umakemenotwannadie

Скрип стула, разрывающий тишину на лоскуты, звучит слишком вычурно для монотонности звуков в кабинете. Душно – маленький обогреватель, притащенный сюда Чанбином ещё до дебюта, работает исправно. Осенний ветер напоминает о холодном октябре, завывая в унисон со скрежетом жалюзи по стеклу. Окно небольшое, практически не справляется с тем, чтобы уличными фонарями осветить всё помещение целиком. Ещё и ручка, отломанная пару месяцев назад, всё так же покоится на крошечном выступе, играющем роль подоконника. И не даёт возможность закрыть окно, все те же пару месяцев назад поставленное на проветривание. Наручные часы жалостливо пищат, отдавая вибрацию в косточку кисти. Пять утра. Время, в которое обычно они просыпаются. Обычно – это в те дни, когда вдохновение, которым Чан прикрывает инсомнию, чтобы не волновать Феликса, не опутывает с головой, а отпускает их после практики спокойно отдыхать. Когда Ли успел перебраться в комнату к Чану, остаётся для них небольшой загадкой. Но решать её никто не планирует, чтобы случайно не спугнуть привычную традицию попытаться разъехаться после тренировок по домам, но снова оказаться на двуспальной кровати Кристофера. Звуковые дорожки скачут по монитору, расплываются волнами пикселей и стекают куда-то вниз, за пределы командной строки. Переработал. Чан снова скрипит стулом, параллельно скидывая мониторные наушники на коврик под мышью и клавиатурой. Тянется, разминая затёкшие за шесть часов непрерывной работы мышцы. Взгляд сам цепляется за две коробки от китайской доставки с какой-то дотошно яркой красной эмблемой, три опустошенные банки холодного кофе из круглосуточного, стоящего недалеко от здания компании, пустые стаканчики из кофейного автомата со следами от кругов эспрессо и один – слабой губной помады. Видимо, Феликс пришёл сразу после съёмок, а Чан даже не заметил. Ли часто приходит на студию после личного расписания. Иногда развлекается в компании всей трирачи, посмеиваясь над чем-то в процессе работы, побеждая Чанбина в диванных боях и выслушивая от Джисона очередную бытовую историю из жизни с Минхо. Веселится тихо с перебранок, которые всегда заканчиваются романтическим ужином курицей из доставки, а сам поглядывает на Кристофера, наслаждающегося смеющемися парнями со стороны. А иногда приходит уже к полуночи, зная, что ни Чанбина, ни Джисона за дверью с просачивающимся под ней слабым жёлтым светом он не обнаружит. Чан обычно невероятно прекрасен в своей задумчивости. Играет бровями, то сводя их к носу, то разводя обратно, напрягает руки, стискивая компьютерную мышь, из-за чего жилы и вены немного пухнут. Даже сам не слышит за прочной стеной звука из наушников, как постукивает ногой в прорисовывающийся бит. И, вероятно, временами Феликс проводит за рассматриванием такого лидера далеко не одну минуту. Прикрывает за собой дверь, боясь нарушить тишину ночных коридоров, и прокрадывается на цыпочках, словно Чан способен его услышать. Невесомо касается напряжённых лопаток, предупреждая о намерениях пощупать крепкие мышцы, прикрываясь заботливым массажем. Поднимается к шее, разминая все зажимы, и чувствует, как тело мужчины растекается по стулу – руки слабеют, не в силах даже удерживать мышь, а в отражении экрана с низкой яркостью видно, как Кристофер прикрывает глаза и немного улыбается. Тогда Феликсу и самому хочется улыбаться. Короткие пальцы пробегаются по каждой напряжённой мышце, кружат по мягкости кожи и исчезают в пушистых волосах, неизменно пахнущих одним и тем же шампунем ещё с тех времен, как Бан впервые признался в своих чувствах. От запаха кружит голову, а воспоминания о первой совместной ночи посылают импульсы покоя, отражающиеся на лице Феликса привычным оскалом счастья. Обычно всё завершается тем, что он, расчувствовавшись и разнежившись от собственных же действий, крепко и протяжно чмокает в макушку, прикусывая иногда кожу в порыве чувств. А затем