Forget-me-not

      Протяжно прозвенел колокол с башенки административного корпуса, возвещая начало полуденного перерыва. Несмотря на то что летняя сессия шла полным ходом и перерывы на некоторое время стали условностью, завхоз старательно следил, чтобы звонки соответствовали расписанию.       Аоко сидела во дворике на укромной скамейке, чуть поодаль от главной дорожки, и рассеянно, больше по привычке, нежели по необходимости, листала пособие по правоведению — после обеда шёл итоговый тест. По собственному опыту она знала, что в голову никогда не влезет больше допустимого, а если всё-таки попытаться насильно запихнуть туда что-то сверх меры — имеющиеся знания развалятся как карточный домик. Но нельзя было просто сидеть и ждать назначенного часа сложа руки, это казалось неправильным.       В летний зной на лавочках даже в тени почти никого не было — все предпочитали оставаться в прохладных каменных корпусах. Или тусоваться в библиотеке. С наступлением экзаменов активировались те студенты, кто привык оставлять всё на крайний срок. И теперь, хватаясь за голову, пытались вобрать в себя крупицы недостающих знаний — под скептическими взглядами Робин-сэнсэй.       Аоко тоже провела утро в читальном зале, но к одиннадцати часам там стало чересчур людно и неуютно. Вдобавок библиотекарь, время от времени сканируя зал, и на неё саму по инерции посматривала не слишком ласково.       А вдруг Робин заметила её тогда, в зоопарке? И правильно считывала те робкие, но любопытные взгляды, которые Аоко искоса на неё бросала?       Так странно было представлять суровую и загадочную Робин заботливой матерью (или тётушкой). А ещё Аоко не могла не вспоминать её идущей под руку с тем буйным байкером — их пара представляла собой настолько яркий контраст… Как вообще библиотекарь могла найти что-то общее с подобным качком-хулиганом? В отличие от сдержанного Катакури-сэнсэя, тот и близко не тянул на кого-то интеллигентного, вроде преподавателя.       Но тогда, на Танабату, эта пара ей точно не примерещилась. Раньше внимание Аоко не сильно привлекал припаркованный у университетских ворот байк сэнсэя (вне работы у каждого могли быть свои увлечения), но с недавних пор она против воли начала замечать, что байков иногда бывало два. Один — уже знакомый ей, хромировано-чёрный, широкий, приземистый, внушительный, раз в неделю останавливающийся возле «Baratie»; другой же казался дерзко топорщащейся мешаниной труб и лакировано-красного металла.       Сосед Аоко громко фыркнул, подчёркивая что-то грифелем карандаша прямо в выданной методичке, и Робин снова окинула всех сидящих за столом леденящим до мурашек взглядом.       «И правда, Dominatrix…» — подумала Аоко, скоренько ретируясь из библиотеки.       …В тени библиотечного корпуса если и не было свежо, то дышалось легче, чужое присутствие не нервировало, а тёплый ветерок приносил приятный запах цветов с клумб — там отцветали незабудки. В полдень всё было таким размеренным и тихим, и в конце концов её потянуло в сон среди дремотного шелеста листвы. Накануне она допоздна просматривала кодексы. Неудивительно, что в какой-то момент голова сама собой устало откинулась на резную спинку скамейки (висок будто примагнитило) и подниматься отказывалась.       «Посижу так, с закрытыми глазами, всего минутку», — решила Аоко. И не заметила, как её окончательно сморило. Книга с юридическими терминами сползла из-под расслабленно разжавшейся ладони на сиденье.       В этот час было практически безлюдно. Несколько минут спустя, глухо постукивая деревянными сандалиями-гэта, прошёл завхоз Дзимбэй, торопившийся объявить конец дневного перерыва. Покосился мимоходом на спящую студентку, но лишь улыбнулся, закладывая ладони за пояс юкаты. В университете шептались, что завхоз был похож на средневековых буддийских монахов, настолько легко принимал всё происходящее вокруг — и ничему не удивлялся. Разве что вместо монашеского посоха у него в руках чаще всего бывали грабли или метёлка. На студентов он никогда не сердился, но те, заслышав стук его сандалий в коридоре, почтительно замолкали и уступали ему дорогу. Кое-кому хватало духу шутить, что Дзимбэй-сан — бывший якудза, залёгший на дно в университете. Впрочем, пока ещё ни один из шутников не осмелился нарочно остановить и разговорить завхоза, чтобы попутно внимательно рассмотреть его мизинцы — целые те или нет…       Едва стих за деревьями пристук гэта, как на пустынной дорожке показался Ниджи. Он шёл со стороны спортивного корпуса — вначале быстрым, размашистым шагом, но, различив в просвете меж кустами длинные чёрные волосы, разметавшиеся по плечам пристроившейся на скамье девушки, резко замедлился, а потом и вовсе остановился, покачиваясь с пятки на носок, рассматривая её и будто колеблясь.       