Позвольте прописаться

      Входная дверь их с Арсением общей квартиры захлопывается, по ощущениям, слишком громко. Хотя Антон и не слышит почти ничего, погружённый глубоко в свои мысли. И если бы ещё пару дней назад ему сказали, что он вообще будет думать о таком, он бы посмеялся, покрутил пальцем у виска и послал куда подальше, потому что он вообще-то взрослый человек, а не какой-то последний извращенец.       Благо самого Арсения дома нет, и можно спокойно сходить в душ, смыть с себя тяжесть рабочего дня и попытаться избавиться от дурацких мыслей. И зачем он вообще согласился на конченое предложение Эда в духе: «А давай посмотрим что-то совсем мерзкое, чтобы поржать над фетишами людей»? Ну вот зачем? Теперь это самое «мерзкое» просто не выходит из головы.       Господи, Антон безнадёжный изврат.       За годы жизни с Арсением они испробовали многое, но чтобы скатиться до животного желания в своего партнёра спустить не только сперму… Как вообще сказать о таком? «Милый, я тут подумал, не хочешь позволить мне помочиться в тебя, а то как-то скучно мы живём?».       Ещё хуже ситуация становиться, когда Антон понимает, что уединиться не выйдет, потому что с кухни раздаются тихие шорохи, а это значит, что Арсений всё-таки уже вернулся. Ну просто потрясающе. Как ему в глаза смотреть, после очередного дня мыслей обо всём этом?       Громко закрывается один из шкафчиков — Арсений явно занят чем-то ответственным, типа приготовления кофе три-в-одном — и Антона крамольная мысль в голову закрадывается, что может ну его всё: сейчас быстренько назад попятится, улизнёт в коридор, будто его тут и не было, растворится в подъездной темноте и укатит в свой милый-родной-любимый-самый-лучший-на-свете-офис на ближайшие сутки. И плевать, что он сам себе выдал на завтра полноценный выходной, и Арсений об этом в курсе.       Тяжело быть собственным начальником, даже на какую-нибудь условную гниду резкий вызов не спихнёшь. Тяжело.       Арсению до его душевных метаний никакого дела нет. Шум внезапно прекращается, и он из кухни запыхавшись зовёт, вырывая из вороха мыслей:       — Шаст, ну заходи быстрее пожалуйста! Ты что там делаешь? Помоги холодильник подвинуть!       Антон горло прочищает, радуясь, что Арсений впервые не бежит его встречать, перед тем как выдохнуть ровное:       — Арс, привет! Оставь холодильник в покое. Я хочу в душ, — и убегает буквально в ванную комнату, закрывая за собой двери, будто от этого есть толк — у них замок с той стороны можно даже пальцами открыть.       Вслед доносится только крайне удивлённое «а холодильник?!» вместе со звуком падания чего-то металического и отборным матом — Антон раскаивается, ему очень стыдно, но знай Арсений реальное положение вещей, точно бы отнёсся с пониманием и принятием! Крепко обнял и пожалел бы! А потом обязательно дал бы вымазать себя в смазке, толкнуться сразу двумя пальцами в податливое и жаждущее колечко мышц, прокрутить, стимулируя точку под яйцами ещё и снаружи, и пойти нахер с такими идеями и предложениями в итоге.       Антон даже в фантазиях не может дойти до конца — в мечтах его в конце кидают на прогиб с завидной периодичностью ещё до этапа полноценного секса, потому что он даже в своей голове косноязычный и понятия не имеет, как донести до Арсения: «Ты у меня самый любимый, можно я в тебя нассу?» — ну прям язык фактов.       Одежда оказывается скинута на пол в мгновение, а сам Антон лезет в душевую кабинку, открывая ледяную воду, абсолютно не беспокоясь о возможной простуде. Какая вообще разница, если у него уже стоит?       Сила холодной воды, помоги ему.       Где-то на стиральной машине жужжит и вибрирует мобильник, и Антону одного взгляда в его сторону хватает, чтобы увидеть ник бывшего уже друга и трагично отвернуться.       У него глаза, наверняка, несчастные и со слипшимися от воды ресницами, будто он не под душем стоит, а где-то под дождём, безбожно скрывая отчаянные рыдания под шум непогоды, поглаживая себя по плечам, утешающе так и подбадривающе — какой же он драматичный, никто ему несчастному не поможет, он погряз в своём грехе, он хочет заполнить Арсения своей спермой и мочой до предела, вбиться глубоко внутрь и отпустить себя, хочет надеяться, что у Арсения от этого даже немного живот округлиться, хочет позаботиться о нём после. Он так этого хочет, что хочется пнуть коленом шампунь, но это не его шампунь — чревато.       