получает заслуженный приветственный поцелуй. Иногда, если не успевает устоять перед своим желанием увидеть Чана сразу после съёмок или записей видео, прямо в макияже, размазывая помаду по губам или оставляя следы на щеках. Это бывает крайне редко, но ещё реже это "редко" скрывается от глаз Джисона и Чанбина, обязательно посмеивающихся с блёклых разводов на лице. Узнать про отношения двух австралийцев было проще, чем сложить дважды два. Ещё легче стало в тот момент, когда они посчитали, что разговоры на одном лишь английском уберегут их от сторонних слушателей, но просчитались, забыв о курсах Чанбина по языку, которые он исправно посещает уже целый год. Вот и в этот раз Феликс прибежал сразу после личного расписания. Желание вытащить на поздний ужин вечно проглоченного работой Чана было потушено о его ледяное "пока не могу, детка". А то, как на его рабочем столе через полчаса оказались пакеты с едой, Бан и вовсе не заметил бы, если бы проворные короткие пальцы не залезли под ворот футболки. Теперь на бледной шее красуются разводы от той же помады, что и на стаканчике. Повторный будильник срабатывает через десять минут, когда Чан ловит себя на мысли, что всё это время просидел где-то внутри своей черепной коробки, разглядывая архив странных размышлений. Снова потягивается – ритуал перед тем, как закончить с работой на сегодня, – и окончательно выключает компьютер, сохраняя файл ещё раз на всякий случай. Вымотавшееся тело прокручивается на стуле, в десятый раз обещая самому себе заменить эту старую громкую сидушку, и натыкается взглядом на уставший комок, сопящий на диване под чановой курткой. Феликс лежит, подтянув колени к груди, на маленькой подушке, оставленной здесь как раз для этих случаев. Его тело сжимается в крошечную точку на небе целых созвездий пылинок, оседая в углу дивана. Всё ещё обутый, лежащий на своей ладони так, что щека слегка плющится, а губы приоткрываются, выпуская громкие выдохи. Дорогая одежда со съёмок мнется на этом кожаном диванчике в маленькой душной музыкальной студии. Кристофер любуется каждый раз. Как и каждый раз жалеет, что вновь до этого довёл. В какой-то момент уговоры не приходить или возвращаться домой без него перестали работать окончательно. Феликс, перепробовавший домашние ужины, сидение на коленях, поцелуи в шею и отвлекающие разговоры тоже сдался, сообщив, что будет дожидаться парня до самого рассвета. И дожидается ведь. Порой заигрываясь в телефоне так, что его самого приходится утягивать домой, а порой засыпая в самых неудобных позах. Скрип снова бьётся о стены кабинета, отражаясь на спящем лице недовольными морщинами у носа. Кристофер присаживается перед ним на колени, нехотя вырывая из объятий сна поглаживанием по плечу. — Детка, — Ли снова морщится, а затем прокалывается на расползающейся по лицу улыбке. Ресницы еле распутываются, хвастаясь комочками туши, а пересохшие губы наконец смыкаются. Феликс снова одним взглядом переворачивает лёгкие под рёбрами и перемешивает Чана в хлипкую кашицу, готовую ради него на всё. На всё, если жертвой на кону не станет его работа. — Сколько времени? — Кристофер всё ещё каждый раз исходится в мурашках от хриплого сонного голоса, пусть и слышит его практически каждое утро. — Пять с лишним. Домой бы уже поехать, хотя бы умоемся, — ладонь смещается с плеча на блондинистые виски, поглаживая и запутываясь, точно сами локоны цепляются за пальцы и не хотят их отпускать. — Как-то бессмысленно, — Ли зевает и отодвигается спиной к стене, освобождая место рядом с собой. — Давай лучше тут ещё немного поспим? Кристофер соглашается беззвучно, одним кивком вызывая улыбку у припухшего от неудобного сна лица. Два тела затягивает узкий диванчик, устраивая их в уже привычных ямках. Даже если они оба забудут, то мебель запомнит их. У кожаных диванов отличная память. Хватает всего одного раза, чтобы моргнуть и пропустить ту секунду, в которую Феликс успевает