Аоко крепко спала. Тонкая прядка, колыхаемая ветерком, щекотала щёку и ключицу, обнажившуюся в вырезе футболки. Тот же самый ветерок лениво переворачивал туда-сюда страницы на раскрытом книжном развороте.       Словно придя к какому-то решению, Ниджи воровато оглянулся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, двинулся к ней — напрямик, через газон, мягко, точно кот, гася шаги в аккуратно подстриженной траве. Какое-то время он постоял над спящей, наконец, не выдержав, качнулся вперёд корпусом, низко склонился над ней, оперевшись ладонью на спинку скамьи. Густые чёрные ресницы девушки слабо подрагивали. Ниджи уставился на них, будто заворожённый, затем облизнул пересохшие губы, наклонился ещё ниже — синеватая чёлка прошлась так близко от её лица, что едва не мазнула по скуле — и опустил другую ладонь…       …прямо в расстёгнутую сумку, откуда заманчиво торчал матово-тёмный уголок ноутбука.       Пальцы ухватились за крышку корпуса, тихо, но непреклонно потянули на себя…       И тотчас разжались. Ниджи, застыв в той же позе, не разгибаясь, стрельнул острым взглядом поверх скамьи, позади которой, чуть поодаль, раздался подозрительный шорох.       Из-за ствола раскидистого дерева качнулась, поднимаясь над порослью клевера, человеческая фигура. Не одна Аоко решила вздремнуть в погожий денёк.       Шарлотта Крекер привстал, присаживаясь среди пушистых лиловых соцветий, машинально смахивая с ветровки приставшие к ней травинки… И не менее пристально и остро глянул на Винсмоука в ответ. Его лисьи глаза сощурились.       На несколько секунд в воздухе повисло звенящее напряжение.       Затем Ниджи распрямился — в его руках оказался женский жакет (Крекеру с земли было не видно, как он подхватил его со скамейки) — и с каким-то вызовом накинул тонкую ткань на плечи и грудь Аоко. В полном молчании оба ещё немного побуравили друг друга взглядами; закончилось всё тем, что Ниджи вскинул подбородок (уголки его губ подёргивались то ли в насмешке, то ли готовые вот-вот обнажить клыки), развернулся и отправился восвояси.       Крекер на это только хмыкнул. Он покосился на девушку, надвинул на голову капюшон ветровки и с ленивым зевком потянулся, вскидывая над головой длинные руки. На локтях, как всегда после лежания на траве, остались зеленоватые пятна…       …Аоко проснулась от осторожного прикосновения к её плечу и вздрогнула, но тут же успокоилась: на неё, смущённо улыбаясь, смотрел Коби.       — Всё в порядке, Асахикава-сан?       — Да, я, кажется, задремала. Мало спала этой ночью — к тесту готовилась… — Спросонья запах незабудок ощущался сильнее, мешаясь с медовым запахом клевера. — Ох, тест! Который час? Я, случаем, не проспала?! — Аоко подскочила, выпрямляя спину. От резкого движения жакет слетел на колени, и она взглянула на него с некоторым удивлением.       Коби хотел её накрыть? Так мило с его стороны…       — Сейчас половина второго, до теста ещё полчаса, — успокоил её Коби. — Можно успеть пообедать в столовой.       — Нет, я лучше ещё посижу и повторю. От стресса кусок в горло не лезет.       — Правда? У меня тоже! — обрадовался Коби. — Так перенервничал, что утром руки тряслись, не сразу зашнуровал ботинки… — После секундной заминки он присел рядом на скамейку и, покопавшись в рюкзаке, вытащил пособие по теории права и пенал. — И как будто этого было мало — минуту назад разминулся неподалёку с Шарлотта Крекером-сан. Он на меня так зыркнул… Знаешь, как вороны весной всех отгоняют от деревьев, где у них гнёзда? И котов, и собак, и людей. В том году рядом с моим домом они котёнка загнали под машину, и тот сидел там и трясся: высунет мордочку, а серая ворона тут как тут, клювом щёлк! Потом бедолага не выдержал и как дал дёру через дорогу, а оттуда — в кусты, без остановки! Не знаю, что с ним дальше было…       Аоко от всей души посочувствовала несчастному животному, не понимая, правда, каким образом эта печальная история имеет отношение к Крекеру. Но Коби тут же поспешил вернуть мысль в первоначальное русло:       — Так вот, Шарлотта-сан, он… в своей серой куртке с капюшоном — точь-в-точь как та ворона, разве что взглядом меня цапнул, а не клювом. Только непонятно, кого же он так рьяно порывался охранять, — Коби сконфуженно засмеялся, поправляя дужку очков. — Нехорошо такое говорить про других, особенно про кого-то из подобной семьи, но… странный он какой-то. Можно даже сказать, пугающий — я бы не выдержал постоянно сидеть рядом с ним, а уж тем более вступать с ним в спор. Я иногда оборачиваюсь на лекциях и думаю, что ты настоящая героиня, Асахикава-сан.       — Скажешь тоже, «пугающий»! Обычный сноб и задира, пользующийся своей фамилией. Просто игнорируй его и всё.       Несмотря на эти разумные слова, рука Аоко автоматически потянулась к сумке. Глупо переживать за сохранность вещей в стране, где прохожие сдают найденные на улице мелкие монетки в полицейский участок. Но одно дело воровство, а другое — пакости…       Но всё оказалось на месте, несмотря на то что сумка с дорогим ноутбуком была беспечно открыта. А судя по тому, что впечатлительный Коби разговаривал с ней как ни в чём не бывало, на её лице не появилось нарисованных маркером усов и бороды. На всякий случай она достала телефон и проверила украдкой, включив камеру, чтобы удостовериться: нет, всё в порядке, лицо как лицо, только чёлка чуть растрепалась. Аоко разгладила прядки пальцами.       Наверное, ей повезло, и Крекер прошёл мимо и не заметил.       Сунув телефон обратно в сумку, она ненароком нащупала под пальцами что-то мелкое и тонкое, приставшее к обложке блокнота. Это оказался листик клевера. Четырёхлистный, чуть помятый, но свежий — неужели ветром принесло? На удачу?       Аоко задумчиво повертела листик, рассматривая симметричные пластинки, похожие на крохотные зелёные сердечки, а потом, удостоверившись, что Коби не смотрит, поступила как младшеклассница: сунула в рот, пожевала и проглотила…       И едва не закашлялась, когда откуда-то сбоку донеслось весёлое:       — Коби-сан! Коби-сан!       Паренёк, склонившийся с карандашом над страницами, отвлёкся, поднял голову, после чего с поспешностью сдвинул очки на лоб:       — Р-рику-сан?       Он внезапно весь порозовел, словно спелый персик.       На соседней дорожке стояла симпатичная девушка в белом кружевном платье с рукавами-фонариками и с длинной, затейливо заплетённой косой. В её глазах, когда она махала Коби рукой, светилось невинное, искреннее дружелюбие.       — Удачи на экзаменах, Коби-сан! Спасибо за все советы! Они меня сегодня очень выручили!       — И вам… тебе… Удачи! Да…       Спохватившись, Коби махнул ей в ответ, привстал, судорожно одёргивая рубашку (книга и содержимое пенала тотчас полетели на землю), но девушка уже развернулась и направилась дальше.       — Это Рику-сан, — нехотя пояснил Коби, собирая упавшие вещи и всеми силами избегая заинтригованного взгляда Аоко. — Она с параллельного курса, учится на адвоката. Мы вместе посещали подготовительные занятия.       — Она очень милая.       — Ну да… Я в первый день растерялся и забыл пенал, так она мне свою ручку подарила. Я теперь этой ручкой всё время пишу, это как счастливый талисман, — в подтверждение своих слов Коби выудил из травы и без задней мысли продемонстрировал нежно-розовую шариковую ручку с нарисованными на ней кроликами. Поглядел на неё, потом на Аоко — и смутился ещё больше. — А я в благодарность помог Ри… Рику-сан несколько раз с заданием. И подсказал ей хороший сайт с примерами… — добавил он как бы в оправдание, снова запинаясь на фамилии девушки.       — Я имею в виду, она и внешне очень милая, — Аоко прикусила губу, силясь сохранить серьёзное выражение лица.       — О-очень…       Коби плюхнулся обратно на скамейку и по самые ярко-розовые уши уткнулся лицом в учебник.

