Темный Раскол

«Самое надёжное заключение — это не стены и запоры, а незнание собственной силы»

— из личных заметок доктора Отто Шварца

4 сентября 1958 года

      Тишина. Густая, тяжёлая, как масло в высоковольтном трансформаторе. Эльза сидела в своей комнате, купаясь в ней. Тишина успокаивала и давила одновременно. Её пространство — светлое, стерильно-чистое, обустроенное с точностью каталога. Книжные шкафы до потолка, уютные кресла с идеальными складками, огромное окно... Окно в никуда. За толстым, слегка искажающим стеклом — лишь ровный, безликий свет, как в фотостудии. Год за годом. Единственный «выход». Комната-клетка. Каждый сантиметр продуман не ею. Эльза машинально тянулась к книге, ощущая знакомую свинцовую усталость в костях. Как выразить это? Слова из прочитанных томов не подходили. Её окружало знакомое до боли: корешки книг, прочитанных десятки раз, платья одинакового покроя пастельных тонов, мебель с резными узорами, которые она могла воспроизвести в темноте. Время замерло, но каждый день тянулся, как шаг по бесконечному, белому коридору. На полках — сонм миров: «Таинственный Остров» Верна, «Алиса в Стране Чудес» Кэрролла, трагедии Шекспира, авантюры Дюма. Эльза погружалась в них снова и снова, цепляясь за чужие приключения. Но рядом — иные тома. Сухие, в строгих переплётах: «Основы квантовой механики», «Тканевая инженерия и биосинтез», «История Европы: Доминион Рейха», трактаты Ницше и Шопенгауэра. Особенно её ум, острый и голодный, хватал формулы, химические уравнения, биологические схемы. Физика, химия, биология, математика — её тайные страсти, её настоящий побег. Она понимала. Понимала всем существом. Её жизнь — управляема. Невидимая клетка прочнее титановых решёток. Стены? Они казались хлипкими, как картон. Но за дверью — лишь другие стены, глухие коридоры, невидимые камеры с холодными стеклянными очами. Бежать? Куда? Зачем? В том белом ничто за окном не было даже горизонта. Эльза поставила книгу на место — идеально ровно, как солдат по команде «Смирно!». Окинула взглядом «царство». Когда-то оно казалось безбрежным, полным тайн. Теперь — каждая трещинка в паркете знакома, каждая прожилка на дереве полки изучена, каждый оттенок искусственного света на рассвете и в «сумерках» запомнен. Пленница. Но здесь — её мир. Её порядок. Её иллюзия покоя. Удовлетворение? Было. Как у хорошо отлаженного механизма, выполняющего свою функцию.       Эльза, ступая бесшумно по густому ворсу ковра, миновала вереницу зеркал. Они стояли повсюду — большие, в тяжёлых рамах, холодные и бездушные наблюдатели. Остановилась перед одним, врезавшись взглядом в отражение. Её кожа — белизной слепящая, почти прозрачная под ровным искусственным светом, — напоминала тончайший фарфор. Хрупкий? Да. Но в этой хрупкости таилась глухая, неестественная прочность. Тёмные волосы — как ночь, пролившаяся на плечи, — резко контрастировали с мертвенной бледностью, оттеняя черты лица, слишком совершенные, слишком... кукольные. Красота не от мира сего, словно выточенная по чертежам. Сегодня на ней было светлое платье простого кроя, а на ногах — чёрные, добротные сапоги на шнуровке. Практично. Весь её гардероб умещался в один шкаф, но она не роптала. Уголки губ дрогнули в полуулыбке — всплыл обрывок детства: пожелтевшие модные журналы, дамы в кринолинах, шляпках с перьями, с зонтиками от несуществующего здесь солнца. Мечтала. Даже сшила однажды похожее платье из подручной ткани, усердно копируя картинку. Надела — стало душно, неудобно, смешно. С тех пор пылится в шкафу, немой укор наивным грёзам. Практичность победила. Кончиком пальца Эльза провела по холодному резному обрамлению зеркала. Следила за движением в отражении. Большие, бездонно-голубые глаза смотрели на неё с невозмутимой ясностью. Но за этой ясностью, за этой кажущейся невинностью, таилось нечто. Глубинный, неосознанный ею самой секрет. Сила? Знание? Чужое присутствие? Взгляд был слишком внимательным, слишком... видящим для простой мечтательницы в золотой клетке. Зеркало хранило молчание, отражая лишь поверхность тайны.       