The Blood

      Нервное подергивание руки, помимо собственной воли судорожно вздрагивающей на дверной ручке, выдает жгучее нетерпение, которое порою, а особенно в настоящий момент, так плохо скрывается под ледяным и мрачным выражением лица омеги.       Ему кажется, что прошла целая вечность, прежде чем он очутился у двери, в которую уже откровенно колотит. Сердце бешено скачет. Единственный человек, кто может позволить вывести его из душевного равновесия, находится за этой дверью. Впрочем, младший брат всегда умел это делать. Всегда, когда их взгляды встречаются, ему кажется, что тот заглядывает в самую глубину его души, туда, где с самого детства Сокджин прятал свои самые нежные чувства, боясь, что отец растопчет их. Но теперь Джи Хун мертв. Что за новый ужас поселился в его сердце? Он прекрасно понимает, чего заслуживает своим поведением: братской ненависти и что Младшего задевает его равнодушное отношение к нему. Все же он надеется, что брат может разглядеть за фасадом ледяного высокомерия ранимого омегу. Одинокого и потерянного. Потому-то Сокджин не может находиться рядом с ним, потому что Тэхён заставляет его чувствовать себя уязвимым и пробуждает в нем родительские инстинкты, которые никуда не исчезают с годами.       Дверь сохраняет молчание, потом щелкает замком, и она открывается. Сердце готово выпрыгнуть из груди. На пороге появляется взъерошенный и заспанный Чимин.       Ступор занимает лишь мгновение. Даже дверь за его спиной не успевает закрыться. И пусть разум и эмоции будто бы полностью отказали, но тело действует на автомате. Сокджин пересекает гостиную, даже что-то отвечает на вопрос Чимина. Но что тот спросил? Что он ответил? Хотя какая разница... Он идет по коридорчику в просторном жилище омеги, доходит до гостевой спальни, входит в нее, закрывает за собой дверь... И всё… Как будто заведенный механизм, у которого именно сейчас кончился заряд.       Он падает на колени перед сидящим на краю кровати младшим братом, тяжело дыша. Хватает в ладони его удивленное лицо и заглядывает в глаза. «Ей-богу, щенячий взгляд». И ему внезапно не хватает воздуха. Как выброшенной на берег рыбе. Кровь стучит в висках, и сверлящий страх нарастает внутри. Внутри самой души…       «Тэхён». Сокджин смотрит на него, может, секунду, а то и меньше. Младший перед глазами отпечатывается с фотографичной четкостью. Как он сидит, расслабленно вертит что-то в руке… Как улыбается… Такая родная улыбка…       — Джин-хëн. Что с тобой?       Голос… Этот голос… Бархатистый, с такой знакомой интонацией… Сейчас что-то говорит ему, но Сокджин не разбирает слов. Из него будто весь воздух вышибло от переживания. Он не может дышать. Сокджин просто больше не умеет дышать.       Пробившись через заслон эмоций, разум неумолимо начинает оценивать факты. Младший в домашней одежде. И он молнией бросается осматривать его на наличие повреждений.       — Они ничего тебе не сделали?! — грозно спрашивает он и тут же думает, что если бы те ублюдки что-либо и сделали ему, то Тэхён просто побоялся бы в этом признаться, учитывая его угрожающий тон.       — Нет. Я сбежал, — пискнув, брат уводит в сторону глаза.       — Радостная новость, — выдыхает он. — Сколько их было и как они выглядели?       — Четверо... Мерзкие, мерзкие альфы! — признается тот. — Арабы, похоже…       — Если ты до сих пор жив, то лишь по счастливой случайности. Какой же я дурак! — размышляет вслух Сокджин. Не выдержав, от нервного возбуждения подскакивает на ноги и, зашагав по пространству чужой спальни, мечется туда-сюда, положив руки на пояс. Обернувшись, стучит три раза в стену у двери, снедаемый собственным осуждением, и продолжает: — Так уж и быть, я не буду настаивать на своем... и забирать тебя к себе прямо сейчас. Но я приставлю к тебе охрану. Это не обсуждается, Тэхён!       — Не обсуждается?! — тут же возмущается Младший. — Я буду чувствовать себя так, будто мне на грудь повесили цепь.       — Не обсуждается, Тэ! — жестко отрезает он. — И если продолжишь спорить, то просто сейчас же поедешь со мной. Охрана — не моя прихоть, а элементарная безопасность. Даже не знаю, почему иду тебе на уступки. — Нервно потирая лоб, Сокджин смотрит себе под ноги и все еще о чем-то размышляет.       — Я хочу обратно в Италию! — практически выкрикивает Тэхён с выдохом и тут же делает большой глоток воздуха, показавшимся в моменте обжигающе горячим, словно захотев сжечь всё сказанное ранее. — Или в Париж… Мне всё равно, куда, но я хочу уехать. — И немного сбавив обороты, говорит уже более сдержанно. — Пожалуйста, хён…       Взгляд Сокджина в этот момент прожигает его. Есть в нем что-то недоброе, фатальное. Старший смотрит не мигая, исподлобья, пронзительно. Зрачки отливают странным холодным блеском, а черные глазки смотрят не мигая, выжидательно и упрямо. Мысли его тут же медленно и тягуче копошатся в «кипящем котле» запутавшегося разума. Чего на самом деле хочет Тэхён? Чего ждёт от очередного бегства от самого себя? Ему хочется куда-нибудь убежать, спрятаться от всего. Можно бежать на край света, пытаясь изменить судьбу, только от себя не убежишь. А он и так на краю света, ему и бегать незачем.       — Если я сейчас не уеду, я натворю дел, Джин, — совсем поникшим голосом признается он, опустив глаза на свои руки, пристально рассматривая их, как будто именно в них кроются все ответы на вопросы, которые он уже успел перекрутить в своей голове. — Кажется я начинаю влюбляться… — и с печальным вздохом озвучивает свои мысли. — И это не У-Шик… — подняв смело глаза на старшего брата, заявляет: — Ведь нам же не нужны такие проблемы, брат? — Бросает слова в воздух. Отрывисто. Отчетливо, но негромко. Словно не обращаясь к нему, даже не планируя получать на них ответ.       Выражение лица Старшего сменяется, и Тэхён не может понять, какие эмоции тот испытывает и о чем так думает, что лоб его хмурится. Сокджин молчит. Кто знает, может быть, его молчание вынужденное или заранее продуманное, а может… Впрочем, может быть всё что угодно. И он благодарен брату за то, что он не говорит сейчас ни слова. Его глаза, его лицо, даже его молчание — всё это оставляет в душе странное чувство. Он еще никогда не встречал таких людей. Брат кажется ему одновременно уставшим и непоколебимым, словно жизнь давно сделала его своим заложником, но он всё равно продолжает бороться.       — Шесть месяцев. — Неожиданно говорит тот, будто в пространство. Потому что внезапно смотрит куда-то поверх его головы. — Я дам тебе полгода, Тэ.       Если бы словами можно было прожечь в нем сито из дыр, Тэхён бы уже давно истек кровью.       — Ты забудешь о своем увлечении. И сделаешь так, как будет лучше для тебя.       Слова старшего брата останавливают сердце, заставив замереть в нерешительности. В мгновение ока он переносится в прошлое. В то время, когда еще был мальчишкой и они с Джином учились в школе. У брата такой вид, будто он видит призрака прошлого. Сокджин с трудом отрывается со своего места и оказывается на кровати рядом с ним, присев на краешек. В то время, когда он становится таким ранимым, Тэхён мог бы насесть на него и попробовать переубедить от договорного брака. Попытаться вернуть себе свободу истериками, криками, манипуляциями на братских чувствах, но что-то внутри, шевельнувшись, не позволяет так поступить. Может, синдром жертвы, когда человек каменеет и не может двинуться с места, а может, мелькнувшее нечто в глазах старшего брата. То, от чего замирает сердце, то, от чего порой наворачиваются слезы. Боль... В его взгляде он видит затравленного маленького мальчишку. Того самого, знакомого с детских времен. И вдруг осознает, что Сокджину и самому безумно стыдно за свою жестокость, за свое поведение по отношению к единственному родному человеку.       