перекинуть руку через торс, лениво скинуть ногу на чужое бедро и уложить голову на грудь. Пульсация сердца и череда вдохов отдаётся тихим эхом в правом ухе, разнеживая Ли на твёрдых мышцах до расслабленного вздоха. — Как твой день прошёл? — Феликса, монолог которого обычно тяжело прервать, льющийся тихим голосом в конце каждого рабочего дня, уже похищает сон. И Кристофер чувствует это по тому, как долго парень набирает воздух в грудную клетку, чтобы ответить. — Ничего необычного, немного поболтали со стаффом перед съёмкой, но... Чан находит спокойствие в том, как Ли бормочет ему в рёбра. Как его предложения становятся всё тише и тише с каждым словом, а буквы соединяются в еле разбираемую на звуки кашу. Сон с силой давит на веки, сшивая верхние и нижние друг с другом, даже когда по стене начинает ползти полоска рассвета. Они снова проболтали до восхода солнца, пока слова Феликса не исчезли вовсе, перекатываясь в сопение на груди у своего парня. И Чан снова поклянется ему утром в том, что уснул следом. Тишина снова проталкивает туда, откуда не возвращаются живым. Или, по крайней мере, счастливым. Бан вновь задумывается, не оставляя себе и шанса на сон. Об этом ему ни раз говорил Феликс, озвучивал психотерапевт, когда назначал снотворные, и задумывался сам Кристофер. Вся проблема его бессонницы далеко не в неспособности напряжённого мозга просто взять и заснуть, а в больной голове, изголодавшейся по постоянной каше из мыслей. Перебирать по кусочкам, что и где ему стоит улучшить. Рыться в архиве памяти, доставая пыльные папки сожалений и нереализованных стремлений. Трястись в тревоге по ускользающему времени, но не иметь возможности ему противостоять – даже если Чан делает всё, оно неминуемо превращается в вечное "мало". Голове мало соприкоснуться с подушкой, чтобы расслабить напряжённые плечи и разрешить себе сделать выдох и уснуть. Быть постоянно недовольным в себе – рутина, а издеваться над собой перед сном – обязательный ритуал. Иногда традиция приводит к тому, что тело сдаётся первее головы и погружается в сон, а иногда ответственность берёт верх и толкает к рабочему ноутбуку. Ответственность – прерогатива старшего брата, переливающаяся в тяготы лидера. Страх подставить команду, которую собираешь год за годом, на самом деле, меркнет перед страхом не оправдать ожиданий друзей, которых ждал семь лет. Кристоферу страшно. Страшно, что однажды тело окончательно сгниет под гнётом кофеина, таурина и быстрых углеводов. Но он не может превратить ненависть к себе в любовь, которую уже раздал друзьям – на себя ни капельки не осталось. И единственным успокоительным становится светлая макушка, засыпающая на его груди.

* * *

Огни танцевального зала, вытекающие в тёмный коридор, заставляют неохотно поверить, что Кристофер сражается со своими демонами не в одиночестве. Сегодня он выполнил план, обозначенный себе на прошлой неделе, поэтому, не без грозных угроз в чате с Феликсом, выбрался из кабинета раньше полуночи. Он и сам не помнит, что именно подтолкнуло его изменить привычный маршрут по пожарной лестнице у студии, которая сокращает путь до выхода на добрые пять минут, на прогулку по коридорам к главным дверям. Чан выхватывает звуки упорной ночной практики стажеров и побеждает желание кинуть в них непрошенный совет отдыхать побольше. Потому что просить кого-то меньше стараться из ненависти к себе слишком лицемерно со стороны Кристофера. Замученные кроссовки шаркают по плиточному полу, а в голове мысленно крепится заметка с напоминанием добраться до магазина и купить новые. В пустой зоне отдыха не горит свет, а дверь открыта, чтобы вымытые полы лучше высохли. Кулер в коридоре плюется бульканьем. Каждый шаг отдаётся от пустых стен звоном, пока не заглушается музыкой, по видимому, из динамика телефона. В танцевальном зале в конце коридора кто-то есть. Феликс жадно глотает воду, выжимая маленькую бутылку. Пот стекает по взмокшим