The Blood

             Еще ощущается зимняя прохлада, но всё же дни становятся теплее. Деревья потихоньку зеленеют, просыпаясь от зимнего сна. В парках и садах, анонсируя приход весны, начинают распускаться почки на сакурах. Хосок с Юнги весь субботний день где-то пропадают. Чонгук, обиженный, с неприветливым видом встречает старших, с отрешенным выражением лица, за которым угадывается не взрыв эмоций, а скорее сочувствие к собственному безрадостному положению младшего братика. В больших глазах смесь грусти и понимания, что в такие моменты он действительно один, и никто не может разделить его чувства. Юнги проходит в гостиную и плюхается на диван рядом с ним, упорно делая вид, что не замечает вошедших. Хосок с довольной миной и опухшими губами, как бабочка, вспархивает вверх по лестнице и скрывается в своей комнате. — Ты что такой грустный сегодня? — Уловив его настроение, Юнги с умилением улыбается и пытается притянуть его к себе за шею. — Кто расстроил моего младшего братика? Чонгук упирается, демонстративно скрестив руки на груди, молчит, выглядит как никогда серьёзным. И всё же голова-предательница невольно прижимается к груди Старшего. Гордость и взыгравшаяся обида заставляют его раздраженно отпрянуть и, дернув скрещенными руками, крепче прижать их к груди, скукожив упрямый носик на переносице. С выражением явного недовольства и решимостью не продолжать разговор, он сверлит взглядом поверхность столешницы журнального столика. А Юнги слегка приподнимает брови, наклонив голову, с явным интересом и некоторым недоумением обращается к нему: — Та-а-ак. Что случилось, Гуки? — но после короткого размышления осознаёт всё и без лишних слов: — Извини меня, — продолжает он, не дождавшись ответа. — Я знаю, что обещал, и мне очень жаль. Сегодня я не смог составить тебе компанию. Но я… — Ты меня обманул! — перебивает его расстроенный Чонгук, сердито сверкая глазами, снова импульсивно шевелит скрещенными руками, еще сильнее прижимая их к груди, этим выражая своё недовольство. — Получается так. Хочешь, сейчас пойдём и побросаем мяч? Хотя уже довольно поздно. — Нет, не хочу! — Дуешься? Юнги резко хватает его, повалив головой к себе на колени, и начинает щекотать, растянув довольную дёсенную улыбку. Заставляя его взорваться заразительным смехом, ёжиться и брыкаться. От былой обиды, написанной на лице, не остается и следа. Сквозь выступившие слезы от смеха, Чонгук видит на неестественно раскрасневшейся нижней губе старшего брата лиловый ореол и чувствует незнакомый, едва уловимый цветочный шлейф. Что-то внутри него поднимает волну, неприятно обжигая стенки желудка. Большие круглые глазки пронзительно и озадаченно всматриваются в бледное лицо, чем заставляют Юнги прекратить дурачиться, вопросительно взглянуть в ответ и задать вопрос: — Что? — Что это? Чонгук тычет пальцем в лиловый кровоподтек под тонкой кожицей распухших губ, слегка давит, борясь с желанием сделать ему больнее и надавить со всей своей ребяческой силой. — Здесь! — и снова указывает на засос. — Тебя что, укусили прямо в губы? — А это? Юнги вспоминает отлично проведенный день на двойном свидании с юными омегами и вкус первого поцелуя, отдававшего шоколадным мороженым и арбузной жвачкой. Неосознанно, он прикасается пальцами к губам и мысленно улетает на несколько часов назад, не заметив, как Чонгук нервно приподнял свою голову с его колен, а затем и вовсе сел, скрестив уже ноги, и как всё ещё продолжает прожигать его гневным взглядом в ожидании ответа. — Это… Подрастешь — узнаешь. Он поворачивается к насупившемуся братику и ласково щелкает его по носу. Встает с дивана, собираясь свалить побыстрее к себе в комнату и закончить сегодняшний вечер приятным расслабляющим душем. — Думаешь, я совсем дурак!? — внезапно восклицает тот, явно раздраженный, чем приводит Юнги в замешательство. — Думаешь, я совсем маленький и ничего не понимаю. Мне уже девять! — Он с гордостью демонстрирует свой возраст, едва не тыча пальцами ему в лицо. — Ты целовался! — и кидает последнее с упреком. Ему лишь остаётся застыть в немом изумлении. Он стоит так несколько секунд, а затем спокойным тоном начинает отчитывать негодника. — Не сомневаюсь, что ты много чего знаешь, Гуки. Но ты не должен разговаривать в подобном тоне со старшими. — Август! Тишину, повисшую