у неё не задалось.       — Точно нет! — искренне ответила она. И мысленно прибавила: «Скорее наоборот!»       — Это хорошо. Мне передали, что ты ведёшь себя пристойно. Как приличная молодая девушка, у которой есть определённые… обязательства.       — Кто передал? — удивилась Аоко, с трудом пропуская мимо ушей неприятные намёки про «обязательства». Вряд ли бабушке звонил отец. Едва ли он стал бы откровенничать с Мэй, да и выразился бы совсем иначе. Наверняка это был кто-то из университета, недаром же рекомендательное письмо сработало.       — Мой давний знакомый, — не внесла особой ясности Мэй. — Ты же помнишь про своё обещание? — внезапно поинтересовалась она.       — Да… А этот твой «достойный воспитанный юноша из хорошей семьи» случайно не нашёл себе пару?       — Договорённости такого рода просто так не расторгаются. Всё остаётся в силе. Если только ты… — бабушка сделала паузу, подбирая слова, — не поступишь опрометчиво. Вопреки всему, чему я тебя учила.       — Я же дала слово. Ты научила меня всегда выполнять обещания…       Аоко остановилась на углу улицы, медля повернуть к дому. Она так надеялась, что бабушка позабудет. Или передумает… Или говорила не всерьёз — просто для того, чтобы даже на расстоянии держать её на невидимом поводке. Неужели её нельзя переубедить?       — Но что, если я сама найду кого-то — кто придётся по вкусу даже тебе? — не сдержавшись, выпалила она в трубку.       — До свидания, Аой.       Раздались короткие гудки. Кого она обманывала?.. Аоко вздохнула и сунула телефон в карман.       Она прошла с велосипедом за шлагбаум, и консьерж привычно не удостоил её взгляда. Куро-сан волновали только те, кто прибывал на личном транспорте, на худой конец — на такси бизнес-класса. В данный момент он с почтением обсуждал новости с водителем экстравагантного розового кроссовера «Bentley» — высоким, слегка сутулящимся мужчиной в не менее экстравагантной розовой шубе. Но Аоко, занятая своими мыслями, не заметила их обоих; ноги несли её на автомате. В ушах до сих пор звенел низкий бабушкин голос.       «Ты должна…»       В тени серого забора Винсмоуков она всё-таки встрепенулась: телефон-улитка в кармане снова ожил и деловито забормотал, приняв сообщение.       «Поздравляю с успешным окончанием сессии. Ты молодец, постаралась!» — Аоко улыбнулась: в отличие от бабушки, Рэйджу не была предвзята. С другой стороны, Аоко была для неё совершенно посторонним человеком.       Но откуда Рэйджу знать о результатах экзаменов совершенно постороннего человека?       Может, ей Ниджи рассказал?.. Сомнительно. Уж он-то наверняка заранее знал, что будет лучшим, — в этом доме отличные оценки полагались по умолчанию. Вряд ли такой гордец, как он, стал бы толкаться плечом к плечу с остальными в толпе, чтобы получить этому подтверждение. И тем более высматривать оценки какой-то там кошки-первокурсницы.       Тьфу ты, она уже стала думать о себе в его категориях!       Аоко сердито шлёпнула пластиковой карточкой по электронному замку калитки. Ничего он не высматривал. Если бы и высматривал, то только чтобы найти её фамилию в последних строчках списка (как она сама искала Крекера) и выдать потом очередную гадкую издёвку, не стесняясь в выражениях. Обнаружив её вверху, Ниджи максимум скривился бы и точно не стал бы докладывать о её успехах сестре.       Рэйджу знала… просто потому, что всегда была в курсе того, что происходит в доме!       Дверь спальни удалось открыть не сразу. Пришлось повоевать с тележкой с моющими средствами, как нарочно выставленной у самого порога. От многочисленных пластиковых флаконов резковато пахло хлоркой с примесью лаванды. Тележка подпирала дверь и отказывалась сдвигаться в нужную сторону: как в магазине, три колёсика нормальные, а четвёртое — сущее недоразумение.       Едва препятствие было преодолено, на Аоко с недовольством уставилась горничная Юи. Привстав на цыпочках, та смахивала метёлкой пыль с уставленной книжками полки над столом.       — Что ты здесь делаешь? — удивилась Аоко.       — А что, не видно? — Юи передёрнула плечами. — По графику моя очередь убирать. Эпони-сан выдала мне ключи от комнат.       В подтверждение своих слов она похлопала по карману. Раздалось звяканье тяжёлой связки.       — Раньше я не видела, чтобы ты здесь убиралась.       — Раньше тебя здесь до вечера было не видать. Чего сегодня так рано вернулась? — Она опустила метёлку и встала прямо. В тёмных глазах сверкнуло раздражение. — Лучше бы спасибо сказала, что я бесплатно напрягаюсь ради тех, кто живёт в этом доме, как в гостинице, и палец о палец не ударит.       Аоко вздохнула.       — Разве Эпони-сан не передала? Я просила не убирать у меня в комнате, я и сама могу прибраться. Не люблю запах моющих средств. Она разве что свежие полотенца и туалетную бумагу приносит.       Юи помедлила, потом спрыгнула со стула, придерживая подол униформы, и фыркнула:       — Туалет мне, значит, можно не мыть?       — Сама справлюсь.       — Вот спасибочки, прямо камень с души свалился.       Аоко не нравился её тон. Как будто она лично заставила Юи делать уборку. Пока горничная молча надевала домашние туфли, Аоко перевела взгляд на крышку письменного стола. К её удивлению, там оказалась коробка шоколадных конфет, на вид премиум-класса.       — Просили передать, — Юи перехватила её взгляд и сказала вроде бы небрежно, но в голосе читалась плохо скрытая зависть.       Аоко машинально взглянула на экран телефона, который держала в руке. Там до сих пор висело открытым недавнее сообщение.       В один из визитов в «Baratie» Рэйджу уже извинялась за то, что так некрасиво бросила её в праздник из-за грозы. Но Аоко не обиделась, ведь она сама, по сути, бросила Рэйджу, когда ушла с незнакомой добродушной дамой, чей зонтик в крупный малиновый горошек до сих пор стоял в шкафу — забыла спросить у неё адрес, куда вернуть. Но Рэйджу, похоже, не считала, что одного устного извинения достаточно.       — Везёт тебе, хозяева делают подарки, — подтвердила её догадку горничная. Она сделала ещё пару взмахов метёлкой над столом, на этот раз чисто для проформы. — Могла бы выпросить что-нибудь подороже, раз заслужила благодарность. Им это раз плюнуть. Ноутбук, например. Вон все полки учебниками заставила. Сейчас вообще хоть кто-то ещё учится по бумажным учебникам? Прошлый век!       Юи подпихнула пальцем дорогую коробку.       По правилам хорошего тона следовало бы открыть конфеты и предложить ей угоститься. Но прямо сейчас Аоко меньше всего хотелось быть вежливой.       — Учатся, — сухо сказала она. — И чтобы ты знала, у меня есть ноутбук.       — Да? И где же он? Что-то не видно.       — Я всегда ношу его с собой, на занятия.       Аоко уже собиралось было продемонстрировать нахальной горничной доказательство своей современности и даже сунула руку в сумку, но первым под пальцы угодил растерзанный кулёк с печеньем. Она спохватилась и крепче прижала сумку к боку. Доставать при Юи ноутбук, который мог показаться ей очень знакомым (она же и у Ниджи прибиралась), было бы верхом глупости.       Юи, не дождавшись демонстрации, стрельнула по сумке скептическим взглядом. И после короткой паузы — Аоко выжидающе стояла в дверях, не двигаясь — хмыкнула и потянула за собой в коридор тележку с моющими средствами.       — Не прыгай выше головы, — буркнула она, проходя мимо. — Подарки ещё ничего не значат.       …Конфеты Аоко открыла вечером: сначала угостила вернувшегося с работы отца, а после отнесла оставшуюся половину Эпони-сан и Козетте. Она немного посидела в комнате у Козетты, которая радушно заварила им чай. Спальня шеф-повара и правда оказалась просторнее — раза в два, — да и мебели здесь было больше.       Они присели в кресла у окна, и Козетта торжественно поставила чашки и угощение на кофейный столик.       Каждая конфетка была завёрнута в золочёную фольгу и по форме напоминала миниатюрные буддийские колокола. Твёрдый шоколад горьковато таял на языке, постепенно обнажая нежный ганаш с привкусом рома.       — Очень вкусно, но сразу видно, что это подарок. Люди обычно подбирают сладости на свой вкус, под стать себе, — с улыбкой заметила Козетта. — Я, например, обожаю молочный шоколад с вафельной крошкой. А тётушка — не поверишь, — пока никто не видит, хрустит палочками «Pocky»! Ещё я заметила, что Йонджи-сама вслух никогда не скажет, нравится ему что-то или нет, но он трижды просит добавки, когда я подаю на десерт фруктовые тарталетки… А ты что любишь, Ао-чан?       — Хм, не знаю… — Аоко сделала глоток чая, чтобы перебить терпкость какао. — Мне очень нравится этот вкус, хотя раньше я шоколад почти не ела. Кстати, меня сегодня ещё и бисквитным печеньем угостили. Тоже понравилось, — она задумчиво повертела в руках полупустую чашку. — Но так, чтобы выбрать что-то любимое… Наверное, я больше привыкла к японским сладостям.       — В тебе и правда есть что-то такое, традиционно-японское, гораздо больше, чем во мне, — покивала Козетта. — Пусть и глаза голубые.       — Лицо «дочь самурая», — Аоко с серьёзной миной процитировала слова Нами, и Козетта, глянув на неё, прыснула со смеху, чуть не подавившись конфетой.       Шеф-повару не было дела до самураев и их высоких идеалов. Как и до старых теней на створках сёдзи.