собранным волосам и напитывает тёмную футболку с завёрнутыми рукавами. Чану хорошо видно, как парень морщит нос от боли – грыжа напоминает о себе каждую тренировку. И каждое утро, когда Ли проглатывает горсть таблеток. И любое свидание с долгой прогулкой, когда Кристофер уже привычно достаёт из кармана обезболивающее. Блистеры никогда не вынимаются из его вещей, ведь Феликс забывает их слишком часто для человека с плохим здоровьем. Оно и понятно – признать проблему ещё сложнее, чем начать её решать. Тем не менее он тут, шуршит блестящим блистером, запивая таблетку и отправляя очередную пустую коробку в урну. Феликс ведёт собственную борьбу, о которой никогда не жалуется, но позволяет догадаться по больным вздохам, порой разрешая Чану размять его спину. Они оба выучили друг друга настолько, что притворяться здоровыми уже глупо. Но иначе никак, ведь признаться в проблеме ещё труднее... — Хотел дождаться тебя сегодня, — Кристофер не сразу понимает, что был нагло пойман подглядывающим за своим парнем. Ли протирает лицо воротом футболки и падает на скамейку, хлопая рядом с собой. Улыбается, навылет расстреливая пуленепробиваемый жилет, прикрывающий сердце Чана. Бан присаживается рядом, привычно отдавая предплечье на растерзание. Феликс любит сжимать его, когда устанет, обнимать, когда соскучится и кусать, когда хочет внимания. Но в этот раз просто просовывает руку ближе к подмышке и укладывается на плечо, проводя носом по шее. — Тренировался весь день? — пальцы Чана сразу же оказываются на худом колене, прикрытом истончавшейся от частых падений тканью спортивных штанов. — Съездил по делам ближе к вечеру, попрактиковался в вокале на студии, а затем снова сюда, — ослабленное тело потягивается, захватывая воздух в зевке, и Феликс снова возвращается к излюбленному плечу. — Поедем домой? — Чану приходится нагнуть голову и встретиться с заблестевшими глазами отчего-то такого счастливого Ли. Если Феликс хранит тайну, то об этом знают все. Он не рассказывает то, что должно остаться в секрете, но исходится в желании скорее этим поделиться. От плохого его обычно оберегают – желание мемберов и личная просьба Чана, — а всё хорошее рвётся изнутри искорками в карих глазах и урчанием в груди. Ли снова счастлив в предвкушении наконец позволить узнать о том, что он утаивает, поэтому палец игриво тычет в ямочку на щеке Чана, а тело само вскакивает, пытаясь по пути ухватить большую ладонь. И даже если Кристофер знает, что именно пытается утаить его любимый, он никогда в этом не признается. Комок его счастья и остатков нежности кутается в излюбленную пушистую куртку уже на улице. Привычное крыльцо агентства, деревья, отшуршавшие последней блёклой листвой и влажный от недавнего дождя асфальт. На улице ни одной живой души, кроме свистящего в ветвях ветра. Прохлада кружит у ушей, заставляя натягивать капюшоны толстовок, и ластит лицо, отрезвляя от последнего на неделе трудового дня. Мусорные баки, ворота парка и выключенный фонарь. Только когда угол здания компании остаётся позади, крошечная ладонь сплетается с длинными пальцами. Рука Феликса совсем холодная и Чан мысленно пытается перегнать всё собственное тепло к замку их ладошек, чтобы согреть парня. — Сегодня устроили маленький спор с Чанбином в кафетерии, — Ли тараторит, выдавая нетерпение с потрохами. — Снова tekken? — Кристофер сверлит бледную щеку взглядом, с трудом выискивая веснушки в темноте. — Нет, спорили за баллы на кофе на то, за сколько минут у меня украдут пачку читоса в зале для тренировок и почему у Джисона снова будет кофта в крошках. — Чанбин так верит в то, что однажды совесть Хана одержит победу. Редкий звук машин дополняет тишину парка и истории Феликса. Ладони сжимают друг друга, Чан изредка поглаживает косточки большим пальцем, на что Ли стискивает руку ещё сильнее. И то тепло, окутывающее их посреди ледяной осени, напоминает Кристоферу о том, что он всё ещё живой.