Телефон жужжит снова и Антон злобно свайпает на зелёную трубку, вслушиваясь в тошнотворно радостный тон:       — Ну шо ты там, старина?       — Иди на хуй, не звони мне больше, ты мне жизнь сломал, — Антон бросает трубку, даже не дав Эду ответить — и наверняка осознать, что произошло. А после ставит телефон в режим полёта и сам улетает в свои развратные думы.       Он просто ужасен.       Стук в дверь мешает утонуть в самоненависти и это раздражает, хочется надеяться, что это всего лишь слуховые галлюцинации и ничего больше, но тот повторяется, ритмично вбиваюсь в уши сквозь шум воды вместе со словесным сопровождением ничего абсолютно не понимающего Арсения — хорошо ему в своём вакууме! «Счастливые, да? Счастливые твари!»       — Антон? Ты чего заперся? Срёшь? А вода чего тогда шумит? Надо экономить природные ресурсы! — затихая на толику мгновения. — Блин, родной, мне надо швабру забрать. У меня генеральная уборка полным ходом! Я зайду?       — Нет! — рявкает Антон. — Можно мне одному побыть десять минут? Потом уберешься!       И тишина. Блаженная и долгожданная.       Кажется, Арсений всё-таки пожалел его тонкую душевную организацию и решил оставить его в покое. И это ли не счастье? Приятно, когда столько лет отношений приносят свои плоды и вы начинаете понимать друг друга буквально с полуслова, давая время, чувствуя, когда партнёру нужно побыть наедине с собой и принимая его таким какой он…       — Ты ахуел, Шастун? — удары в дверь сотрясают её уже нехило. — Мало того, что ты мне даже холодильник передвинуть не помог — это дело трёх секунд! — так теперь ещё за шваброй не пускаешь! Что у тебя там? Я сейчас замок монеткой проверну!       Антон злится.       Он старается себя в руках держать, но сейчас действительно не выходит. У него вообще по жизни правило: не повышать на Арсения голос и не ругаться, потому что всё всегда можно решить словами. Сейчас… не можно.       — Какой, нахуй, холодильник? — он буквально вылетает из душа, хватая с вешалки своё полотенце и кутаясь в него, чтобы через секунду открыть перед Арсением двери. — Почему нельзя просто дать мне немного времени? Я устал. Я весь день ебашил как чёрт. Твой холодильник и уборка могут подождать. А если нет, то вперёд, далай сам, — и отодвигает с дороги, чтобы в комнату уйти.       Невыносимо.       — А ну стоять! — так нагло с него полотенце ещё не срывали: Арсений в махровую ткань в момент впивается, пытаясь остановить, но просто безрезультатно оголяя все тылы, заставляя Антона провести мимо проходящую аналогию с ящерицами и хвостами. — Шастун! Я тебе тут бесплатная рабсила какая-то, что ли? Я тоже устал вообще-то! Три секунды уделить на холодильник и пойти отдыхать это буквально ничего! Ничего бы тебе не стоило! Я тут тоже не на диване целый день лежу, у меня заказы! Я просто хотел получить чёртову швабру и отдраить эти ебучие полы! Но ты заперся! Хоть никогда так не делал! Весь день подозрительный! Трубку не берёшь! Ну и кто она?       Антон даже отвечать на это не собирается. Молча в комнату уходит, находя свой халат, чтобы прикрыться — не жарко так-то, после ледяного то душа. Он к окну подходит, закрывая с грохотом и руками в подоконник упирается, потому что Арсений всё это время спину взглядом прожигает.       — Пожалуйста, оставь меня ненадолго. Я ведь не много прошу. Просто дай мне время, — шепотом почти просит он. — Я сейчас тебе со всем помогу.       Чужой вздох не предвещает ничего хорошего, Арсений буквально издаёт нечто созвучные с: «Я никогда не отстану от тебя, Антон Шастун, твои рука, сердце и член принадлежат мне, я приватизировал их на веки вечные и теперь ты обречён на пожизненную радость и страдания только рядом со мной», — и в обычное время это радует, а сейчас глаза только сильнее от негодования темнеют.       Потому что так всегда. Всегда именно так. Арсений непослушный и вредный, сам себе на уме, стерва такая, язва, что даже баба Надя с первого этажа позавидует, а та мужа до алкоголизма довела! Но Антон поклясться готов, что Фёдор Николаевич точно не мечтает ту обоссать… Господи, Антон тот ещё грешник. Содомит с отвратительными наклонностями.       Но с каждым сопящим и показательным вздохом Арсения кажется, что вроде не настолько уж и отвратительными.       — Да не надо мне ни с чем помогать! — ну конечно, почему бы не развивать этот скандал дальше, вместо того, чтобы согласиться и уступить? — Что с тобой сегодня?       — Да ничего со мной, Господи, — Антон головой качает, продолжая стоять и пялиться на тёмную улицу за окном. — Ничего. Абсолютно. Если помощь не нужна, тогда я лягу спать. Завтра поговорим. Извини.       — Я хочу поговорить сегодня, — кажется, под скулами начинают играть желваки, потому что упёртость Арсения хуже его истерик. Но эти же упёртость и истерики обычно нехило так будоражат, особенно, когда тот артачится в постели, позволяя изводить себя часами из-за нежелания просто взять и банально простонать: «пожалуйста, отшлёпай меня», — хоть и обожая это до чёртиков. Ровно, как и Антон.       Хорошее было время. Буквально неделю назад.       А потом Эд взял и всё испортил — он его уволит, решено, тот доигрался.       — А я не хочу. Мои желания в этом доме будут учитываться?       — Твои желания в этом доме учитываются всегда! Вот и мои учитывай!       На самом деле Антон прекрасно знает, что спорить с Арсением бесполезно. Да и желания никакого правда нет. Потому он сам ближе подходит, складывая руки на плечах и ловя взгляд.       — Милый, успокойся. Давай не будем ругаться. Я попробую тебе всё объяснить, а ты просто выслушаешь. Договорились? Не злись, — он вперёд подаётся, оставляя поцелуй на лбу. — Я тебя очень люблю. И у меня никого не появилось, не придумывай.       Смотреть, как расслабляется под ладонями, секунду назад прямо источающее вибрации напряжение, тело — особый вид наслаждения. Арсений вдох один, глубокий делает, чтобы после выдохнуть тихо, всем своим графским величеством показывая, что готов к конструктивному выслушиванию.       — Я не собирался с тобой ругаться вообще-то! Люблю тебя! Но дверь в ванную мог бы и не запирать.       Ну или Антону показалось.       — Мне правда нужно было время наедине с собой. Дело в том… — Антон губу закусывает, отходя назад, усаживаясь на кровать и зарываясь пальцами в волосы. — Господи, я не знаю как тебе объяснить… Я ужасен.       Арсений рядом с ним на корточки присаживается, ладони свои узкие и изящные на коленях складывая, — и Антон бы только с этого нешуточно завёлся, но не тогда, когда в голове целая дилемма: как правильно признаться партнёру в том, что ты извращенец, чтобы он не считал тебя извращенцем?       — Эй… роднулька моя, ну что случилось? Почему ужасен? — прохладные пальцы касаются щеки в попытке привлечь внимание. Арсений улыбается самыми уголками губ, такой нежный и открытый, только вот в глубине глаз читается, что если Антон всё-таки изменил — его похоронят в холодильнике.       — Помнишь я ездил к Эду на выходных? — начинает он издалека.       — Так? — хватка на коленях становится жестче.       — Арс, не бойся, я не изменял тебе. Ну как ты вообще такое думать можешь, а? — Антон буквально заставляет себя продолжать, по итогу выпаливая на одном дыхании: — Мы с Эдом решили посмотреть дурацкое порно с кинками разными, ну типа… мы же придурки. И там был уро-кинк, мне сначала мерзким показалось, а потому… Короче, я очень хочу попробовать такое, но понимаю, что это совсем край. Прости меня. Не знаю, что со мной вообще происходит. Я отвратительный, — и лицо в свои ладони роняет.       Он даже не знает чего ему хочется больше: притвориться мёртвым и ничего не слышать по этому поводу, или всё-таки получить прицельное и чёткое «нет» от Арсения и наконец-то успокоиться, закрыть, так сказать, гештальт, как любит говорить его частный психолог, — Суркова вообще должна заниматься климатом компании, но воспринимает это как-то буквально, целыми днями только и делает, что переключает режимы кондиционеров.       Антон отвлекается из-за нервов. Бывает со всеми. А Арсений всё ещё не подаёт признаков жизни, только колени поглаживать начинает, а это, наверное, хороший знак, по крайней мере утешающий.       — Уро… Антон, ты хочешь попробовать… золотой дождь? — а вот и деловой, тактичный тон Арсения Попова, принимающий новые заказы по анимации и серьёзно относящегося к делу. Антон пока своим ушам не верит. Может тот просто не хочет сразу в лоб заряжать ему хлёстким «нет», но то, что они даже на этом этапе думают совершенно о разном просто не может не обнадёживать…       — Арс. золотой дождь… — усмешка сама слетает с губ. — Милый, нет. Я хочу, ну… В тебя. Блять, давай просто забудем, ладно? Это отвратительно, я понимаю.       