***

      Дни экзаменов пролетели невероятно быстро, и, сдав последний, по социологии, Аоко удивилась тому, что почти не устала. За исключением того дня, когда её сморило на лавочке в университетском саду, она не чувствовала себя измотанной. Да и тогда, скорее, виновата была жаркая дремотная погода.       На индивидуальных экзаменах она всякий раз шла на сдачу первой — не потому, что её фамилия находилась в начале списка, в университете с алфавитным порядком не считались. Но отвоёвывать место в очереди не было нужды, так как многие представители золотой молодёжи не отличались пунктуальностью, особенно по утрам. Иногда самым первым у дверей оказывался Коби, но он вежливо пропускал её вперёд. Он бы пропускал и всех прочих девушек — да только те не горели желанием так сразу оказаться один на один перед суровым и требовательным преподавателем. Даже если это был Катакури.       Обычно, когда Аоко час спустя покидала экзаменационную аудиторию, в коридор к тому моменту уже стягивалась основная часть группы. Все перешёптывались, нервно и взбудораженно, пересылали друг другу в общем чате схемы и примеры заданий, перемежая их подбадривающими мемами. Лихорадочно скролили на ноутбуках конспекты — и хватались за голову: многим чудилось, что они видят собственные записи впервые. Допытывались по мелочам у более знающих студентов — иногда о сущей ерунде, но в тот момент кажущейся им чем-то единственно важным, тем самым, о чём спросят со стопроцентной вероятностью. Даже Аоко в общей наэлектризованно-взвинченной волне перепадала часть вопросов, когда она осторожно прокладывала путь от дверей, придерживая рукой сумку.       Голова у неё полнилась приятной лёгкостью от того, что не нужно больше удерживать в памяти столько всего сразу, ведь результат, какой бы он ни вышел, уже занесён в итоговую ведомость. И Аоко весело рассказывала: о настроении преподавателей («Насколько глубоко Катакури-сэнсэй зарылся носом в шарф?», «Градус язвительности Цуру-сэнсэй по шкале от одного до десяти?», «Можно ли заработать дополнительный балл, если напеть Бруку-сэнсэю его любимое «Сакэ Бинкса»? А если не фальшивить?»); о вопросах, основных и дополнительных («Вероятность выпадения темы номер двадцать пять и тридцать четыре?», «Неужели Коби-сан достался мой вопрос? — Какой такой «твой», дурочка?! — Мой, я его успела выучить вчера вечером!»); нужно ли непременно знать назубок «все пять подпунктов того длинного определения» и «за что на этом графике отвечает Х? Асахикава-сан, ты недавно обсуждала это с сэнсэем на лекции!», — забывая о том, что многие из окружающих совсем недавно указывали на неё пальцем или говорили за её спиной гадости. Они, казалось, и сами про это забыли, настолько объединяла всех общая учебная паника.       Но затем Аоко натыкалась взглядом на Перону или кого-то из её подружек (те из гордости держались особняком, негромко щебетали пёстро-кружевной группкой, пристроившись на широком подоконнике и стараясь не выдать волнения). Спохватившись, она с вежливой извиняющейся улыбкой кланялась тем, кто удерживал её за рукав, уверяла, что следом за ней выйдет Коби и ответит на все-все их вопросы — и уходила, сопровождаемая растерянными взглядами и мольбами одногруппников. Хотя Аоко очень хотелось остаться, подольше задержаться в этой бурлящей толпе, атмосфера внутри которой была так похожа на картинку дружной студенческой жизни, которую она рисовала себе до поступления.       Но наваждение могло рассеяться в любую минуту. Дело было даже не в том, что они по-прежнему не признавали её равной себе (снисходительные взгляды и шпильки стерпеть было легко), а в том, что Крекер своим поведением дал им понять: бросив ему детский вызов, она провела невидимую черту между собой и всей группой, окончательно стала для них чужой.       С Крекером, к слову, Аоко не пересеклась на сессии ни разу — чудо, если он вообще помнил об экзаменах. А если всё-таки являлся на них, с его-то вечной тягой опаздывать, то в ранних приходах (и тем более уходах!) имелся неоспоримый плюс…

***

      — Благодарю за работу! — Цуру-сэнсэй одним глотком осушила остатки «слёз студентов» (в этот раз это был разведённый с горячей водой малиновый джем), сполоснула чашку и громко напомнила: — На следующей неделе я беру отгул, чтобы отдохнуть от созерцания всяких балбесов и той чуши, что они несут — как в коридорах, так и в деканате.       По пути к выходу она стряхнула в руки секретаря Монэ тяжёлую папку с результатами тестов. Несмотря на мнимую пренебрежительность, Цуру, в отличие от многих коллег, заполняла документы с педантичной скрупулёзностью — те топорщились аккуратными жёлтыми стикерами с пометками. Да и приходила она ни свет ни заря. За ней можно было не перепроверять, достаточно было перенести все оценки в итоговую ведомость и переклеить стикеры в личные дела — в начале следующего семестра будет достаточно времени, чтобы их переписать.       