Эльза вглядывалась в зеркало, будто пыталась разглядеть сквозь отражение. Годы изоляции стёрли грань тайны — способности стали частью её, как дыхание, но их исток оставался тёмной бездной. Непознанной. Рука поднялась, кончики пальцев коснулись холодного стекла. Внутри что-то дрогнуло — вспышка любопытства, тут же придавленная камнем страха. Глаза закрылись. Знакомое тепло разлилось по ладоням. В сознании вспыхнул образ: её рука, протянутая не к стеклу, а сквозь него, разрывающая ткань реальности. Окно в иной мир. Не её. Её дар — щель во времени и пространстве. Парижские бульвары, затянутые дымом. Лондон, стонущий под дождём. Глухие леса, кричащие зеленью. Незнакомые города, кишащие жизнью. Бездонные океаны, где свет рождался в глубине. Калейдоскоп чужих жизней, выхваченных из мрака, проносился перед внутренним взором. Зачем? Почему ей? Ответ? Может, в тех самых кристаллах, что держат её на цепи. Или в бездне её собственной души, сокрытой даже от неё. «Зачем?» — шёпот сорвался с губ. Сила открывала врата в дивные миры, но лишь подчёркивала её плен. Каждый портал — окно в клетке без двери. Восторг сменялся горечью, острой, как порез. Иногда она баловалась: касалась чашки — холодный чай сгущался в чёрный кофе. Пальцем вела по краю стола — дерево мягко струилось, меняя форму. Миг удивления, даже удовольствия. Но за ним — нарастающая волна тревоги, холодная и липкая. «А если нельзя? — терзал вопрос. — Если я, не ведая, рву что-то важное? Ломаю?» Страх отталкивал от дара. Но искушение росло — и пальцы снова тянулись, разрывая пелену. С каждым разом взгляд из портала становился пустыннее. Радость тускнела, сменяясь ледяной, всепоглощающей пустотой. Она возвращалась к книгам. Единственной твёрдой почве. Знакомой до боли в глазах. Читала о мирах, которых не ступала. О приключениях, ей не сужденных. О людях, чьих рук не коснётся. Строки, когда-то дышавшие жизнью, теперь казались плоскими, чужими. Слова о странствиях, дальних берегах — лишь эхо мечты, в которую она перестала верить. Вспоминала детство: она — героиня, покоряющая неведомое. Стояла посреди комнаты, глаза закрыты, руки — щупальца души — тянулись вперёд. И тогда рождалось чудо: лёгкие бабочки, сотканные из света и тоски, трепетали в воздухе. Их крылья сияли неестественным, волшебным блеском. Казалось — вот он, выход! Мир чудес! Но стоило руке дрогнуть — сияющие призраки рассыпались прахом. Слишком хрупкие. Слишком ненастоящие. Как она сама.       Эльза стояла перед зеркалом. Фантазии, когда-то яркие, теперь крошились, как высохшая глина. Даже призрачные бабочки детства не радовали. В холодном стекле — её бледное лицо. Глубокие глаза, теряющие последние искры. В тёмных волосах — тени снов о свободе, такой же недосягаемой, как миры за окном-пустышкой. «Зачем? — мысль ударила осколком. — Что толку?» Пальцы скользнули по гладкой поверхности. Она могла рвать ткань миров, видеть чужие города. Но стоит представить себя там — леденящий страх. Разрывы хрупки, как тонкий лёд на весеннем озере. Шаг — и провал в ничто. С годами энтузиазм выгорел, оставив пепел тихой грусти. Вечера текли в одиночестве. Страницы шелестели мёртвыми историями, выжженными до дна. Надежда увидеть настоящий мир — не через щель, а своими ногами — таяла, как далёкий крик в метели. Она потянулась к книге — не за утешением, а по привычке. Слова жгли: описанные приключения — вечное напоминание о её никогда. Порталы, бывшие отдушиной, стали плоскими открытками без жизни. «Мама говорила… океан…» Губы дрогнули в бледной улыбке-тени. Воспоминания о тепле, о голосе — сладкая рана. Но время стирало лица, делая их туманными, как забытый сон. Цеплялась за них из последних сил, но они ускользали, как вода. Лишь изредка, открыв крохотный разрыв, чувствовала подобие жизни. Однажды — вспышка заката. Миг солёного ветра, ласкового, как обещание. Пальцы сжались от желания шагнуть в тот свет, в тот запах, в ту свободу. Но страх — железная рука — отдернул назад. Щель захлопнулась. Тьма. Теперь, глядя в зеркало, она не знала: кто смотрит назад? Узница? Или та, что дергает нити миров? Она творила невозможное — и с каждым разом чувствовала, как крошится сама. Эта «безопасность», о которой твердили, с годами стала пустым звуком. Она искала ответы в глубине зеркальных глаз… Но за отражением была лишь пустота. Глубокая. Бездонная. Как её клетка.