между братьями, как острый нож, разрезает глубокий мужской голос. Комната наполняется густой, удушливой атмосферой. Воздух становится плотным и насыщенным, пропитанный терпким ароматом. Чувствуется землистая, с нотками сухофруктов, глубина табачного листа, который медленно раскрывается, источая богатые и многогранные ароматы. Чонгук, сидя на диване, с любопытством выглядывает из-за тонкой фигуры Юнги. Тот, не поворачиваясь, ожидает продолжения фразы, слегка наклонив голову назад. Подросток сильно жмурится, будто в глаза попал шампунь, и морщит нос, раздувая «крылья» небольшого носа. А сосредоточенный взгляд говорит о том, что он напрягся не на шутку и сейчас пытается предугадать каждое слово, которое услышит или произнесет. В комнате становится слишком напряженно, и изящное пространство наполняется эмоциями, которые он сам в себе сдерживает. — Нам нужно серьёзно поговорить. Жду тебя в своём кабинете... Немедленно, — приказывает господин Чон. Развернувшись, он уверенно ступает чёрными хоулкатсами* по зеркально-чищеному паркету, направляясь в свой кабинет. — Иди к себе, Чонгук, — строго произносит Юнги, а, заметив на лице младшего брата тень грусти, всё же смягчает тон. — Завтра, обещаю, мы обязательно покидаем мяч. Он тяжело тащит своё тело к кабинету главы Дома. Подойдя вплотную к двери, Юнги на секунду опускает голову, прижимаясь к ней лбом, будто силясь взойти на эшафот. Предполагая суть разговора, хмыкает, скривив губы. А затем всё же решительно открывает ее и входит в кабинет, не заставляя хозяина себя ждать. В комнате горит приглушенный свет. У-Сон стоит у открытого окна, раздвинув темно-синие портьеры. — Закрой скорее дверь, — говорит он, показывая зажатую между пальцами сигарету. И ухмыльнувшись, добавляет: — Сонджин меня убьёт за это. — Выпустив клуб дыма, он предупреждает вошедшего: — Тебе лучше присесть. Юнги входит в кабинет и садится в низкое кресло, обитое тканью в яркую желто-синюю шотландскую клетку. Перед ним стоит небольшой круглый чайный столик на изогнутых ножках. Чуть поодаль, напротив, возвышается массивный черный рабочий стол с рельефными деталями и тонкой резьбой, который призывает к серьезным и важным делам. В том же стиле, что и стол, стоит кресло, обтянутое льняной тканью с металлическими заклепками. Он внимательно изучает картину, висящую на тёмно-синей стене. На полотне изображён всадник, несущийся на каурой лошади по бескрайнему зелёному полю. Теперь его мысли занимаются этим загадочным персонажем. «Куда же спешит этот человек? Пытается ли он кого-то догнать или, наоборот, убегает от погони? Ждёт ли его кто-то в конце пути, или он потерял всех по дороге? А может быть, у него никогда и не было никого, и единственное, что приносит ему истинное наслаждение, — это ощущение полёта и свист ветра в ушах?» Подросток блуждает в лабиринтах размышлений, и взгляд застывает на стене, настолько глубоко он погружается в свои мысли. — Кхм, Август? — У-Сон осторожно, но настойчиво прочищает горло, пытаясь привлечь его внимание. В голосе мужчины слышится легкая тревога, будто он опасается, что его последующие слова останутся без внимания. Юнги, как загипнотизированный, продолжает неотрывно смотреть на стену. Взглядом настолько сосредоточенным, таким, что кажется, будто он пытается разглядеть там что-то очень важное. У-Сон наблюдает за ним с возрастающим беспокойством, замечая, как тонкие линии напряжения проступают на мальчишеском лбу. Наконец, осознав его присутствие, Мин медленно переводит взгляд на него. Глаза Юнги, обычно яркие, но в то же время зачастую холодные, сейчас кажутся тусклыми и усталыми, будто он не спал несколько ночей подряд. У-Сон тихо садится в кресло напротив. И подросток вздрагивает. Словно просыпаясь от глубокого сна, Мин наконец переводит взгляд на свои сцепленные пальцы, опираясь на локти, которые остро упираются в колени. Плечи поникают, спина сгибается, и на его бледном лице скользит тень надежды. «А что, если всё-таки…» — Через несколько дней тебе исполнится пятнадцать лет, — начинает разговор господин Чон с деловой интонацией. Подросток перед ним молчит, лишь кивнув головой, поджимая губы в подобие улыбки. — Ты знаешь, что тебе придётся покинуть наш дом? И снова получает молчаливый кивок. — Я принял решение отправить тебя на дальнейшее