Broken

Громкие шаги Гарри отбивались эхом по пустому коридору Хогвартса. Судорожно протянув руку к галстуку на шее, он его ослабил — ему казалось, что тот вот-вот его удушит. Безжалостные тиски, сдавливающие голову Поттера, неумолимо наполняли болью не только его голову, но и всё тело. Не сбавляя шага ни на минуту, он запустил руки в волосы, панически оттягивая их у корней — будто пытаясь вырвать всю ту боль, что поселилась в нём. Кошмары стали мучить его сильнее за последнее время, а головная боль присутствовала почти постоянно, отчего его нервная система постоянно страдала. Гарри теперь злился намного чаще, сон почти пропал, а количество зелья без сновидений давно перевалило за рамки дозволенного. Он страдал. Действительно страдал — каждый раз, когда посреди ночи открывал глаза, полные ужаса, каждый раз, когда в свежих воспоминаниях после сна мелькали красные змеиные глаза. Мало кому было известно о его возвращении, министерство резало все слухи на корню, не давая и малейшего шанса на их распространение. Гарри злился, мысли об этом жгли его. Злило то, что они так слепо не понимали и не принимали его возвращения. В глубине души он осознавал, что лично для него ничего бы не изменилось, ведь никто уже не был в силах уберечь его от этих кошмаров. Поттер отчётливо помнил тот момент в середине августа, когда в панике открыл глаза посреди ночи, как холодный пот стекал по его телу, вызывая дискомфорт. С тех пор он почти каждую ночь просыпался от них. Поначалу они были ещё более или менее терпимыми, но потом становились всё хуже и хуже, бросая Гарри в чёрную дыру безнадёжности. Старательно пытаясь скрыть это ото всех, он делал лишь хуже себе — он был один на один с этим кошмаром. Пока одной ночью Гермиона не услышала его крики в соседней комнате в доме на площади Гриммо. Ему пришлось всё ей рассказать, хотя он и пытался сделать всё возможное, чтобы ограничить её и Рона от этого, но это оказалось тщетным. С тех самых пор Гермиона была напористой в плане его ментального здоровья, чуть ли не ежедневно она устраивала Гарри допрос, что ему снилось и как ощущалось. Это приводило его в бешенство. Гарри не мог забыть ту ночь, когда всё наконец вышло наружу, когда стены, которые он строил годами, рухнули под натиском невыносимой боли. Гермиона не просто услышала его крики, она проникла в его мир, не оставив места для упрёков или страха. Она стала непрошеным стражем, который не отпускал его даже тогда, когда он отчаянно пытался скрыться в себе. С каждым её допросом, с каждым вопросом о его снах и чувствах Гарри чувствовал, как внутри разгорается буря — смесь раздражения, уязвимости и непонимания. Ему казалось, что его душу разрывают на части, а та хрупкая надежда на покой размывалась под напором непрошеной заботы. Он злился на себя за слабость, злился на тех, кто не мог понять его мучений, и, в глубине души, злился даже на Гермиону. Но, несмотря на всю боль и гнев, он постепенно начинал осознавать, что эта настойчивость — единственный якорь, который удерживает его от полного погружения в тьму. Она не позволяла ему оставаться один на один с кошмарами, даже когда сам Гарри был готов оттолкнуть помощь. В этих мучительных встречах, в этой борьбе между желанием спрятаться и необходимостью открыться, зарождалась новая, хрупкая надежда, что однажды тьма отступит, а вместе с ней уйдёт и бесконечная безнадёжность. Он с силой открыл дверь спальни, раздражённо бросая галстук куда-то в комнату, устало провёл рукой по лицу — и замер. — Эвелин? — в его голосе слышалось неподдельное удивление. Она полулежала на кровати, закинув ногу на ногу, и весело махала длинной ножкой в воздухе. Каблук её ботинок цеплялся за ковёр, а в руках лежала какая-то книжка. — Гарри, — поддельно весело сказала она, обнажая улыбку и безразлично откидывая книгу в сторону. — Что ты здесь делаешь? — с ноткой паники спросил Гарри, подходя к своей кровати, на которой разлеглась девушка. — Лежу, — спокойно произнесла она, всё так же весело вымахивая ногой в воздухе, только ей понятный ритм. — Мерлин, тебя не должно здесь быть, — теперь его голос звучал холодно, он возвышался над ней. — Но я здесь. — Она пожала плечами. — Эвелин, я серьёзно! Как ты здесь оказалась? — он развёл руками. — Трансгрессировала, — она улыбнулась, а на лице Гарри отразился шок. — Как? — он опустился на стул. — Как обычно, — она всё ещё улыбалась. — Мерлин, Эвелин, перестань! — голос Гарри сорвался на крик. В отличие от девушки напротив него, его эта ситуация вовсе не забавляла. — Ладно, — девушка встала с кровати, принимая сидячее положение, равняясь с Гарри. — Что ты хочешь знать? — Хочу знать, как ты сюда попала! — Гарри раздражённо запустил руку в волосы. — Мы решили, что здесь я понадоблюсь больше, — голос Эвелин принял холодные нотки. — Нет. Мы это обсуждали, — твёрдо сказал Гарри. — Мы с тобой ничего не обсуждали, Гарри, — его имя слетело с её губ с издёвкой. — Ты не понимаешь, Эвелин, это