***

      За толстым, светопоглощающим стеклом, в клубах запаха пыли от старых досье и окислов металла, сидели трое. Тусклый свет ламп выхватывал мерцающие экраны, тугие жгуты проводов. Широкий стол тонул в кипах отчётов, досье, журналов наблюдений — каждая минута её жизни, расписанная по клеточкам. Скрип пола под ногами, шелест карандашей, щелчки тумблеров — единственные звуки в гнетущей тишине. Младший, солдатик с неокрепшими чертами, листал журнал, украдкой бросая взгляд на экран: Эльза замерла перед зеркалом. — Кажется, она... чувствует, — выдохнул он, кивнув на статичную фигуру за стеклом. — Чувствует? — второй, крепкий, с лицом, изъеденным скукой, хрипло усмехнулся. — Она и не подозревает, что мы тут сидим. Ей просто... некуда деваться. Мыслей выше потолка у неё нет. — Не знает... или делает вид? — пробурчал третий, низкий, хмурый, с нашивками старшего смены. Карандаш скрипел по бумаге. — До нас... другие сидели. Говорили, видели... странности. Почти всех сняли. Интересно, мы дольше продержимся? Он хмыкнул, уставившись на пустой стул напротив. Тень тех, кто сидел там раньше, висела незримо. В самой смене было что-то нездоровое, тревожное, как предчувствие бури. Младший впился в экран. Эльза наклонилась к зеркалу, всматриваясь с такой гипнотической интенсивностью, будто пыталась разглядеть само стекло. Он вдруг ощутил тот же отрыв от реальности. Рутина. Не думать. Записывать. Но холодный камень где-то под рёбрами мешал дышать. Он был чужим в этом загерметизированном аду, ключ от которого потеряли. — Расклеился? — циник фыркнул, не отрываясь от своего экрана. — Здесь платят за зрение, а не за чувства. Следи да записывай. Сопли оставь за дверью. Солдат отдернул взгляд, пожал плечами. Знакомые правила. Но чувство вины — тупое, необъяснимое — грызло изнутри. — А зачем она?.. — сорвалось. — Для чего всё это? Тишина сгустилась, тяжёлая, как ртуть. Старший резко швырнул карандаш на стол. Щёлк. — Не задавай вопросов без ответов. Твоя задача — смотреть, писать, забывать. Когда смена кончится. Но даже он, ветеран этой стеклянной тюрьмы, почувствовал мурашки по спине. Никто из них не знал, какая сила действительно скрыта за этим стеклом. Дверь с треском распахнулась. Трое вздрогнули, как на курке. На пороге — офицер. Идеальная форма, лицо — маска из льда. Холод потянулся от него волной. — На местах! — отрывисто, без права на вопрос. Он вошёл, заполнив собой комнату. Давление сжало воздух. — Объект — к транспортировке. Высшее руководство... недовольно. Сюда едут герр Клаузен и мадам Хайнт. Имена упали как гильотина. Тишина стала абсолютной. Даже циник побледнел. Клаузен. Ходячая легенда из кошмаров. Мадам Хайнт. Шёпоты о её методах заставляли кровь стынуть. Чувство обречённости накрыло с головой. — Клаузен?.. Хайнт?.. Сюда? — прошипел младший, не в силах скрыть панику. — Да. Герр Клаузен считает прогресс... недостаточным. Решено изменить условия содержания. — Наши действия? — выдавил старший сквозь зубы, стараясь не дрогнуть. — Ждать их. Подготовить объект к осмотру. Протокол. Без отклонений. Безупречность. Дверь захлопнулась. Солдаты замерли, обмениваясь краткими, испуганными взглядами. Приезд этих теней означал одно: игра пошла по-крупному. И теперь они сами, эти серые тени за стеклом, оказались на мушке.