обучение за границу, — произносит он, откинувшись на спинку кресла, отведя взгляд в сторону окна. У-Сон постукивает пальцами по столу, размышляя о чём-то своём. — Ты будешь проходить обучение в одном закрытом учебном заведении в Танься*, в провинции Сычуань. — Поднебесная, — шепчет Юнги. Он сглатывает, мысленно ругая себя за наивность, и поднимает взгляд на лицо главы клана. Дыхание тут же сбивается, и он настороженно спрашивает: — Это закрытое учреждение... Что это? — По прибытии тебя ознакомят со всем, — отвечают ему уверенно и спокойно. — Пока что тебе стоит знать лишь то, что ты будешь обучаться у лучшего мастера на всём Востоке. Юнги внимательно смотрит в глаза господина Чона, пытаясь понять, насколько неоспорим его «приговор». Волнение, любопытство внутри смешиваются, и он не может удержаться от следующего вопроса: — А кто этот мастер? У-Сон на мгновение замолкает, подбирая последующие слова, а затем произносит: — Его имя известно далеко за пределами Поднебесной. Он — человек, чьи знания и мастерство не имеют равных. Ты будешь учиться у него, и это станет началом твоего пути к несокрушимости. Юнги резко качает головой, и бровь возмущенно взлетает вверх. — Снова? Очередная игра на выживание в моей жизни? — На лице появляется кривая, циничная ухмылка, он пытается отгородиться от жестокой правды, которая неумолимо подступает. — А когда мне жить? — Обращается как можно тише к самому себе, не желая быть услышанным. Он проделал достаточно долгий путь, стремясь к тому, что было столь желанно его сердцу — к дому. Казалось, ещё немного, и он достигнет цели. Но, когда он почти добрался до места, его повернули назад, чтобы Мин Юнги начинал всё сначала. «Что ж, судьба смеётся сейчас, должно быть, с особым наслаждением». — Ты вылетаешь 10 марта. Мои люди встретят тебя в аэропорту и отвезут в нужное место, — твёрдо произносит глава клана, не допуская предшествующих возражений. — А сейчас иди. Стараясь вложить в голос максимум покорности и уважения, Юнги отвечает: — Я понял тебя, хённим*. После чего, не сдерживая нервное напряжение, резко поднимается с кресла, беспокойно хлопнув ладонями по коленям. Он бросает последний взгляд на наставника и, словно избегая неизбежного, исчезает за массивной дверью. В кабинете повисает тишина, разбавляемая лишь лёгким запахом табачного дыма, который становится всё более густым и тяжелым, отражая внутреннее состояние хозяина. Хоулкатсы* — классические мужские туфли оксфорды, сделанные из одного куска кожи; единственный шов располагается сзади. Танься* — территория современной Китайской Народной Республики. Хённим* — более формальная форма обращения "хён", используется при обращении, например, к главарю мафиозно-бандитской группировки.

***

      Испытывая сожаление, что послужил причиной дурного настроения младшего брата, Юнги бесшумно приоткрывает дверь в детскую комнату. Угрызения совести не позволяют ему просто пойти к себе и забыться, оставив богатый на события и новости день в прошлом. Он приближается к широкой кровати почти бесшумно, осторожно ступая по полу. Маленькое тельце, укрытое одеялом, слегка вздрагивает, и из-под него доносятся тихие всхлипы и шмыганье носом. Он присаживается на край кровати, виновато склонив голову. Собственная грудина становится в разы меньше, сдавив сердце и легкие. Конечности теперь кажутся тяжелее тонны, словно налитые свинцом. Спина прогибается под невыносимой тяжестью, как если бы позвоночник превратился в желе. Горло раздражающе першит, глаза жжет, будто в них насыпали песок. А внутри бушует ураган, готовый вырваться наружу в любой момент. Юнги не может понять, когда он успел накопить столько грехов, что Вселенная раз за разом наказывает его. Ему ведь ещё нет и пятнадцати... Ему дали попробовать на вкус, что такое быть нужным, дарить и принимать заботу, быть любимым братом и желать назвать кого-то папой. Но за всем этим он потерял из виду, что Мин Юнги всего лишь принадлежит клану Чон. Как вещь, как раб. Он не может избавиться от ощущения, что его жизнь — это бесконечный круг из потерь. И не понимает, за что его наказывают, ведь он всего лишь пытается жить. Но каждый раз, когда получает шанс вырваться из замкнутого круга, Вселенная насмехается над ним, нанося новые удары. Его словно заперли в клетку из белых