Сокджин вспоминает, как таким же образом как и он, общался с ним их отец. Вспоминает, как тот обзывал его, называя выродком. В ответ он никогда не огрызался, а уж тем более не бросался на него. Сносил все издевки, опустив плечи и не поднимая головы. Лишь однажды, будучи подростком, посмотрел на отца и кинулся на него с кулаками. В тот день, когда его душа окончательно погрузилась во тьму. Тэхён, выкрикнув, позвал его по имени, пробился сквозь безумие и отчаяние, охватившее его. И он упал и какое-то время стоял на четвереньках на полу больничной палаты. Тогда он и посмотрел на младшего брата. Маленького Тэ так сильно обжег его взгляд, что Тэ-Тэ даже впоследствии начал его бояться. Но этот взгляд не был адресован ему. Тэхёну не нужно бояться его. Он делает всё это, чтобы увести его подальше от мира, в котором он живет. От криминала, от разборок и войны кланов, и дать ему шанс на нормальную жизнь.       Сейчас, сидя рядом со старшим братом, Тэхён смотрит в широкое окно спальни на скелеты высоток, на их серые крыши, рекламные медиафасады и вечерние огни окон напротив. Он остро чувствует, что план Сокджина находится на грани разрушения. Ведь ему не удалось укрыться от естественного желания каждого человека — Ким Тэхён хочет быть любимым. Даже чётко знает, кем именно хочет быть любимым. И что же с этим делать? Как можно избавиться от невыносимой тоски, от огня, который сжигает всё нутро? Как можно вырвать человека из мыслей, из памяти, из головы? Как можно заставить тело не томиться в ожидании его ласк? В ожидании его объятий, запретных поцелуев? Он не знает ответов на эти вопросы. Не знает, у кого может об этом спросить. Ему нужен тот, кому Тэхён смог бы излить свою душу, кому мог бы открыться. Может быть, ему стоит открыться брату? Рассказать ему всё? Всё-все, не утаивая, не боясь — всё начистоту! Но как такое рассказать? Нет, Сокджин не потушит пламя, а только распалит. Ведь запретный плод слишком сладок. А ему этого совсем не нужно. Или нужно? Не этого ли он ждёт? Не этого ли он так долго ждет от судьбы?       Тэхён медленно ложится, опускает голову на колени брата, подтянув ноги в коленях, и прикрывает глаза. Неосознанно ищет кого-то с синергетической раной опекуна, контролера, обидчика или манипулятора, что соответствовало бы его собственной травме.       — Тебе не страшно, Джин-хëн? — тихо говорит он, кусая губы. — Ты не боишься, что наш Дом могут стереть с лица земли, как тот клан... — и делает вид, что настойчиво вспоминает имя, принадлежащее единственному выжившему человеку из истребленной семьи Мин, который прочно держит его изнывающее от пожара разлуки сердце в своих крепких руках.       — Мин? — отзывается брат, и он вздрагивает, потому что голос Старшего звучит ниже, чем обычно.       Испугавшись вопроса, Сокджин глубже зарывает руку в волосах Младшего. Тэхён открывает глаза, и они встречаются с ним взглядом. «Малыш Тэ-Тэ», видимо, совершенно не против, что он вторгся в его личное пространство.       «Боюсь»...       Тэхён, устроившись головой на коленях брата, снова прикрывает глаза. Ласка его почти убаюкивает, но он надеется, что не уснет. Просто немного передохнет и вернется к разговору, а потом они все вместе втроем посидят, пошепчутся на кухне. А сейчас ему хочется разобраться в отношении Сокджина к уничтоженному клану Мин. Конечно, зря он надеялся на свою силу воли: стоит глазам закрыться, как тело моментально погружается в дрему.       После вечернего инцидента, когда его чуть не похитили враги старшего брата и чудесного спасения благодаря доблестному наследнику Желтого Дракона, и всего того, что последовало за спасением между ним и Мин Юнги, Тэхён понимает, что рассчитывать на что-то другое просто глупо. Слишком много событий произошло, слишком много потрясений. И теперь, когда он чувствует себя в безопасности, тело предательски отказывается бодрствовать.       Он спит и как будто не спит… Под веками белым туманом и серыми росчерками мелькают картинки, в комнате сменяются звуки, а он лежит как будто на печи. Очень жарко, но немного неудобно, потому что невозможно пошевелиться.       — Мин Намгуна остановили, только объединившись все четыре клана. Не бойся, Тэ, теперь этому не суждено повториться. — Звучит как-будто издалека. — Дом Пак теперь с нами. И Чхве благодаря тебе будут тоже. Видишь, мы выигрываем, Тэ!       