***

      Весть о скором визите герра Клаузена и мадам Хайнт прокатилась по комплексу, как ударная волна. Шёпот в коридорах сорвался на испуганный гул, тени побежали по лицам даже самых закостенелых функционеров. Все знали: этот визит — не инспекция, а кара. И те, кто годами не задумывался о существе за Камерой №1, вдруг ощутили ледяное прикосновение всевидящего ока системы — на себе. Глава комплекса, Оскар Хаусман, уже получивший скупую шифрограмму, метался в кабинете, как зверь в клетке. Пот проступал на воротнике идеального мундира. Взгляд лихорадочно скользил по застеклённому шкафу с грифованными папками и оперативными картами. Его зам, Мюллер, стоял навытяжку, лицо — каменная маска, но пальцы непроизвольно постукивали по шву брюк. — Транспортировка объекта, — выдавил Оскар, резко обернувшись. — Приказ. Но почему СЕЙЧАС? Зачем лично Клаузен? И… Чёртова Хайнт! Чего им надо?! — Возможно… просчёт в отчётности, — осторожно вставил Мюллер. — Или… объект перестал быть предсказуемым. Угрожает контейменту. Оскар стиснул челюсти до хруста. «Безопасность». Пустой звук здесь, в эпицентре аномалии. Каждый знал: одного каприза Клаузена хватит, чтобы комплекс взорвали вместе с персоналом «во имя высших интересов Рейха». — Подъём на «Красный Контур»! — рявкнул он, врезая кулаком в стол. — Весь персонал — в боевую готовность! Сводки, журналы, биометрика — на стол к моему приходу! К их прибытию — идеальный порядок! Стерильность! Тишина! Пока Хаусман метал громы, приказ о транспортировке запустил маховик бюрократического ада. Медперсонал вколачивал ампулы седативов класса «X» в походные аптечки. Техники с пеной у рта проверяли герметичность транспортного модуля «Исида», стоявшего нетронутым с момента постройки. Офицеры СД строчили шифровки, голоса сорванные. Воздух насыщался запахом страха, пота и машинного масла — предчувствие катастрофы. Комплекс, обычно погружённый в сонную рутину, захлебнулся суетой. Охранники, учёные в помятых халатах, медсёстры, инженеры — все смешались в коридорах-лабиринтах. Их привычная апатия испарилась, заменённая животным, заразным страхом. Шёпот: «Объект увозят… Куда? Зачем?» висел повсюду. Слух о мадам Хайнт расползался ядовитым туманом: «Говорят, она вынула признание у мертвеца…», «Глаза как шприцы…», «После её визитов люди испаряются…» Солдаты внутреннего кольца, ответственные за Камеру №1, стояли как на иголках. Их тренированная выдержка трещала по швам. Никто не знал, чего ждать от Хайнт, но каждый нервно проверял оружие, будто готовясь не к охране, а к штурму собственной базы. Каждая щель в бетоне, каждый мерцающий светодиод казались теперь потенциальной ловушкой. Угроза была уже здесь, ещё не появившись.       Чёрные лимузины причалили к бетонному молу комплекса. Воздух загустел до состояния желе. Персонал, выстроенный в безупречный каре, замер. Каждый мускул, каждый вдох — под контролем. Ждали двух фигур, чьё появление всегда означало боль и перелом. Первыми коснулись бетона чёрные лакированные сапоги — герр Клаузен. Рядом, как его тень, скользнула мадам Хайнт. Он ступил с уверенностью хозяина, чьё влияние давно пропитало каждый сантиметр бетона. За ним плыла Хайнт — величественная, ледяная жуть в мрачном облачении. Клаузен казался памятником собственной молодости. С 1942-го, с находки Шварцкристаллов, время обтекало его стороной. Кожа — мертвенно-белая, идеально гладкая, как полированный мрамор. Лицо — бесстрастная маска, отражающая ноль эмоций. Стильный чёрный костюм-тройка, шея — в серой шёлковой удавке, лицо — под едва уловимой плёнкой искусственной кожи, придававшей мертвецкую кукольность. Элегантная шляпа завершала образ: не человек, а ожившая ночная гравюра. Ледяным взглядом он обвёл строй. Мадам Хайнт словно сошла со страниц готической повести. Широкий чёрный плащ с алыми клиньями, перчатки до локтей, широкополая шляпа с чёрной вуалью и алой розой. Никто не видел её лица — выжившие не рассказывали. Мурашки пробежали по шеренге: ходили байки, что её взгляд вызывает конвульсии и сводит с ума за минуту. Хаусман шагнул навстречу, маскируя дрожь в жилах железной выправкой. Поклон — ровно на три градуса. Мадам Хайнт бросила на него мгновенный взгляд — и Оскар ощутил, будто кожа снята, а мысли выложены на стол. За вежливой маской чувствовалась железная жестокость. — Объект? — голос Клаузена упал, как гильотина. Холодный. Металлический. — Готов, герр Клаузен, — голос Хаусмана не дрогнул, хотя внутри всё обрушилось. Это было нечто большее, чем проверка. Надвигалась буря. Клаузен кивнул, его взгляд скользнул по стенам, вентиляционным решёткам, лицам — оценивая, взвешивая, припоминая. Мадам Хайнт замерла позади, её молчание давило тяжелее бетонных плит. Офицеры съёжились, зная: один неверный шаг — и исчезнешь без эха. Коротким жестом Клаузен приказал: «Документы. Сейчас». Пока подчинённые метнулись исполнять, Мадам Хайнт чёрныи силуэтом бесшумно поплыла за ним по коридору. Комплекс затаил дыхание. Каждый нервом чувствовал: привычный мир трещит по швам. Щёлк. И рухнет.