стен, из которой, скорее всего, уже не выбраться. Каждый новый удар судьбы подтверждает, что Мин Юнги не достоин счастья и любви. Он не злится на Чонгука, потому что чувствует его беззаветную братскую любовь. Не злится на Хосока. Тот считает его лучшим другом. А Сонджину и господину Чону безмерно благодарен за возможность почувствовать и узнать, что такое дом. Он злится на свою судьбу. Каждый раз беззвучно кричит: «Почему?» Почему именно с ним она так жестока? «Отчего» продолжает изживать из юного невинного сердца веру в добро и все самые светлые чувства? Под безжалостным взглядом и стальными руками Мин Намгуна он заковался в непробиваемую броню. И спрятал в себе ребёнка так глубоко, как только мог, чтобы никто не смог его увидеть. Последняя иллюзия стала для него единственным спасением, его последней надеждой. Ему так не хотелось, чтобы этот хрупкий мир рухнул, чтобы все его мечты и желания развеялись, как дым. Он жаждал семью, дом, где его любили бы и принимали таким, какой он есть. Поломанным... Разбитым, но готовым на всё, чтобы защитить своё счастье. Внутри произошло раздвоение, поскольку он не смог полностью прожить жизнь ребёнка, но в какой-то степени остался им. В то же время Юнги рано стал взрослым, научившись самостоятельно справляться с трудностями, не получая должной поддержки. В нем странным образом переплелись черты детства и зрелости, создав личность, полную противоречий и внутреннего напряжения. А его любовь идет рука об руку с болью. Когда-то давно юный альфа отдал свою первую любовь самому красивому омеге, и тот оставил на его сердце, которое уже тогда было полно ран и кровоточило, еще один шрам, до сих пор не затянувшийся. Возможно, когда-то что-то светлое он чувствовал даже к отцу-тирану. Любовь к единственному родному человеку была пропитана болью, как горьким сиропом. В детстве ему было невыносимо трудно справляться с жестоким обращением, которое он терпел в одиночестве. Когда с молчаливого согласия взрослых Юнги перестал искать защиты в ком-либо. Внутри всё наполнилось нестерпимой болью, которая со временем превратилась в глубокую зияющую пустоту. Эта мучительная рана стала его постоянным спутником, окрашивая каждую минуту существования в мрачные тона страдания и одиночества. Вот и получается, что наслаждаться любовью теперь он просто не может, а страдания становятся для него привычными спутниками данного чувства. Юнги давно понял, что судьба не будет к нему благосклонна. Поэтому он отчаянно молится всем богам, если они существуют, о перерождении в следующей жизни в камень. Или, ещё лучше, в скалу, чтобы стать частью чего-то вечного и незыблемого. Он мечтает о том, чтобы быть неподвижным, как скала, гореть на солнце, омываться сезонными дождями. Он хочет освободиться от эмоций и осознания всей безнадежности бытия, подобно камню, лишенному души. — Почему отец тебя прогоняет? Ты в чём-то провинился? — Шмыгая носом, Чонгук подаёт голос из-под одеяла. — Нехорошо подслушивать, Гуки. Грустно усмехается Юнги и кладет руку на его спину, слегка похлопывая, силясь унять их общую боль. Ведь Чонгук, как никто другой, привязан к нему, а он — к этому светлому, чистому ребенку, единственному, кто заставляет его просыпаться каждое утро. Младший резко скидывает одеяло и, повернувшись лицом, смотрит на него. Красные, влажные глаза слегка припухли, на виске слипшиеся мокрые волосы. Он молча ждёт ответ, глядя на него с детской обидой и безысходным отчаянием, которое спазмом схватило за горло, не давая ему возможности говорить. Юнги видит, как он старается сдержать слёзы, но они упрямо блестят в больших глазах. — Нет, Гуки, я не провинился, — тихо отвечает он. У самого слова тоже застревают в горле, а мысли рассыпаются, как песок в руках. Он и сам не понимает, как ответить на простой вопрос, который тот задаёт с такой настойчивостью. — А что тогда? Ты плохо себя вёл? Пытаясь казаться уверенным, хотя внутри всё переворачивается вверх дном, он отвечает: — И это тоже здесь ни при чём. — Я тогда не понимаю… Юнги пытается успокоить его, хотя и сам едва держится. — Тебе не обязательно понимать всё. Просто знай, что никто не виноват... И не злись на отца. Глубоко вдохнув, он мобилизует себя. Но чувствует, как напряжение между ними нарастает. Ему сейчас становится особенно важно