Перосперо проводил пожилую преподавательницу благодарным и усталым кивком — настенные часы показывали половину десятого вечера. В деканате остались только он и Монэ. В компании горы бланков на его собственном столе и горок поменьше — на соседних. У Катакури они походили на токийские высотки, настолько идеально он складывал папку к папке, листок к листку. Правда, из-за этой же идеальности далеко в работе не продвинулся. Стол Брука в глубине кабинета напоминал развалины Помпеев и Геркуланума — сразу после бурного извержения.       — И ушёл он раньше всех, — пробурчал замдекана себе под нос. — Едва стрелка на секунду перевалила за восемнадцать ноль-ноль.       — Ну, это не запрещено правилами. У рабочего дня есть установленный график, и он его придерживается, — улыбнулась Монэ, сгружая переданные ей бумаги на стол перед замдекана. Она отследила траекторию его взгляда и сразу поняла, о ком идёт речь. — Брук-сэнсэй так занят будущей избирательной кампанией. К тому же он уже немолод и устаёт к концу дня.       — Как будто я не занят! Как будто Цуру не устаёт! — Перосперо хлопнул ладонью по принесённой стопке. — Я не настаиваю, чтобы он умирал на работе от истощения, хотя он ещё до обеда начинает делать вид, что это вот-вот произойдёт… Но сейчас такой загруженный период, когда всем надо собраться и помогать друг другу, чтобы вовремя сдать все отчёты. Разве это не очевидно? Я тоже не горю желанием сидеть здесь допоздна и разгребать чужие завалы, но это моя обязанность. А он в ректоры метит — да для этого нужно ночевать на работе, а не распивать сакэ со спонсорами!       По правде сказать, Перосперо тоже метил в ректоры с тех пор, как должность стала вакантной. Это стало бы венцом его карьеры, признанием его ума, ответственности и исключительной работоспособности. Его немного задевало то, что Мама не видела в нём прямого преемника, но, с другой стороны, он был признателен ей за то, что она предоставила ему возможность быть на своём месте. Университет с его строгими правилами, графиками, расписаниями, властью над сотнями юных судеб — во всём этом он чувствовал себя как рыба в воде (в отличие от хаотичной, ежедневно меняющейся атмосферы «Шарлотта Лимитед», куда требовались люди с воистину железными нервами). Здесь он почти как министр в собственном министерстве…       С деньгами Шарлотты можно было бы легко купить нужные голоса, но Перосперо было важно добиться этого поста самому, победить в силу собственного авторитета. Доказать, что он достоин — благодаря личным заслугам! А не хиханькам да хаханькам со студентами и коллегами.       Замдекана угрюмо ухватился за верхнюю папку в стопке: первый курс, туризм…       — Немолод он, как же! Как заглядывать на лестнице хорошеньким студенткам под юбки — так ни капли не устаёт.       — Ох, Перосперо-сан, что вы такое говорите!       — Как будто он не для этого цепляет эти пижонские круглые очочки, даже в помещении! Джон Леннон недоделанный! Пятьдесят лет прожил в Японии, а строит из себя иностранца-джентльмена! Да у него из английского только фамилия да место рождения.       — Ливерпуль? Кажется, Леннон тоже оттуда, — заметила Монэ.       — Ливерпуль, — поморщился замдекана. — Тьфу, портовый городишко, колыбель английских корсаров всех мастей! Ты смотрела «Пиратов Карибского моря»? Был там такой один, капитан Барбосса — припудрил пиратское прошлое, нацепил на щёку мушку и сменил китель на сюртук с жабо. Этот Брук — такой же лицемер! Только и делает, что на скрипочке своей пиликает да каждый день меняет пиджаки и жилетки… И при всём этом ему первому хватает наглости распускать про меня слухи: мол, раз уж я такой модник, то, может, и ориентация у меня тоже… модная, современная.       Секретарь приподняла брови и прикрыла рот ладонью, похожей на птичье крыло — такими длинными и белыми были её изящные пальцы:       — Брук-сэнсэй? Неужели это он пустил подобный слух?       — А ты думала, кто всё это затеял — аккурат перед выборами? Этот хитрожопый скрипач!       Замдекана тоже самым натуральным образом заскрипел — зубами. Монэ охнула от неожиданного грубого словечка.       — Но раз это неправда, значит, и переживать не о чем, — наконец сказала она и поспешно отошла к чайному столику — разогретый электрический чайник коротко пискнул. — Неправда ведь? — бросила она на ходу.       — Конечно же, неправда! — воскликнул Перосперо. От негодующего взмаха рукой часть бумаг взметнулась со стола и разлетелась вокруг него, как стайка светлых птиц. — Монэ, неужели и ты поверила этим сплетням?! Ты же знаешь меня как облупленного!       — Ну-у… в последний год вы всячески увиливали от приглашений на свидания. Ваша сестра так старалась, и мне было очень неприятно врать ей о вашем плотном расписании…       — Оно и правда забито под завязку! А Компот уже впала в паранойю по поводу моей «жизненной неустроенности», как она это называет, — пожаловался он и сознался: — Она подбирает мне слишком молодых: у них только соцсети в голове, во время ужина в ресторане сидят и скролят ленты в телефоне, даже поговорить с ними не о чем… Последняя девица, на свидание с которой сестра меня загнала, заказала себе баббл-ти. Представь себе, сходу, не поколебавшись. Баббл-ти!. — замдекана умолк в скорбном негодовании.       — Невозможно представить. — Монэ с безмятежной улыбкой выставила перед начальником чашку из тончайшего фарфора, от которого горьковато-бодряще пахло бергамотом. После чего принялась собирать с паркета упорхнувшие студенческие бланки.       Вернув их на стол, она помедлила за сгорбленной спиной Перосперо. Эта самая спина в щеголевато-жёлтом узком жилете, казалось, закостенела от усердной работы, демонстрируя миру следующий этап эволюции Homo sapiens — человека-трудоголика… Монэ выждала минуту-другую, по-птичьи склонив голову набок и изучая замдекана, словно диковинный экспонат, а затем положила ладони ему на плечи и деловито принялась их разминать.       — Шла бы ты домой, Монэ, — с ворчливой благодарностью произнёс Перосперо, не отвлекаясь от раскрытой папки и продолжая заполнять ведомость. Ручка в его руке двигалась с автоматической точностью и уверенностью. — Уже одиннадцатый час. Это только у меня одного полно работы.       — Я же ваш секретарь. Ваша работа — моя забота, — откликнулась она.       — Ты секретарь деканата, а не мой личный, — поправил её замдекана, косясь на белые пальцы на своём плече. — Твой рабочий день давно окончен. И, в отличие от Брука, ты заслужила уйти пораньше.       — Давайте считать, что за пределами рабочего дня я сама решаю, чьим секретарём мне быть.       — Пф… — передёрнул он плечами, не найдя, что ответить. — Нечего там разминать, одни кости…       — Один комок нервов. — Монэ с прохладной суровостью вдавила палец прямо в выпирающий под тонкой атласной тканью позвонок. Замдекана охнул и поспешил вернуться к бумагам. И задумчиво постучал по одной из них ухоженным пальцем:       — Поди ж ты, Крекеру неплохо далась экономика, девяносто баллов за устный экзамен… А глянь-ка на результаты тестов! Я был уверен, что он опять проспал все лекции. Катакури никогда не жалуется, но мы оба прекрасно знаем, что представляет из себя этот оболтус. Неужели он всерьёз взялся за учёбу? Меня чуть сердечный приступ не хватил в прошлом году, когда он заявил в середине семестра, что финансы — это не для него, и он предпочитает путешествовать. А в этом году ему стукнуло податься на туризм… Хорошо хоть Мама внесла очередное щедрое пожертвование на нужды университета, и на подобные фортели в ректорской закрыли глаза. Мне до смерти надоело его выгораживать. К тому же он занимает место того, кто мог бы оказаться более усидчивым и одарённым.       — Возможно, кто-то из одногруппников на него благоприятно повлиял, и Крекер-сан нашёл для себя образец для подражания…       — Скорее я поверю в соперника. — Он выдернул следующий бланк из папки, пробежался взглядом по оценкам, раскрыл личное дело, вгляделся в фотографию и хмыкнул.       «Асахикава Аоко… Хм, недурно, недурно…» — Изначально Перосперо возлагал на эту студентку больше надежд. Впрочем, он догадывался о сопутствующих обстоятельствах. Как минимум одно из этих обстоятельств пахло краской цвета «мокка».       — …Вдобавок ваш младший брат — хороший спортсмен, — продолжала Монэ, — он повышает престиж университета и пользуется у всех популярностью. Особенно у женского пола. Даже Цуру-сэнсэй на него почти не ворчит. Оно и неудивительно — все Шарлотты по-своему привлекательны… — Закончив массаж, она с расслабляющей бесцеремонностью похлопала напоследок по острым лопаткам замдекана и поставила на поднос опустевшую чашку. — Если я вам понадоблюсь, я буду за компьютером в приёмной. Не перетруждайтесь, Перосперо… -сан.       Монэ произнесла его имя в ставшей уже привычной в деканате, уважительно-поддразнивающей манере. Но в этот раз Перосперо померещилось, что баланс нарушился — и процент поддразнивания ощутимо перевесил уважение.       Он чуть ли не крякнул от растерянности, подняв голову и провожая её взглядом.

***

      В конце августа на главной стене холла вывесили результаты экзаменов за первый семестр. Списки с итоговыми баллами были распределены как по группам, так и по курсам — чтобы всем было видно, на кого равняться. И на кого равняться не следовало.       Студенты один за другим проталкивались сквозь окружившую стенды, оживлённо гудящую толпу, их глаза напряжённо пробегали по длинным рядам фамилий, иногда по нескольку раз, чтобы убедиться, что зрение не подвело. Кто-то вздыхал с облегчением; кто-то расплывался в улыбке — и его радостно толкали в бок приятели; кто-то обречённо зажмуривался и застывал, опустив голову; кто-то подходил и отходил с непроницаемым лицом, быстро, словно получив подтверждение непреложного факта.       