      Когда к Эльзе пришёл охранник в безупречном мундире и объявил об «осмотре», она удивилась лишь на мгновение. Она встала. В мире, отмеренном стенами и чужими зрачками камер, покорность была рефлексом. Спокойствие. Подчинение. Ещё одна процедура. Комната показалась ледяной, несмотря на нейтральные тона стен. Их встретил герр Клаузен. Его улыбка распахнулась — тёплая, почти отеческая. Но тепло было как от экрана мертвого монитора. Он пригласил её сесть жестом светского льва, изящным и пугающим. — Эльза, — сказал он мягко, почти по-отечески. — Как самочувствие? Твоё здоровье... для нас приоритет. Эльза кивнула, ощущая липкую паутину этой ласковости. Загадочный холодный бог комплекса вдруг стал «заботливым»? Под маской шевелилось что-то тёмное, вызывая глухую тревогу. Но настоящий удар пришёл сбоку. Мадам Хайнт. Тихая, как пыль в гробнице. Взгляд Эльзы скользнул по ней — и внутри взорвалось первородное отвращение, горячее и ясное. Мадам Хайнт не шелохнулась, но её взгляд из-под вуали прожёг Эльзу ледяным презрением. От этой женщины веяло могильным холодом и ненавистью. Каждый луч этих глаз был отравленной иглой. — Умница, — Клаузен мягко продолжил, ловя её напряжение. — Проверим твоё состояние. И... сменим локацию. Здесь стало... ненадёжно. Новое место — всё необходимое, лучший уход. Безопасность. Он говорил гладко, жесты казались успокаивающими волнами. Но Эльза чувствовала фальшь. Почему его «забота» звучала как скрип несмазанных шестерён? Почему мадам Хайнт, эта немая гиена, сверлила её взглядом, полным немой ярости? Вопросы сгорели на языке. Она кивнула, охваченная ощущением глубинной лжи. «Транспортировка». Какая угроза заставила этих хищников рядиться в овец? Тишина зазвенела. Клаузен кивнул, дежурно-одобрительно. Хайнт замерла, как спусковой крючок, ожидая осечки.       После формальностей Эльзу вернули в клетку. Герр Клаузен, мадам Хайнт, герр Хаусман проследовали в зал заседаний. Просторное, вымерзшее помещение. Воздух напрягся, как струна перед разрывом. Клаузен подошёл к столу, усеянному документами, бесшумно листая страницы перчаткой из чёрной кожи. Герр Хаусман, стоявший чуть в стороне, стиснул челюсти — тиски страха давно сжимали горло. — Доктор Шварц слишком привязан к Эльзе. Спасёт её... и сломается. Доктор Линдер расплылся в улыбке. — Не лучше ли ему уйти? Заговорила мадам Хайнт. Она стояла в углу, облокотившись на стену, почти незаметная. — Вы все слишком уверены в своём плане. Это не закончится так, как вы думаете. Хаусман замер. Он взглянул на неё, не в силах скрыть удивление. Мадам Хайнт, как правило, была молчаливой, всегда оставалась в тени, не вмешивалась в обсуждения. Но её слова несли в себе что-то, чего он не ожидал. Это было не просто недовольство, это было предупреждение. — Что ты имеешь в виду? — наконец спросил Линдер настороженно. Мадам Хайнт ответила не сразу: — Она не будет послушной игрушкой. — Ты что, действительно веришь, что её способности могут выйти из-под контроля? — с недоверием спросил Хаусман. Мадам Хайнт лишь кивнула. Хаусмана тряхнуло.