найти правильные слова, чтобы успокоить младшего брата. — Послушай, Гуки, — начинает он снова, уже намного мягче. — Иногда взрослые не могут объяснить всё так, как нам хочется. Они тоже могут ошибаться и принимать неправильные решения. Но это не значит, что они плохие люди. Просто иногда жизнь бывает сложной и запутанной. Чонгук смотрит на него наивно, но постепенно светлый взгляд проясняется. Ребенок, кажется, понимает, что он пытается донести до него что-то важное, что немного помогает ему успокоиться. Юнги медленно опускается на подушку, и голова безвольно падает на неё. Он лежит, уставившись в потолок, где тени от мебели играют, создавая причудливые узоры. Скрестив руки на груди и вытянув ноги, он ощущает, как усталость и напряжение постепенно покидают его тело. Веки, тяжелые, как свинец, начинают медленно закрываться. Под закрытыми веками, как в калейдоскопе, мелькают фосфены*. Эти слабые зеленоватые, желтоватые и оранжевые вспышки, похожие на мерцающие огоньки, образуют простые, но отчетливые формы: точки, круги, короткие линии. Они переплетаются, создавая картины ушедшего, мрачного прошлого и туманного будущего. Видения-вспышки, возникающие из глубин сознания, наполняют его душу тоской и меланхолией, но в то же время приносят странное умиротворение. — Юнги-хён? — Да, Гуки. В глазах Чонгука вспыхивают яркие искорки. Он приподнимается на локтях. А улыбка, полная искреннего тепла, озаряет пространство вокруг. — Нужно поговорить с папой. Он не позволит отцу отправить тебя куда-то там… В другую страну. Он пристально вглядывается в лицо старшего брата, застывшее в безмолвном покое, словно в посмертной маске. Каждый мускул тела его неподвижен, как у покойника в гробу. В этот момент брат действительно выглядит так, будто уже переступил черту между жизнью и смертью. Зрелище настолько пугающее, что маленькое сердечко сжимается, как высохшее яблоко, готовое рассыпаться на мелкие кусочки. — Нет, Гуки, это уже не поможет, — смиренно выговаривает Юнги, не глядя на него, чтобы не видеть, как отнимает у младшего брата последнюю надежду. — Но почему? — не унимается Чонгук. — Просто я уже взрослый, и мне пора учиться жить одному. Так бывает в жизни, братишка. Тот ещё что-то хочет возразить, но не успевает договорить, как он перебивает его. — Ложись спать, Гуки. В глазах собираются слёзы. Чонгук пытается сдержать их, но они всё равно начинают сбегать по щекам. Старший брат уходит, и он останется без человека, который всегда был рядом, с которым ему тепло и спокойно. Без привычного тепла и покоя, которые наполняли каждый его день, мир вокруг станет холоднее и мрачнее. Юнги не даёт младшему брату ни малейшего шанса возразить или разжечь в себе слабую искру надежды на то, что существует еще хоть малейший шанс остаться в доме и быть частью семьи Чон. Для него надежда — самое коварное зло, потому что она лишь продлевает его мучения, заставляя цепляться за иллюзии, которые никогда не станут реальностью. Чонгук обессиленно опускается на спину. Отчаяние проникает в каждую клеточку тела. Он поворачивается к брату и закидывает на него руку, крепко сжимая ткань бомбера на груди. Лоб касается его плеча, и дыхание выходит ещё более тяжёлым. Юнги ощущает, как Младший дрожит, и обнимает его. Поглаживая по чёрным волосам, он «ритуально» знакомо для Чонгука шепчет: — Я здесь, с тобой. Спи, малыш. Снова действует эта их неестественная связь, настолько глубокая и прочная, что ее невозможно выразить в словах. Они отчего-то знают, что даже в самые мрачные и безнадежные времена, когда весь мир вокруг рухнет, их души всегда найдут путь к дому, что находится в крепких объятиях друг друга. Их нерушимая связь подобна тончайшей нити, что сплетается из их душ, невидимой глазу, но осязаемо крепкой. Она словно мост, перекинутый через бурную реку жизни. Прочнее стали и крепче алмаза... И как бы ни пытались разорвать эту нить другие, братья найдут дорогу друг к другу. Ведь то, что чувствует Юнги рядом с маленьким волчонком, — это свет, который не угаснет даже в самые темные времена, как маяк в ночи, указывающий ему верный путь. Впереди у него самая темная ночь, но когда-нибудь непременно наступит рассвет. Фосфен* — это движущиеся визуальные образы (обычно в форме звёздочек и пятен), которые мы видим, когда закрываем глаза.