***

      Отец отвёз её в Нару. Аоко не назвала бабушке точное место — слишком уж оно было близко от родного городка, та могла настоять заехать к ней по дороге (и, разумеется, отца бы на порог не пустила).       Вместо этого они сели на электричку до Киото, а оттуда — до Нары. Выпрашивать автомобиль у директора Михоук не стал. Это было бы удобно, но… Оба согласились, что намного лучше не быть кому-то обязанным, даже в мелочах, особенно такому непростому человеку, как Джадж Винсмоук.       Всего полчаса от одной древней столицы до другой — и они уже бродили посреди огромного парка. И вместе с ними там бродили олени.       Мягкие бархатистые носы, забавное «чоп-чоп-чоп"-перестукивание копытец по старым плитам дорожек, пушистые коричневые бока, светлые хвостики, смахивавшие на меховые помпончики, и нулевая боязнь людей. В будний день туристов было немного, и на отца местные часто оборачивались, хотя должны были привыкнуть к иностранцам. Оленям же было всё равно: подумаешь, люди — всего лишь неуклюжие, ходячие на задних копытах каланчи, ну и что, что одни выше других, бородатее-усатее, худее или полнее, а глаза — у кого карие, у кого синие, а у кого-то вообще хищные и золотисто-янтарные.       Едва Аоко открыла пакетик с заранее купленными на входе «оленьими» вкусностями, как вокруг неё собралось около десятка любопытных животных. Они окружили её плотным и требовательным меховым кольцом, и Аоко смеялась, когда, получив угощение, они облизывали её пальцы, а заодно и колени с локтями.       Отец стоял в сторонке, скептически потряхивая своим пакетиком. К нему подошёл только один — пожилой олень-самец с тупыми пеньками на голове на месте спиленных рогов. Михоук посмотрел на Аоко в центре оленьего обожания, затем на сурового оленя, делавшего вид, что его вовсе не интересует содержимое кулька, — и молча достал из пакетика морковку.       Пальцы олень лизать ему не стал, только на прощание больно боднул головой в бедро. Михоук перенёс неблагодарность местной фауны стоически: пожал плечами и передал остатки угощения дочери. Животных вокруг Аоко разом прибавилось…       Отец с дочерью ещё долго гуляли по парку, рассматривали храмы, а на обед перекусили знаменитыми местными моти. На открытой кухоньке мускулистый суровый мастер-повар от души дубасил по комку моти деревянным молотком. Выражением лица, полного упёртой, хмурой сосредоточенности, он чем-то напоминал Катакури-сэнсэя.       И только ближе к вечеру, когда уже стемнело, а с вершины храмового холма открылся восхитительный вид на Нару, подсвеченную городскими огнями, Аоко внезапно сказала (преувеличенно лёгким тоном, каким люди предлагают разделить с ними довольно глупую шутку):       — А ты в курсе, что у меня есть жених? Бабушка заключила с кем-то уговор, когда я была совсем маленькой.       Наверное, стоило обсудить это сразу, едва они начали жить вместе. Но за всеми заботами и волнениями это позабылось. А после никак не находилось удобного случая. Однако бабушкин звонок напомнил, что дольше тянуть нельзя. И сейчас, в этом красивом месте, где за дневными впечатлениями размылись и смазались все тени, где они не нависали над ней так категорично, Аоко на миг уверилась, что давнее отложенное обещание — сущий пустяк.       — Жених? — если отец и удивился, то ничем этого не выдал.       — Да! Моё личное условие, с которым она меня отпустила. Видишь, как она любит условия: и тебе, и мне поставила, — Аоко хотела засмеяться, но лицо отца было чересчур серьёзным. — Я так надеялась, что она про это забудет. Глупость какая-то, разве я не смогу сама выбрать того, кто мне понравится?       — Ты его знаешь?       — Понятия не имею, кто это, бабушка только упомянула, что семья ей хорошо знакома, и жених достойный… Но я не хочу расспрашивать, мне это даже неинтересно! И близко не представляю, как можно выйти замуж за сущего незнакомца. А вдруг он уже немолод или некрасив? Для бабушки все, кто моложе сорока, — юноши, — с наивным протестом протянула она. — Традиция договорных браков уже мхом поросла, она подходит только для снобов вроде Винсмоуков. Им всё равно, на ком жениться, лишь бы это не повредило репутации.       