***

      Герр Хаусман не мог отделаться от ощущения нагнавшей их всей угрозы. Он молча вышел из комнаты и направился в сторону старого покинутого склада. Именно там он и нашёл доктор Шварц. Он сидел на старом деревянном ящике, зажав сигарету меж пальцев. — Ты нашёл меня, — сказал он спокойно. Герр Хаусман присел рядом, дал доктору Шварцу прикурить от своей пачки, и тот заговорил первым: — Всё случилось так быстро... Я не могу больше быть частью всего этого. Я теряю Эльзу. Я не могу её спасти. Доктора Шварца за все эти годы сломала не только система, но и любовь к дочери. Герр Хаусман глубоко затянулся сигаретой: — Не бери на себя. Ты сделал всё возможное. Ты дал ей шанс. Доктор Шварц покачал головой. — Я знал, что она особенная, что её силы не держать. Что меня подставят. Я был слеп, Оскар. Я не могу её защитить. Герр Хаусман решительно опроверг: — Можешь. Доктор Шварц тяжело вздохнул. — Не верю. Я усугублял её страдания. Я пытался защитить её. Наконец, герр Хаусман встал и собрался уходить, но доктор Шварц остановил его: — Оскар. Если сможешь… поговори с ней. Когда её переведут. Герр Хаусман кивнул. Это могла быть последняя встреча отца и дочери. Вернувшись, Оскар ощущал лишь пустоту. Уверенность испарилась. Они втянуты. Глубже, чем Эльза. В машину смерти, чей скрежет нарастал.

***

      Эльза сидела в своей комнате. Давление нарастало с каждым часом. Внешне всё — на местах. Но мелочи — как трещины — вызывали тревогу. Она цеплялась за наивный оптимизм, маскируя страх, но глубинная тревога глядела из глаз. Взгляд — в окно, мысли — далеко. Дверь тихо скрипнула. Эльза обернулась. Отец, доктор Шварц. Всегда сдержанный и строгий, сейчас он глазами кричал о непереносимой тяжести. — Папа? — спросила она с лёгкой улыбкой, скрывавшей дрожь. — Что ты тут делаешь? Он замедлил шаг, не решаясь пересечь границу её пространства. Смотрел долго, искал в её лице хотя бы искру поддержки. — Эльза, — его голос сорвался. — Я должен... объяснить. Сердце сжалось. Она заметила: его рука дрожит, касаясь её плеча. — Ты в порядке? Он прижал её. Коротко. Холод его ладони ударил. Тело Эльзы напряглось. Он молчал, терялся. Она пыталась держаться: — Всё в порядке, папа. Ты просто переживаешь. Не так ли? — улыбка не удалась. — Эльза… Я не смогу больше быть рядом. Всё, что я делал... недостаточно. Защитить тебя... я не в силах. Пойми. Она остолбенела. — Но… Почему? Ты не можешь… Неправда. Мы же вместе. Отец закрыл глаза, глубоко и тяжело вдохнул. — Ошибся. Слишком долго притворялся тем, кем ты хотела. Но бороться... не могу. Они заберут тебя. И я... ничего не смогу. Слёзы налили глаза. Кошмар, отгоняемый мыслями, стал реальностью. Мучительно. Она шагнула к нему, ловя взгляд. — Но ты же обещал! — Я делал всё для твоего счастья. Теперь понимаю: изменить твой путь — не в моей власти. Остаётся... просить прощения. Я не смог быть... твоим щитом. Сердце разрывалось. Она держалась. Знала: это тепло — возможно, последнее. — Папа… я… понимаю. Буду... хорошо. Постараюсь... быть сильной. Отец прижал её к себе крепко. — Пожалуйста. Сделай это... для себя. Для нас обоих. Она кивнула. Слёзы сжаты внутри. В этом прощании Эльза почувствовала: её мир стал хрупким, как стекло под сапогом.