Прилетает по лицу.       Не в смысле, что он настолько невыносимый и Арсений его уже не выдерживает, срываясь и решая решать вопросы ультра по-мужски — просто по-мужски это камень-ножницы-бумага — а в том, что ладони к щекам, нежно, но хлопающе прижимая, стискивая так, что губы невольно сморщиваются в куриную попку.       — Ты правда этого хочешь? Помочиться прямо в меня? — это не должно так сильно будоражить, но будоражит. — И как давно, Шастун?       — Ещё после того дурацкого порно… — он шепелявит, потому что губы вытягиваются уточкой. — Я мерзкий, да? — и брови заламывает виновато.       Поцелуй прилетает куда-то прямо в межбровье, скользит к переносице, а потом — больно, между прочим — кусает за самый кончик носа. Антон конечно всегда знал, что Арсений ему со своим кнопочным непреодолимо завидует, но не до такой же степени! Возмутительно…       Возмутительнее только то, что Антона вот вообще не посылают, а это зарождает внутри какую-то чёртову надежду, а ещё томление внизу живота. Какой же он ненормальный.       — Антон… милый, мы чуть не потрахались с тобой в лифте для инвалидов… с моей инициативы. Нас остановила только пенсионерка с клетчатой сумкой, помнишь? Ты серьёзно думал, что мы нормально не обсудим твоё желание?       — Я… не знаю, Арсений, — Антон вздыхает. — Это странно очень, и я подумал, что ты точно не согласишься. Я тебя очень люблю, слышишь? Если ты не хочешь, мы можем просто забыть про это. Иди сюда, — он за руки его тянет, поднимая вверх и усаживая себе на колени, чтобы носом в шею спрятаться.       Согревающий и пьянящий смешок куда-то в макушку заставляет довольно промурашиться, пока Арсений мягко, будто молочным шагом кот, проминает его напряжённые и уставшие мышцы надплечий, мягко переходя щипками в шее.       — Это… не знаю на самом деле, что тебе и сказать, Шаст… А хотя нет, знаю: ты не мерзкий, — лбом бодаясь сурово, но снова замирая в задумчивости, такой ладный и гибкий в его руках. — Сказать по правде, меня это очень смущает… пиздец просто какой-то… Но отторжения нет.       — Мы подумаем об этом вместе, ладно? Поговорим ещё, а пока давай я помогу тебе с делами по дому, — он чмокает в висок, зарываясь пальцами в его волосы.       Красивый такой. От руки жмурится, заставляя ресницы свои длиннющие трепетать — ну просто произведение искусства, Антон когда-нибудь не выдержит и лизнёт его в глаз. А потом получит от Арсения по первое число, но жалеть ни о чём не будет.       — Ну если ты настаиваешь… — вот же бешеный, но бесконечно любимый. — Я буду очень рад. Надо пыль с верхних полок протереть, а туда уже не дотягиваюсь, и пауков пылесоса повсасывать, они здоровые такие, я пас и…       Привычный, бытовой щебет заземляет, а осознание, что они правда обсудят сумасшедшие «хочу» Антона — нет. Но всё-таки как-то удаётся держаться, дымясь от нетерпения и пытаться вникать в список задач — он точно справится. Однозначно.       — Слушаешь меня вообще, Шастун? Что я только что сказал?       Ну или нет. Всё равно ведь любят друг друга.

***

      Все свои двадцать восемь лет — может он, конечно, немного приукрасил и только последние лет десять — Арсений осознанно или нет думал о домашних животных, всё гадал справится ли он с такой ответственностью и не будет ли для него это энергозатратно, или всё-таки гори синим пламенем эта идеальная инстаграмная жизнь. У него и так практически все пункты соблюдены: богатый почти-муж, шикарная квартира в центре Москвы, свой, хорошо распиареный и популярный дизайнерский аккаунт в соцсетях с прекрасным приростом клиентов, разнообразная сексуальная жизнь…       В собаке нужды, как таковой, всё же нет — отпадает. С заискивающими и предвкушающими взглядами преданного и нетерпеливого пропеллера справляется Антон.       Особенно хорошо Антон справляется последние дни после волнительного и заставившего задуматься разговора — они тогда отдраили всю жилплощадь с ног до головы, чуть ли языком ту не вылизали, удовлетворяя потребность Арсения хоть раз в месяц самодовольно расхаживать по полу в белых носках и не собирать на ступни море грязи, а к самому основному и острому так и не вернулись.       Арсений засмущался, Антон — неизвестно. Но вот уже больше семидесяти двух часов они играют в таинственную молчанку с переглядками. Вот тут то его достопочтенный почти-муж и ультует своими большими, зелёными глазами, обезоруживая только так.       — Милый, — Антон подходит со спины, когда Арсений отмывает кружки от вечернего кофе — не очень хорошо перед сном, но так захотелось, что сил не было. — Пойдём в спальню, а? Брось ты эту бяку, — он кружку из рук забирает, ставя её на край раковины. — Я потом сам помою. Идём. Я ужасно соскучился, мы уже несколько дней этот дурацкий целибат храним.       — А мы храним целибат? — хихик срывается с губ с нескрываемой хитринкой.       Арсений, вон, прямо сейчас разодетый в домашние шорты и футболку, очень даже продуктивно провёл сегодняшнее утро, сейчас ягодицы поджимая и чувствуя отдалённо, как приятно тянет внутри после дрочки с пальцами. Этого мало и только сильнее распаляет на весь последующий день, заставляя сфинктер дразняще саднить — его пальцы уж точно никак не сравнятся с Антона, а что уж тогда говорить про его член…       Дрочил сегодня Арсений, кстати, на абсолютно ужасные мысли. Или как там говорит Антон? Мерзкие?       — Может ну эту спальню, м-м? Вместе в душ пойдём? — на плечо родное затылком откидываясь с блаженным выдохом от ленивых потягиваний.       Разминаться в руках Антона отдельный вид удовольствия, при чём при любых обстоятельствах. Любовь.       — Как скажешь, — Антон носом в шею ему тычится, оставляя на ней короткие клюющие поцелуи. — Отнести тебя на руках?       Миссия: тихо сглотнуть слюну — провалена в этот же момент. Арсений выдохом давится, абсолютно по-нищенски зажмуриваюсь и головой качая мельком, не в отказе, а в непрекращающемся, перманентном удивлении: сколько ещё должно пройти лет, чтобы он перестал реагировать так бурно на чужую силу? На то, что Антон над ним всегда возвышается, всегда будто власти больше имея, контроля, до ручки доводя этим своим внимательным взглядом сверху вниз и обезоруживающей улыбкой.       Арсений перед Антоном слаб. Арсений перед Антоном себя самым крохотным и уязвимым ощущает.       — Отнести… — всё-таки выдыхая почти шёпотом и в объятиях ловким ужом изворачиваясь, чтобы вжаться кусачим поцелуем в шею, оставляя на коже размытый, краснеющий след.       — Иди ко мне, — Антон его одним движением под ягодицы подхватывает, заставляя на бёдрах у себя повиснуть коалой, прижимает крепче и тащит в сторону ванной комнаты, чмокая попутно в нос. — Тебе надо прекращать с бегом по утрам, совсем лёгкий стал, — причитает, ставя на холодную плитку ногами. — Сейчас настрою воду, раздевайся пока.       Придирчивый взгляд в зеркало не приносит никаких плодов, когда футболка через голову снимается ловко, а шорты соскальзывают с бедёр к щиколоткам — сильным мужчинам трусы не нужны, — у Арсения вроде как конфликтов с самим собой нет, но себе он кажется абсолютно не меняющимся — хочется предъявить Антону, что это тот с годами слишком сильно возмужал и раздался в плечах, но щёки уже красные от чужих комментариев, а дальнейший спор: похороны собственного хладнокровия, которого уже и так нет.       А если нет, то может и всё равно?       — Это ты сильнее стал, не рассказывай, я себя просто в тонусе держу, — по заднице оттопыренной любовно хлопая.       Антон закатывает глаза, фыркая тихо и оборачиваясь к нему.       — Арс… ну какой же ты у меня красивый… — он рукой от шеи ведёт вниз по груди, цепляя сосок, играя с горошинкой подушечкой большого пальца.       Тело так ощутимо мурашками пробирается, до приоткрывшихся в шумном выдохе, всё ещё бледных губ и мелких цыпок, уязвимо покрывающих кожу и всем своим видом демонстрирующих, насколько Арсению хорошо, хорошо от простых и почти целомудренных прикосновений.       Он свободную кисть Антона своей рукой перехватывает, сжимая крепко и требовательно, на бок определяя и заставляя взяться за себя основательнее, сжать до побеления кожи.       — У тебя, Антон, у тебя… твой красивый, — облизываясь предвкушающе. — Я люблю тебя.       — И я тебя, родной, — Антон вперёд тянется, опускаясь поцелуями от подбородка к шее.       Пухлые губы скользят мягко, пуская по коже дрожь, пока руки блуждают по телу хаотично — Антон будто везде сразу, каждый сантиметр трогает. Он за талию подхватывает, поднимая вверх и усаживая на стиральную машинку. Склоняется ниже, прихватывая губами тот же сосок, посасывая его до дрожи приятно, пока одна ладонь вниз скользит, под яички, поглаживая чувствительное местечко.       