Михоук, к её изумлению, покачал головой.       — Бабушка хочет для тебя лучшего. Уверен, что её выбор неплох.       — Ну вот как ты можешь так говорить?! — Аоко всплеснула руками. — Вы же с мамой выбрали друг друга без её указки. И ты увёз маму с собой, потому что она сама этого захотела!       — Или, вернее, она со мной сбежала. — В золотистых отцовских глазах задумчиво мерцали огни Нары. Михоук вздохнул и признался: — Я всегда испытывал сомнения, правильно ли я поступил тогда. Иногда я чувствую себя вором, который украл чью-то бережно хранимую драгоценность, но не сумел должным образом оценить и сберечь её. Если бы не мой юношеский порыв, Рэйко вышла бы замуж за того, кого ей выбрала мать, и, возможно, по сей день была бы жива. Этот мужчина подошёл бы ей больше, оказался бы более ответственным. Позаботился бы о ней, как подобает любящему супругу. Не действовал бы легкомысленно, преследуя лишь ему одному важные цели и оставив ради них за спиной всё, что ему мешало…       Он откашлялся после непривычно долгой для него речи, потом закончил:       — Возможно, твоя бабушка была права — как минимум насчёт меня. С высоты прожитых лет ей было виднее, нежели самоуверенному мальчишке, которому едва стукнуло двадцать.       Когда они спускались с холма, направляясь к гостинице, Аоко шла вслед за отцом, обиженно сверля взглядом его спину. Но впервые не стала ему возражать.       «Мне виднее, Аой…»       Должно быть, не одна Аоко слышала что-то подобное.

***

      …Баскетбольная площадка обнаружилась между теннисным кортом и вытянутым зданием бассейна. Долго искать не пришлось: туда стекались оживлённые людские ручейки, и Аоко, недолго думая, влилась в один из них.       Трибуны, несмотря на разгар учебного дня, были переполнены. В первый день занятий преподаватели смотрели на пропуски сквозь пальцы: ведь местная команда участвовала в долгожданном первом матче серии. Пришли не только желающие поглазеть на игру и поддержать своих, но и гости из политехнического колледжа. Среди представителей университета, с их светлыми рубашками и элегантными платьями, последние выделялись яркими майками, рваными джинсами и некоторой развязностью в поведении.       Разница в социальном статусе была налицо.       Впрочем, Аоко, проталкиваясь среди тех и других, больше симпатизировала ребятам из колледжа: те были улыбчивыми и открытыми и, несмотря на говорливость, не прятали любопытства и взбудораженности за вежливыми масками. Из всех встреченных Аоко жителей сдержанной и расчётливой столицы эти гораздо больше походили на её родных кансайцев.       — Зачем сюда пустили этих мартышек из нищего колледжа? — протянула рядом с ней студентка старшего курса, поигрывая тонким серебряным браслетом. — Какой-то балаган.       — И то верно, зря явились, — поддержал её приятель. На его плечах лежал светлый джемпер; рукава с показной небрежностью завязаны на груди. — Сразу бы присудили техническую победу университету. Но нет, решили заявиться сюда всей толпой, потратить чужое время и унизиться. Ведь дураку же ясно, что нашей команде они и в подмётки не годятся…       — Ох, откуда так воняет? — громко спросила Аоко за их спинами, ни к кому конкретно не обращаясь. — Может, поблизости прорвало канализацию?       Студенты вокруг неё умолкли, кто-то начал недоверчиво принюхиваться. Аоко из вредности хотела ещё что-нибудь добавить — например, уточнить, с какой именно стороны, — но в этот момент неожиданно заметила на ближайшем к ней ряду сидений Нами и Санджи.       Нами с удовольствием (и хищным блеском в глазах) рассматривала окружающих и что-то говорила, а Санджи подле неё кивал и казался непривычно притихшим, хоть и зыркал порой недовольным взглядом, когда кто-то из проходящих парней присвистывал в восторге при виде её мини-юбки. В ресторане он обычно без продыху кружил вокруг Нами, осыпая комплиментами, — до тех пор, пока не появлялась Пудинг. А Нами обычно прохладно его отшивала, если только не рассчитывала на какой-нибудь десерт. Здесь же, посреди толпы чужаков, они смотрелись довольно гармонично, почти как пара.       