Тэхён моргает, и вместо слов его окутывает облако сонливости. В нем ничего не видно, ничего не слышно, и дышится как-то свободно. Телу легко… А еще его обнимают теплые ласковые руки. Они гладят по голове, как ребенка, и завораживающе красивый голос старшего брата что-то шепчет.       — Не бойся… малыш-ш-ш.       — Ты не знаешь, были ли у Мин Намгуна дети? — Открыв глаза, Тэхён долго моргает. Тепло рук ощущается очень четко. Он еще несколько раз смаргивает, стараясь согнать с себя остатки желания заснуть. — Что бы ты сделал, если у Ми́на остался наследник?       Сокджин наклоняется над ним и говорит, продолжая гладить по голове, но он не слышит брата, только тянется к нему, чтобы понять.       — У него был восьмилетний сын. Его тоже убили в той бойне, наши отцы, — говорит тот, а затем задумчиво добавляет: — Я бы постарался уничтожить его первым.       Тэхён вздрагивает от его слов. Резко поднимается, опираясь на матрас обеими руками, и несколько мгновений смотрит на него, переваривая его признание. Странное чувство обиды охватывает его. Теплые руки Сокджина исчезают, и фигура брата напрягается. Тэхён поднимает ладонь, останавливая ее у лица брата, не желая больше слушать то, что он может сказать.       Сжимает зубы и смотрит прямо в его глаза, ищет в них милосердие. Они всегда чисты и откровенны, они не двуличны, и он не должен искать ласки того, который готов уничтожать своей рукою тех, кто встанет на его пути.       — Как ты можешь так говорить? Как ты можешь быть таким жестоким? — Медленно и ясно в отрицании качает головой, не скрывая разочарования: — Готов уничтожить, даже не узнав человека.       — Только не ты, — многозначительно выпаливает Сокджин, поднимаясь с кровати и повторяет его жест. Произносит, с укоризной: — Только не ты, Тэ. — И продолжает качать головой, при этом разочарованно цокнув. — Не осуждай меня, и ты, — высказывает он, указывая пальцем на Тэхёна, который весь сжимается под его пристальным взглядом. И, как назло, продолжает вещать, тыча указательным пальцем в его сторону, словно держа его под прицелом. — Кто-то из нас двоих должен защищать нас, потому что мы с тобой оба омеги!       — Этим вопросом займусь я! — раздается третий голос. Низкий и рокочущий, и стон отчаяния срывается с губ Сокджина совершенно непроизвольно. Надо срочно что-то делать, но что? Разбить окно и выпрыгнуть туда, и будь что будет? В комнате всё замирает. Сразу и будто навсегда. В ушах гудит его голос, внутри стынет ледяной ком, всё тело кажется ватным, чужим, и одновременно ноет каждая клетка, храня в памяти прикосновения рук альфы. Сокджин хотел бы рухнуть на пол, но тут к нему рáзом возвращаются все чувства. Нос улавливает запах микросилона, горло пересыхает, в желудке застывает страх, по ногам ползет холод.       Омега думает, что не он один затаил дыхание в ожидании того, что вошедший альфа сейчас сделает или скажет, сядет или будет стоять над его душой.       Чёрные волосы, длинные, закрывают крепкую шею и несколькими непослушными прядками падают на высокий лоб. Аристократичный прямой нос, ровные чёрные брови, губы полные, нижняя немного больше верхней. Весь такой красивый и величественный, в шелковой черной рубашке, черных брюках и таких же ботинках, с сияющими темными волосами, сочетающимися с яркими серыми глазами. В которых отображается застывшая льдом злость.       На мгновение его суровое лицо смягчается. В серых глазах вновь появляется теплота, в природу которой омеге лучше не вдаваться. Не выдержит. Приклеится. Прилипнет, как к магниту, утонет в его нежности, которую альфа так отчаянно пытается сейчас сдержать.       — Я отвезу тебя домой.              Фраза Намджуна вводит еще в бóльший ступор. Сокджин вдруг ощущает себя на грани истерики, ему до нее остается крошечный шажок. Он с трудом отрывает ноги от пола. Омега держался практически две недели, а сейчас готов не то засмеяться, не то разрыдаться перед человеком, перед которым этого делать нельзя. Вот кто без единого сомнения воспримет его срыв как слабость Воронов.       