небезопасно для тебя, — голос Гарри снова сорвался на крик. — Не смей кричать на меня. Прибереги свои нервишки — сам знаешь, для кого, — раздражённо бросила она, поднимаясь с постели. — Тебе бы стоило поприветствовать новую ученицу Хогвартса, — бросила она напоследок и вышла из комнаты. Когда за ней захлопнулась дверь, в комнате воцарилась тяжёлая тишина. Гарри не пошевелился. Только смотрел в ту сторону, где секунду назад исчез её силуэт. Его пальцы медленно сжались в кулаки, а в ушах стучало от ярости и непонимания. Он вздохнул — прерывисто, тяжело — и обернулся. Комната казалась другой. Чужой. На кровати, где ещё несколько минут назад лежала Эвелин, осталась вмятина на покрывале. Подушка была смята. От неё пахло чем-то острым и холодным. Гарри отвернулся, как будто от пощёчины. Он сделал шаг к окну, зацепился взглядом за отражение в стекле. Его лицо — бледное, вытянутое, с тенью усталости под глазами — показалось ему незнакомым. Он почти не узнал себя. Когда в последний раз он спал больше трёх часов? Одна рука снова машинально потянулась к волосам, дёрнула прядь. Боль — реальная, ощутимая, как напоминание, что он ещё здесь. Что кошмар ещё не закончился. Что всё это — не сон. Он развернулся и с силой пнул ножку стула. Тот скрипнул и упал набок. Никакого удовлетворения. Только глухой отклик боли в колене и гнев, который продолжал разрастаться. Взгляд упал на книгу, которую она оставила. Потёртая обложка. Заголовок на французском. Гарри не знал языка, но почему-то это казалось... личным. Она читала здесь. На его кровати. Как дома. Как будто имела право. Он подошёл и, не трогая книгу, присел на край матраса. Вмятина от её тела всё ещё не расправилась. Было ощущение, что она оставила след — физический и куда более глубокий. Он всё ещё сидел, уставившись в книгу. Мир не спешил возвращаться в привычное русло. Всё в комнате казалось неуместным. Подозрительно ровным. Мебель, которую он знал десятки лет, словно сдвинулась на полсантиметра — достаточно, чтобы не бросаться в глаза, но вызывать ощущение фальши. Он смотрел в обложку, как в зеркало, ожидая, что та ответит. «Ты не справишься один». Слова, сказанные ей тогда, на пустынной улице, снова зазвучали в голове — чётко, ясно, как будто она стояла за спиной и шептала их прямо в ухо. «Ты умрёшь в ней». Он встал. Слишком резко. Ему стало тесно. Комната давила. Он шагал туда-сюда, как запертый зверь, и с каждым кругом напряжение только росло. Казалось, если он не двинется сейчас — что-то внутри него просто лопнет. Он подошёл к комоду. Открыл ящик. Зелье сна без сновидений. Небольшой флакон с голубоватым отливом. Почти пустой. Он провёл большим пальцем по стеклу, словно ища спасения в том, что давно уже перестало работать. Пропорции давно нарушены. Организм привык. Толку никакого. Он знал это. Но, чёрт возьми, ему хотя бы казалось, что он контролирует хоть что-то. Одним резким движением он опустошил флакон и, с раздражением захлопнул ящик. Посмотрел на своё отражение в зеркале над комодом. Усталое лицо. Веки тяжёлые, глаза воспалённые. — Смотри на себя, — прошептал. — Посмотри, во что ты превращаешься. Взгляд опустился ниже — на шею. Галстук валялся у двери, в том же месте, куда он его бросил. Он всё ещё чувствовал, как тот душил его раньше. Будто тянул вниз. Как удавка. Как её взгляд. Улыбка Эвелин. Беззаботная. Нарочито дерзкая. Как маска, за которой что-то бурлит. Он вновь подошёл к кровати и медленно опустился на неё. Осторожно, как будто боялся раздавить тот след, что она оставила на покрывале. Он лёг на спину, уставившись в потолок. Тьма над головой казалась жидкой. Она текла, капля за каплей, как чернила, стекая ему в грудь, заливая мысли. Перед глазами всплыла её нога, вымахивающая в воздухе, как у избалованной актрисы. Ровный тон кожи, щёлкающий каблук. Насмешка на губах. Что она этим хотела сказать? Что, чёрт побери, она вообще делает в Хогвартсе?! Он зажал лицо руками. Тёплая боль от давления на глаза казалась единственным, что возвращало его в реальность. Никакие допросы Гермионы. Никакие стены. Ни один учитель не знал, как ему помочь. Проклятая тьма внутри него не исчезала. А теперь — она ещё и вернулась. Эвелин. Он вспомнил её запах. Не духи. А кожа. Как кровь на воздухе. И вдруг — вспышка. Совсем короткая. Не воспоминание. Сон. Гарри стоял на лесной поляне. Вечер. Воздух густой, как перед бурей. Эвелин — босиком, в платье цвета угля, волосы растрёпаны, лицо в слезах. Она тянет к нему руку. Но между ними — змея. Прозрачная, огромная, обвивающая её ноги. Она кричит. Но беззвучно. Он не слышит. Он не может пошевелиться. И всё замирает. Открыв глаза, Гарри резко сел. Грудь вздымалась, в голове гул. Сердце билось, будто его гнали к чему-то. Или от чего-то. — Чёрт... — прошептал он. — Что происходит?.. Он наклонился вперёд, локтями уткнулся в колени и на какое-то мгновение позволил себе сдаться. Просто посидеть. В тишине. Она вернулась. И тьма стала ближе.