***

      Клаузен и мадам Хайнт наблюдали за прощанием Отто и Эльзы через неприметное окошко комнаты слежки. Атмосфера была тягучей, как машинное масло, поглощавшее их с каждой секундой. Клаузен сидел с выражением глубочайшего удовлетворения. Взглядом он сканировал каждый жест, каждую слезу на экране. Тяжёлая завеса — ответственность за Отто — сползала с плеч. — Ну вот, — сказал он, не отрываясь от видео-нити. — Без помех. Мадам Хайнт стояла рядом. Взгляд её оставался холодный, но уверенность в нём подтаяла. — Почему не устранить его? Он мешает. Что связывает его с Эльзой... так крепко? Клаузен бросил на неё беглый взгляд. — Ты не понимаешь, Хайнт. Он как якорь... чтобы потом отрубить канат. Полностью. Мадам Хайнт перевела взгляд на экран. На последний кадр с доктором шварцем. Что-то ёкнуло у неё за рёбрами. Живое. — А её... не жалко? Клаузен усмехнулся: — Жалко? Она всего лишь инструмент. Я буду рад, когда всё будет завершено. У неё нет прошлого, которое стоит защищать. Мадам Хайнт не сказала ничего. Она стояла неподвижно, её взгляд снова скользнул по экрану, где доктор Шварц покидал комнату, оставив Эльзу одну. Внутри неё что-то по-прежнему откликалось на её страдания, хотя она подавила это чувство. Она знала, что должна оставаться холодной. Но что-то тянуло её к этой девушке, что-то внутреннее, невыразимое. Клаузен, отметив молчание, вернулся к монитору. Он знал: мадам Хайнт опасна... если сорвётся. Он вновь взглянул на экран и пожал плечами. В его голосе не было ни малейшей жалости. — Это только начало, Хайнт, — сказал он. — И чем быстрее мы завершим эту задачу, тем быстрее всё это забудется.

***

      Герр Хаусман сидел в кабинете, нервно перебирали страницы последних распоряжений о транспортировке Эльзы. Указания были чёткие, жестоко точные: место, маршрут, охрана, время. Ни щели для ошибки. Он сжал бумагу. Жестокая точность — это смертный приговор. Он знал: если всё пойдёт по плану, жизнь Эльзы окажется не просто под угрозой. Всё, что она собой представляла — погибнет. Она была слишком ценна для Рейха, чтобы отпустить, и слишком хрупка, чтобы остаться с ними. Но решение созрело. Документы задрожали в его руках. Действовать нужно было сейчас. Он просто не мог бездействовать. Она — не объект. Не инструмент, как для других. В ней — что-то большее. Живое. Вырывающееся из холодного механизма их работы. Он был солдатом, но человечность из него не вытравили до конца. Оставлаась надежда лишь на Сопротивление. Передать документы Бернарду в Старом Люденбурге? Это был его шанс помешать. Затормозить. Остановить. Но разум кричал о рисках: нападение на конвой равносильно самоубийству. Бернард силён, но одинок. Герр Хаусман рисковал не только своей жизнью, но и жизнью Эльзы, если Сопртивление вовремя не вмешается. Тревога нарастала. Помощь могла ускорить катастрофу, но исход всего этого оставался неизвестен. Но герр Хаусман верил: попытаться надо, иначе — всё тщетно. Всплыли образы: её взгляд, её поиски себя, её жесты у окна. Она не субъект, она не объект... Она человек! Если он не вмешается... она исчезнет. Именно это толкало его на отчаянный шаг. Герр Хаусман выдохнул. Сомнения остались позади. Невидимая грань между решимостью и отчаянием стёрлась. Риски были колоссальны. Но бездействовать — означало запереться в клетке собственного бессилия. Он встал. Ещё взглянул на документы. Сжал их и покинул кабинет.