Аоко тоже с замиранием сердца протолкалась к спискам. Хаотично колышущееся море студентов сначала вынесло её к третьему курсу. И она уставилась на возглавлявшего их лидера. Винсмоук Ниджи оказался лучшим по успеваемости как среди своей специальности — финансы, — так и среди однокурсников. Только сейчас Аоко поняла, что его имя писалось катаканой, как и у Крекера. Разумеется, «порядковое» имя Ниджи уже не было для неё загадкой, но она фыркнула от забавного несоответствия: зовётся вторым, а по результатам — первый.       Интересно, если бы его имя писалось иероглифами — какой бы для него подобрал отец? Тот же самый или с другим значением*?..       Имя Виви на финансах шло сразу после Ниджи — и пятым в общем списке. Аоко помотала головой, отгоняя непрошеные мысли, и сосредоточилась на поисках собственных результатов.       Среди студентов первого курса отличился Коби — и Аоко порадовалась за друга: кажется, сегодня грозная Альвида-сан пощадит несчастных садовых гномов. Сама Аоко в группе из тридцати человек была третьей (помимо Коби её опередил и некий Хельмеппо), а на курсе замыкала первый десяток. Если бы не подработка и не долгие тёрки с Крекером с начала семестра, её место могло быть и повыше.       Самого Крекера в конце списка, среди отстающих, почему-то не оказалось. Она удивлённо моргнула: неужели этого лентяя и вправду отчислили? Несмотря на громкую фамилию? Похоже, в конце концов справедливость восторжествовала.       Она с некоторой заминкой сфотографировала листы со своим именем для бабушки. Та должна была понять: нельзя всегда и во всём быть лучшей. Среди студентов полно умных, прилежных и целеустремлённых людей. А Аоко уже не в школе. И всё равно на душе скребли кошки, когда она нажала «Отправить»: всего-то стоило приложить больше усилий. Пропустить пару обедов, лечь пару раз попозже, выбросить из головы глупые мысли, которые не касались учёбы.       Взгляд снова невольно скользнул по диагонали через списки, цепляясь за заголовок «3-й курс» и имя того, кто находился прямо под ним. В памяти невольно всплыли спартанская комната и практически стерильный ноутбук. Вот уж кого явно не занимали глупости. Вроде хобби, любовных увлечений или тоски по давно умершим — а следовательно, не представлявшим никакой практической пользы — родственникам…       — Асахикава-сан, поздравляю! — Коби бочком протиснулся к ней и радостно уставился на свои результаты. — Хотя мне кажется, вышло немного несправедливо. Ты намного умнее меня, мне просто повезло!       — Ты хорошо подготовился, а твой счастливый талисман оказался сильнее моего, — засмеялась Аоко, рассматривая имя Пероны в середине списка группы — строгие чёрные иероглифы отчего-то казались розовыми. И резко осеклась, пробежавшись взглядом выше и наткнувшись на фамилию Шарлотта — на шестом месте, всего-то на три строчки ниже своей!       Или здесь вкралась какая-то ошибка, или связи Крекеровой семьи оказались сильнее беспристрастной оценочной системы. Хотя Аоко сомневалась, что респектабельный замдекана способен пожертвовать принципами ради бестолкового родственника.       Она сердито сдула со лба чёлку. Ерунда какая-то!       И в этот самый момент кто-то резко дёрнул её за локоть, непреклонно потянул назад. Аоко обернулась на эту бесцеремонность (над стандартно тёмными студенческими макушками вызывающе торчала лиловая!), бросила испуганный взгляд на Коби, которого уже кто-то похлопывал по плечу, поздравляя с первым местом, а потом неудержимая тяга мужской руки вытолкнула её из плотной толпы, будто пробку от бутылки шампанского.       — Пусти!.. — пискнула она. Но Крекер то ли не услышал, то ли проигнорировал этот писк и, покрепче перехватив её локоть, молча поволок её следом за собой по коридору. Студенты все как один, не сговариваясь, уступали ему дорогу, многие провожали их любопытными взглядами.       — Та самая, да… его личная ведьма… — долетели до паникующей Аоко чьи-то шепотки. Мельком она заметила, как невысокая хорошенькая девушка со светлым каре, чем-то похожая на Синдри, раздражённо притопнула ножкой. «Наверное, из тех, кого Крекер обделил своим номером… Не ведает, как ей повезло!»       Паника усилилась. Крекер свернул в переход к соседнему флигелю, повторяя уже знакомый ей маршрут, и в конце концов они очутились ровно в том же самом кабинете. Единственным отличием от предыдущего раза было то, что в окна лился яркий утренний свет, да и дверь закрывать на замок он не торопился.       А ещё он не злился — наоборот, озорно ухмылялся, когда повернулся к ней, зажимая между собой и партой. Аоко уставилась на него широко распахнутыми глазами, совершенно не представляя, чего от него ожидать.       Тот тем временем как-то странно вывернулся к ней правым боком, задрал подол куртки, словно предлагая оценить качество новенького кожаного ремня, поддерживающего его джинсы. Или фирменный лейбл самих джинсов. Подумаешь, «Off-White»…       В широком кармане рядом с молнией что-то заметно топорщилось, и Аоко сглотнула, с запоздалым смущением отводя глаза от его паха.       — Сунь руку в карман, — неожиданно скомандовал он.       — З-зачем? — поперхнулась Аоко. — Что там у тебя?       — Засунь, пощупай и угадай, — он заухмылялся ещё сильнее.       — Вот ещё! Не буду я ничего щупать…       Страх резко пропал, его место заняла раздражительность. Ей такие фокусы были известны не понаслышке, ещё со старшей школы.       — Я сказал, суй! — рявкнул он; ухмылка постепенно сползла с его лица. — Я подарок подготовил! Отблагодарить тебя хочу, ведьма!       — С какого перепугу? За что? Не надо мне никаких подарков! Особенно… таких, — ожидаемо возмутилась Аоко. — Ты меня, часом, со своими подружками не перепутал? Или за дурочку меня держишь? Ещё скажи, что у тебя там хомячок. Фу, мерзость! На такие шутки горазды только глупые невоспитанные подрос…       Она не договорила. Крекер зло поймал её за запястье и запихнул её ладонь себе в карман.       На миг Аоко похолодела. Но внутри пальцы нащупали не то самое, ожидаемо непристойное, а только какой-то бугристый бумажный кулёк. В следующую секунду она с негодованием выдернула руку — кулёк вывалился следом и покатился под парту. Это оказался небольшой промасленный свёрток. От удара об пол он порвался, и повсюду рассыпались кусочки печенья.       — Что ты там себе понапридумывала, какие-такие хомячки? — кажется, Крекер был ни сном ни духом о стандартных мальчишеских подколках. Он тут же присел на корточки и принялся собирать у себя на ладони разлетевшиеся между столами крошки. Аоко до этого никогда не видела, чтобы он хоть что-то за собой прибирал.       Ей вдруг стало ужасно стыдно, она наклонилась и осторожно подобрала кулёк.       — Прости…       — Попробуй уже! — с досадой буркнул Крекер, рассматривая свою ладонь. Выбрал самый крупный кусочек, осмотрел, сдул с него пылинки и без задней мысли сунул себе в рот. — Сам пёк… — невнятно произнёс он.       Поглядывая на него, Аоко осторожно вытащила из прорехи потрескавшееся желтоватое печенье и откусила с краешка. Рассыпчатое, мягкое, умеренно сладкое, с привкусом сливочного масла. Очень… домашнее.       — Вкусно, — призналась она.       — Я недавно записался на курсы выпечки. И тебя хотел позвать, всё равно ты ничем не занята, только пялишься день-деньской в учебники. Женщинам полезно уметь готовить.       Аоко так растерялась, что даже не возмутилась подобной предвзятостью по отношению к женщинам. Он хотел, чтобы она куда-то ходила за компанию с ним? Да нет, просто снова нашёл предлог, чтобы поиздеваться… Да и с чего бы ему увлекаться готовкой? Он же спортсмен.       — Почему это ты вдруг решил меня отблагодарить? — наконец выдавила она.       Крекер глянул на неё снизу вверх, почесал лиловую макушку… И протянул с непривычной для него нерешительностью:       — Может, ты не заметила, но я неплохо сдал все предметы…       — Заметила. Разве это не братья завысили тебе оценки? Их и надо было угощать, — Аоко весьма невежливо фыркнула. Нет нужды притворяться и ходить вокруг да около, если оба они знают, что это так.       — Что ты такое несёшь?! — неожиданно бурно возмутился он. — Я сам сдавал! Даже Катакури вчера за ужином признал, что у меня мозги отлично работают, когда я нахожу им подходящее применение.       — И где же ты его нашёл? — Аоко машинально съела ещё одну печеньку.       — Да в блокнотах твоих! Я же постоянно их листаю, пока ты не видишь!       Воцарилась короткая звенящая пауза.       — От твоих блёсток и пахучих маркеров расчихаться можно… — ворчливо добавил Крекер. — Но зато ты так хорошо раскладываешь всё по полочкам, что остаётся только запоминать. Я впервые понял, о чём талдычит Катакури и страшная бабка Цуру. И впервые с младшей школы братец Перос не стал выносить мне мозг своими нравоучениями. Думаю, он так удивился моим результатам, что аж язык прикусил. Так что мне есть за что тебя благодарить.       — Я вообще-то не разрешала трогать мои вещи… — сказала Аоко, всеми силами стараясь скрыть замешательство (и от этого внезапного признания, и от его сомнительной похвалы).       — Так и знал, что ты из-за этого разозлишься, ведьмочка, вот и решил подсластить пилюлю… — он кивнул на печенье. — Ну что, пойдёшь со мной на курсы? Они вечерние. А с сентября будем печь торты, хотя мне печенье больше нравится.       — Я устроилась на подработку и каждый вечер занята…       Предложение Крекера (даже если допустить, что оно было искренним) выглядело крайне неловким, стоило как можно более вежливо отвязаться от него. Спасало то, что её слова были чистейшей правдой.       — И куда это? В службу доставки, на полставки? Метлу-то тебе хоть выдали?       — В ресторан, официанткой. — Она постаралась не обращать внимания на язвинку.       — М-м, ясно, — хмуро кивнул Крекер и, к её облегчению, удовлетворился этим ответом.       Когда он поднялся, чтобы уйти, Аоко нерешительно протянула ему порванный кулёк.       — Оставь. Я же сказал, что это благодарность, — оттолкнул он её руку. — Я себе ещё испеку.       Аоко сжимала в руках ароматное тёплое печенье, уставившись на прямоугольник кабинетной двери, захлопнувшейся за его спиной. И понятия не имела, что всё это значило.