Глаза куда-то под веки закатываются, пока Арсений рукой машет абсолютно на всё, на холодный кафель стены лопатками откидываясь и мирясь с превеликим удовольствием со своей тяжелой судьбинушкой.       Антону нравится контролировать, и он ни раз за столько лет это подмечал и испытывал на себе. Нравится доводить его, дожидаться, когда состояние будет совсем невменяемым, нравится, когда вредный характер Арсения — с чем всё-таки в уме он иногда соглашается — уступает желанию, делая его шёлковым-шёлковым, жаждущим и послушным. Антону просто нравится им владеть. Во всех смыслах.       И какой всё-таки ужас, что Арсению это доставляет не меньше.       Пальцы путаются в русых кудрях, сжимают наверняка болезненно, приятно царапая кожу ногтями, умоляя себя то ли активнее изводить, то ли сожрать поскорее — не мучать.       — Ну потискай меня поактивнее… — и всё-таки требовательные нотки в хрипящем голосе проскакивают, пока Арсений бёдра в стороны, широко и просяще разводит, поджимая пальцы на ногах. — Антон… — на машинке елозя голыми ягодицами в попытке сместить пальцы ниже, чтобы коснулись ложбинки.       — Терпи, — рычаще выдыхает Антон, переходя губами ко второму соску, а пальцами вместо ложбинки соскальзывая под головку члена, массируя крайне чувствительное место, играясь, распаляя, дразня.       — Бля-ять… ну хоть укуси, Ша-аст…       Так приятно, что даже больно — Арсений на месте дёргается безрезультатно, издавая тонкий, плаксивый звук, ему буквально не отстраниться никак, не отодвинуться, Антон его за член держит, и стимулирует так основательно и почти на сухую, но вместо явных, настоящих протестов, Арсений чувствует, как с уретры скатываются первые капли предэякулята, пачкая чужие пальцы и в который раз напоминая им обоим — они всё-таки извращенцы, сделать ничего с этим нельзя.       Антон ниже спускается, покрывая поцелуями дорожку к низу живота, лижет мимоходом головку члена, но вместо того, чтобы взять в рот, кусает внутреннюю сторону бедра, ощутимо так, до искр перед глазами и несдержанного всхлипа.       — Полезай в душ, быстро, — отстраняясь, командует он.       Арсений будто в трансе, со стиральной машины в момент соскальзывает на негнущиеся ноги, чувствуя, как его шатает от пронзающих низ живота импульсов. Член пульсирует так ощутимо, коснуться хочется до боли, и сопротивляться этому порывы нет никаких сил.       Он и касается, в душ заходя, пошатываясь, пытаясь скрыть своё тяжкое преступление, но предавая сам себя, свой умысел, пылающим лбом в кафель утыкаясь и судорожно ахая, потому что чувствительная головка под пальцами буквально печёт, и как же это приятно, до поджимающейся в предвкушении мошонки.       — Арс, руки, — рычит Антон, залезая в душ следом. — К стене их прижми и не трогай себя, пока я не разрешу.       Ослушаться себе дороже, Арсений не хочет в наказание кончать по команде. Или хочет…       Он ещё не решил.       От сладкой дрожи аж передёргивает, Арсений плечами ведёт, чувствуя, как играют под кожей мышцы, напрягая лопатки и заставляя те остро выпирать, соблазняя Антона свой хрупкостью — со всеми знаниями о чужих слабостях Арсений мог бы стать неплохим таким манипулятором, только — вот незадача — прогнут в очередной раз именно его. Идеально.       — Такое у тебя сегодня настроение, Антон Шастун… — выдыхая с ехидной улыбкой и показательно в пояснице прогибаясь, дожидаясь хоть каких-то действий.       Хочется невыносимо.       Антон по ягодицам пальцами скользит, надавливая большим на сфинктер, но больше ничего не предпринимая.       — Растягивал себя, милый? — спрашивает на ухо, заставляя вздрогнуть.       Хочется голову повернуть и впиться в чужие, бессовестные губы своими, но попытка оказывается провальной — у Арсения из манёвренности только виляние бёдрами, а всё остальное ограничено. И он выдыхает шумно и смиренно, вжимаясь щекой в прохладную стену с откровенным и честным:       — Да… игрался с собой утром, вспоминая тот наш разговор… Не нравится, что я там такой открытый? — скалясь провокационно.       — Нравится, — кивает Антон. — Но я хочу посмотреть, насколько ты открытый, — он к ящику под зеркалом тянется, вытаскивая из него смазку и вкладывая Арсению в руку. — Покажешь мне? — игнорируя упоминания острой темы.       