На Санджи был привычный чёрный костюм, в котором он встречал гостей в ресторане, разве что сорочку сменил: с синей на оранжевую. Костюм ему шёл, подчёркивал подтянутую и ловкую фигуру — хотя Аоко была в курсе, что правый локоть слегка потёрся на сгибе.       Ресторан на отшибе, несмотря на первоклассную, тянувшую на все три мишленовских звезды еду, не приносил много денег, и Санджи, похоже, экономил на всём. В то время как его братья выбрасывали в мусорку ноутбуки стоимостью в несколько его месячных зарплат. Аоко нахмурилась, ей казалось это несправедливым.       — Аоко-чуа-ан! — Санджи заметил её и расплылся в радостной улыбке, превращаясь в прежнего, ресторанного себя.       — Санджи-кун, Нами-сан! — Аоко подошла к ним и мельком осмотрела соседние места. — А где же Пудинг?       Улыбка Санджи сделалась слегка виноватой.       — Она сказала, что мы будем болеть за колледж, а ей полагается болеть за брата. Пудинг-чан так трепетно относится к подобным нюансам, она решила, что это будет несправедливо. Я не хочу, чтобы её нежное сердечко переживало из-за этого! Её брат и правда сегодня играет? Я слышал, как обсуждали Шарлотту Крекера, мол, против этой звезды у колледжа нет никаких шансов, — Санджи хмыкнул — к удивлению Аоко, с изрядной долей скепсиса. — Ты его встречала? Какой он из себя?       — Полная противоположность сестре, — пробормотала Аоко. У неё совсем вылетело из головы, что Крекер — капитан местной команды. Хорошее настроение отчасти сдулось: ей что, за него придётся болеть? Вместе с тем подумалось, что Пудинг отказалась вовсе не из большой любви к брату. Она была такая хрупкая и милая, а такому грубияну, как Крекер, ничего не стоило щемить и притеснять младшую сестру. Аоко помнила, как та скривилась при упоминании о нём. — А почему вы здесь? Вы же не ходите в колледж.       — Играют наши друзья. Мы учились с ними в старшей школе. Старик Зефф по такому случаю смилостивился и дал мне отгул сегодня, только проворчал, чтобы не смели идти отмечать победу в ресторан, пока «негодник не починит окно».       — Или не расплатится за него, — добавила Нами. — Но скорее хижина монаха обернётся лотосом, чем это случится.       Оба вздохнули.       — Отмечать победу? — вскинула бровь Аоко на слова Санджи. Против воли вспомнились недавние презрительные перешёптывания про «команду с улицы». — Все ставят на университет. Не хочу показаться предвзятой, но здесь действительно первоклассные тренеры, да и игроки неплохие… — по крайней мере, от тренировок, в отличие от занятий, Крекер не увиливал.       — А что, где-то поблизости делают ставки? — глаза Нами на миг сверкнули азартом, но затем их выражение изменилось, и она заявила с непривычной для неё гордостью и уверенностью: — Пусть ваш хвалёный университет наймёт хоть звёзд НБА, это ему не поможет. У колледжа нет лишних денег, зато есть он! — И Санджи подле неё кивнул не менее уверенно.       — Он?.. — Аоко осеклась: в этот момент мимо них по проходу спустились Ниджи под руку с Виви. Санджи тоже увидел брата, и на его солнечно-приветливое лицо будто разом надвинулась туча.       Ниджи пока их не заметил. Но ведь он такой глазастый — стоит ему обернуться и отыскать взглядом в толпе любимый объект для насмешек, как он тут же обнаружит рядом с ней и брата. Почему-то Аоко не сомневалась, что им обоим не пришлась бы по вкусу подобная встреча.       Она поспешно махнула рукой на полупустой нижний ряд — Коби, который пригласил её на игру на утренней лекции, сказал, что лучшим ученикам выделили лучшие места, и он и для неё застолбил местечко.       — Мне пора, кажется, скоро начнётся, — Аоко отступила к лестнице, так и не расспросив, кто же такой этот загадочный «он», который, по мнению Санджи и Нами, был способен переломить исход казавшегося заведомо проигрышным матча.