* * *

Тёплая квартира встречает удивительной тишиной и выключенным светом. С каждым разом в ней всё больше феликсовых вещей – сначала зубная щётка в ванной, затем забытые однажды кроссовки, а потом Ли и вовсе притащил собственный комплект постельного белья с цыплятами, подаренный на новоселье Сынмином. На входном коврике легко запутаться в том, кому какая пара обуви принадлежит, и уйти в чужих. Чан тянется к выключателю, чтобы не споткнуться об очередные ботинки, но маленькая ладонь перехватывает его руку и прижимает к своей грудной клетке. Сердце под рёбрами колотится как бешеное, а улыбка озаряет тёмный коридор тысячей искр. Желание вдыхать Феликса, втянуть в себя каждый кусочек аромата его кожи побеждает разум, поэтому мужчина подаётся вперёд. Ли только ловко уворачивается и тянет за собой, практически запинаясь о пуфик. Короткий путь до кухни становится длинной дорогой ожидания и предвкушения сразу двоих. Коридор ведёт через закрытую дверь комнаты Чонина – тот часто уходит к Сынмину на выходных, занимая кровать Ёнбока вместо него самого. Чониново "я устал спать в наушниках, стены тонкие" разбивается об улыбку Чана, когда он молча понимает, что Ян просто добряк, не желающий мешать двум влюблённым. Даже пижамный набор в комнате Феликса завёл и пароль от компьютера выпросил. Ли отпускает руку только для того, чтобы включить маленькую лава-лампу на столе. Цветные волны балуются с прозрачным маслом внутри стекла. Неуклюжие пухлые капли переваливаются друг на друга. Блёклый розовый свет попадает лишь на обеденный столик, освещая бутылку вина и накрытый полотенцем пирог с вишней. Кристофер проваливается в практически не наигранном изумлении, пока его не подхватывают на удивление сильные плечи – Ли обнимает со спины, укладывая подбородок на основание шеи. — Сюрприз, — низкий шёпот на ухо топит ещё сильнее, побуждая сократить вечер сразу до спальни. Феликс снова смеётся, рассказывая длинную историю пирога, ради которого он прогулял урок вокала и вынудил Чонина отвезти его в разгар тренировки. А Чан просто слушает и кивает иногда, вытаскивая крышку из горлышка. Времени на поиск бокалов нет – Ли выхватывает открытую бутылку и делает глоток прямо из неё. Нарезает пирог, размазывая бордовость вишни по кухонной столешнице, и ставит в микроволновку, пока Чан делает с бутылкой то же самое, что и Ёнбок до этого. Пирог рассыпается по пальцам и растекается по губам. Они сидят в пижамах прямо на полу – Чан в своей, а Феликс в его, – запивая вином из горла. Кристофер снова бормочет что-то о том, что его свитер Ёнбоку идёт больше, целуя в порозовевшие от алкоголя щёки. Порой забить на рамки и есть единственное расслабление. Как бы Чан ни пытался, он не способен отключить голову. Даже слизывая бордовую каплю с чужого острого подбородка, он не прекращает думать о том, что на следующей неделе нужно постараться над песней ещё больше. Может, хотя бы так червоточина внутри заткнётся, переставая разрастаться муками совести за безделье. Может, хотя бы так его ненависть к себе уберёт руки с горла. Он бы давно сдался, если бы мог. Давно бы смирился с мыслью о смерти, если бы не давящая ответственность за тех, кто без него не справится. И от этого ещё тяжелее. Он бы давно сдался, если бы одно веснушчатое чудо не позволяло стаскивать с него чанову же кофту, подставляя под поцелуи рёбра. Кристофер слизывает растёкшийся по коже фарфор, прижимая ладонью парня под поясницу, чтобы тот прогнулся. Огни неоновой подсветки пляшут по спальне, а тихое сопение chase atlantic на фоне боится сбить мелодичность вздохов Феликса. Чан скользит носом по впалому животу, тяжело сглатывая. Скопившаяся нежность толкает его выше, выцеловывать шею и покусывать подбородок. Водить языком по выступающим ключицам и рассыпаться на созвездия от запаха волос. Обычный шампунь, которым пользуются тысячи, стал особенным на блондинистых прядях, подарив ассоциацию с самым чудесным на свете мальчиком. Бан толкается на пробу и сразу ощущает вкапывающиеся в кожу ногти. Феликс хватается за чужие выступающие лопатки и проминает под пальцами сильные мышцы. Зарывается в кудрявую макушку, прижимая голову парня к себе, ощущая, как зубы впиваются в шею. Лёгкие укусы смоются вместе с ускользающей ночью, уже утром не оставив о себе ни одного напоминания. Большой шар чувств раздувается, зажатый между двумя грудными клетками. Он давит на рёбра изнутри с каждым толчком всё сильнее и разгорается пожаром в животах. — Мог бы ты любить меня ещё немножко? — Кристофер прижимается лбом к чужой груди, ощущая, как невыраженные эмоции, скопившиеся за столько времени, готовы вырваться с чужими стонами. — Я буду любить тебя даже тогда, когда ты не захочешь больше быть со мной, — Феликс снова прогибается, разглядывая звёзды на потолке, выступившие перед глазами. — Я хочу быть с тобой всегда. И не врёт. Не врал о прошлом и не врёт о будущем. Не потому, что забота Ёнбока или о Ёнбоке держит его на плаву, когда хочется камнем опуститься на дно. Не потому, что секс с Феликсом возносит его к небесам, позволяя забыть о том, что раздирает больную голову изнутри. А потому что впервые так сильно кого-то любит. Потому что впервые любит себя рядом с кем-то. Потому что Феликс заставляет Чана чувствовать желание никогда не умирать.