Арсений в первую секунду даже не знает, что ему вообще нужно делать: дрочить, плакать, смеяться? Хотя, вроде бы всё очевидно — Антон чётко озвучил, что от него хочет и теперь просто ждёт. Хотя скорее выжидает, как зверь в засаде, готовый в любой момент накинуться и завалить.       Арсению это точно надо.       Он краснеет лицом, выпуская воздух сквозь стиснутые зубы со слабым шипением — он скоро умрёт, точно коньки отбросит с такими запросами генерального директора «Крю», но как же его от этого ведёт и доводит до ручки.       — Какой же ты козёл… — обласкивая обращение, выдыхая с такой нежностью, чтобы за вредность не прилетело, ноги шире расставляя и наощупь выжимая густые капли смазки прямо на сжавшееся колечко мышц, почти раком становясь, чтобы кое-кому позади всё было отлично видно.       — Я даже не знаю, что хочу больше с тобой сделать: вылизать до беспамятства, трахнуть до невозможности ходить или всё сразу, вместе с тем, о чём мы так и не поговорили, — у Антона голос так хрипит, что можно кончить только от этого.       Все тормоза отказывают ещё на моменте разгона, когда Арсений двумя пальцами по ложбинке скользит, внутрь себя несдержанно проникая, толкаясь фалангами до лёгкой дрожи во всём теле, а потом разводя те на манер ножниц, показывая, какой он уже растраханный и податливый, как хорошо примет в себя чужой член, как будет рад любому вниманию к себе, только уже, сейчас, быстрее.       Пальцы вталкиваются только на половину, сгибаются, тянут нежные и припухшие края в сторону — Арсений издевается и над собой, и над Антоном, предвкушающе закусывая губу, а потом всё-таки тянет, выталкивает из себя сипло слово за словом:       — Ты же знаешь мой ответ, Антон... всё, что захочешь… я — для тебя…       — Умница, ты у меня самый лучший, потрясающий, — Антон говорит шепотом, становясь на колени позади и даже не ждёт, пока Арсений пальцы уберёт — лижет сфинктер прям по ним, проникая кончиком внутрь, собирая смазку и мыча, будто это самое вкусное, что он пробовал.       — Шаст… — сказать нечего, вот абсолютно, в голове шум такой из бессвязных мыслей и желаний. У Арсения пальцы прямо в сфинктере подрагивают, и он их тугими стеночками обхватывает, зажимая ещё и чужой язык, выстанывая громко и судорожно от каждого, нового ощущения.       Каждый раз, как в первый.       Ему хочется на поддон душевой коленями завалиться, упасть, перестав удерживать весь свой вес на трясущихся носах, но от этого будто приятнее — отвлекаться на ноющие мышцы, измазанными в смазке фалангами, только что побывавшими в нём, пытаться лихорадочно за кудри позади уцепиться, вжаться в себя плотнее, буквально утыкая лицом промеж ягодиц.       Антон и не пытается отстраниться. Он вылизывает ещё какое-то время старательно, а после на ноги поднимается, находя тюбик со смазкой и добавляя её себе на член и заливая щедро Арсению ягодицы.       — Ты уверен, что хочешь… этого? — уточняет, медленно толкаясь внутрь, входя легко и без препятствий.       У Арсения аж дыхание перехватывает от чужого резко изменившегося настроения, секунду назад был на римминг настроен, ну вообще не оторвать, а сейчас просто вошёл без каких-либо предварительных прелюдий и поглаживаний, подготовив для себя погодя — в этом весь Антон, и Арсения каждый раз трепетом таким пробирает на грани с предоргазменно дёргающимся членом, что остается только живот втягивать и глухо стонать, увлечённо ощущениями. Сейчас — в кафельную плитку.       — Блять, Антон, Господи, хватит уточнять, просто сделай, что хочешь… — на хрип переходя от глубоко въезжающего по чувствительному месту члена.       — Люблю, — на очередном толчке выдыхает Антон, кусая за шею, тут же зализывая и снова кусая, оставляя свои метки, грубо и жадно клеймя. — Кончишь для меня без рук? — спрашивает, толкаясь снова и снова, срываясь просто на бешеный темп.       «Это ведь не вопрос», — хочется съязвить непередаваемо сильно, осклабиться с самым ехидным выражением лица на этом свете, но удаётся только скулить, потерянно и слабо, потому что силы голоса на полноценные, шумные стоны уже не хватает, связки сорваны.       И всё-таки это точно не вопрос, Арсений этими милыми, низкими до сводящего томления в паху, интонациями не обманывается — он кончит сегодня без рук. Кончит, как миленький, уже сейчас принимая в себя абсолютно податливо до шлёпающих звуков ударов бедёр о ягодицы, и дрожит неприкрыто с рваными выдохами от каждого слишком глубоко толчка, отдающего покалыванием где-то внизу живота, невероятно приятным, заставляющим напрашиваться снова и снова.       Антон шептать продолжает что-то невнятное, и Арсений чувствует, как его член пульсирует внутри, как его заполняет горячей спермой, а после и мочой — тоже горячей, почти обжигающей. Руки крепкие поперёк тела обхватывают, прижимая крепче к себе, а на шею ложится ещё один, сильный до боли, укус.       Ноги уже не дрожат даже, они ходуном ходят, и Арсений на месте замирает с широко приоткрытым ртом, чувствуя себя заполненным настолько, что каждый выдох даётся с трудом, каждый всхлип глухо от стенок душевой кабинки отбивается, пока его действительно наполняют, продолжительно так и будто дразнясь — Антон ведь только-только кончил, а оттого и мочиться с короткими паузами из-за пульсирующей уретры, выплёскиваясь порция за порцией, заполняя под завязку и до странного, тянущего ощущения внутри, такого горячего и извращённого настолько, что собственный член марает стену и бёдра, содрогается в оргазме, истекая спермой вниз по стволу, пачкая яички и мошонку.       Арсений в жизни так никогда не кончал, чтобы перед глазами темно и абсолютная невменяемость в ощущениях. Он поверить не может, что это сейчас происходит, скуля на высокой ноте от огнём горящего укуса, который наверняка оставит после себя большой и болезненный синяк — Антон у него ещё получит, но как же это потрясающе. Каждая авантюра с ним, как лучшее решение в этой жизни.       — Блять… это пиздец какой-то… ты реально в меня…       — Родной, — Антон языком мажет по месту укуса, одну ладонь на живот спуская, поглаживая осторожно так, будто ничего лучше в жизни с ним не происходило. — Господи, как же я тебя люблю…       — Такое признание в любви я ещё от тебя не получал… — Арсений свой голос будто со стороны слышит, такой ласковый, но бесконечно ленивый, он каждое слово еле выговаривает, полностью на Антона завалившись и чувствуя с какими-то извращенным удовольствием, как его член медленно становится мягче, опадая прямо внутри, по-прежнему ощущаясь будоражащей тяжестью и слабо надавливая на простату, но уже не запечатывая так плотно, как минуту ранее.       По бёдрам скользят обжигающие струйки, и Арсений от этой грязи кончил бы второй раз, если бы этот экстаз не был таким продолжительным и сильным — он удовлетворён на годы вперёд. И плевать, что подобные мысли у него возникают после каждого секса с Антоном.       — Я готов каждый раз придумывать тысячу разных способов это сказать, — в голосе Антона слышится улыбка, он выходит из него медленно, открывая воду в душе, разворачивает Арсения к себе лицом и целует в губы коротко, после заключая в объятия. — Помоемся и я отнесу тебя в кровать.       — Как принцессу? — мурча любовно с неприкрытой игривостью. Сил на что-либо нет, и сердце нежностью щемит от заботы и внимание, оно Арсению сейчас ой, как необходимо.       — Как самую прекрасную, — кивает Антон, чмоки короткие на макушке оставляя и ладонями за лицо перехватывая, чтобы в глаза заглянуть. — Спасибо, что ты у меня есть…       — Я люблю тебя, — жмурясь смущённо и пачкая слюной самый кончик носа, родинка — лучший на свете ориентир для поцелуев. — Люблю…       Арсений румяный весь и подрагивающий от остаточной эйфории, у него по ногам течёт и задница никак не хочет закрываться, а ещё он самый счастливый на свете человек. Впереди долгое и основательное принятие душа, — вымыть это всё из него задача со звёздочкой, но Антон справится, тут даже сомнений нет, — а потом сон, крепкий и лечебный, наполненный пониманием и комфортом; наполненным их с Антоном личным и откровенным, тем, что только для них.       — Антон, я хочу собаку… — хихикая от совершенно неуместного в данной ситуации откровения, но лыбясь открыто и светло, на шее повисая полусонным балластом. — Или кота… хомяка может? Крысу… будет нашим ребёнком… — под струи воды и пальцы деликатные подставляясь с разнеженным причмокиванием.       — Завтра выходной, подумаем об этом вместе, — обещает Антон. — Всё, что пожелаешь, хороший мой.       «Всё, что пожелаешь» — большего и не нужно.       И Арсений ещё несколько раз в полудрёме сопит о великой любви и о том, какой же Антон у него всё-таки хороший и самый лучший, а до кровати парит уже в полной прострации, отдавая себя тишине ночи и крепким, сильным объятиям, безопасным и желанным.       Родным.       А крыску они назовут Стасик.