На глазах закипают слезы растерянности, страха, ожидания реакции мужа на его исчезновение. Но он без особого труда подавляет их. Нервы взвинчены до предела, а рядом с ним его нареченный. Должно быть, Сокджин сейчас просто спятит. Потому что тот не беснуется из-за его побега.       Внезапно Намджун протягивает руку и легко касается его щеки. Пальцы его теплые, немного пересохшие, но очень нежные. И пусть альфа снова нахально нарушает границы его личного пространства, омега почему-то не делает попытки отстраниться. Тепло и его нежность — будто из давно забытого прошлого, когда Сокджин впервые чувствовал себя не таким одиноким, как всю свою сознательную жизнь. Когда чувствовал рядом кого-то, кому небезразличен…       Он прикрывает веки, осознавая, что пора прекратить бежать от проблем и встретиться с неизбежным, но еще до того, как собирается с силами, Намджун убирает руку. Он слышит его тяжелый вздох. Свои собственные шаги. Когда приходит в себя, понимает, что первым вышел из комнаты брата. Разлитый в воздухе древесно-бальзамический аромат парфюма, убеждает его, что все происходящее сейчас ему не снится. Но Сокджин не оборачивается, не смотрит на мужа. Намджун идет за ним, как тень, молчаливый и неотступный.       — Я сам лично доставлю тебя домой, — неожиданно, он крепко хватает его под локоть и настойчиво тянет за собой через просторную гостиную апартаментов Чимина. — А как быть с произошедшим, обсудим завтра.       Уже на пороге Сокджин понимает, что речь идет о вечернем нападении на Тэхёна, а не о тех поцелуях и ночах, проведенных в его объятиях, и лишь тогда осмеливается поднять глаза на идущего впереди супруга, так и не выпустившего его локоть.       Искусственное освещение пентхауса выхватывает из мягкого полумрака его бледное, почти белое лицо со строго поджатыми бескровными губами и хищно прищуренными глазами, в которых плещется злость. Волосы, выбившиеся из тщательно уложенной прически, то и дело скрывают от взгляда изящный профиль наследника высокого происхождения, и Сокджин впервые задумывается о том, что он, по сути, знает о своем муже? Кто он? Как жилось ему и как он провел свое детство вдали от семьи? Как он вообще жил до того, как их дороги неожиданно пересеклись, и отчего сын Пак Сон Уна совсем не похож характером на своего отца? Кто же ты на самом деле, Ким Намджун? Раньше этот вопрос его не слишком волновал, поскольку он и не думал задерживаться рядом с ним надолго. И Пак был лишь фигурой на шахматной доске, необходимой для достижения цели.       — Намджун... — начинает он, но муж резко обрывает его.       — Завтра, — коротко бросает тот, не глядя на него. — Все разговоры о произошедшем завтра.       Сейчас, когда Намджун тащит его над ощерившейся зубчатыми кольями бездонной пропастью его страхов, когда, невольно быть может, дает ему новую соломинку, за которую он сможет в дальнейшем удержаться на самом краю и не рухнуть вниз, когда осознает, что не хочет выпускать его ладонь, что хочет еще долго-долго вот так идти рядом с ним по одной дороге, смотреть на него, слушать его голос, Сокджин хочет знать о нем больше. Потому что тогда у него будет шанс отыскать этого человека в следующей жизни. Он приложит все усилия, чтобы у него была возможность найти его. Потом… Сохранив эту связь.       Сокджин спотыкается и едва не падает, повиснув на руке мужа, и тот довольно бесцеремонно дергает его на ноги, даже не повернув голову в его сторону.       Что-то изменилось. Не только в нем — но и в альфе тоже. Слишком резкие движения, слишком собственническими и жесткими кажутся пальцы, стиснувшие его локоть. И лицо — сосредоточенное, застывшее, хмурое. Будто бы маска, которая вот-вот спадет.       — Намджун, — негромко произносит омега, и тот едва заметно вздрагивает, чуть встряхнув головой, будто отгоняя целый рой мыслей. — Не тяни так сильно, мне больно.       Супруг мгновенно сбавляет шаг, и пальцы его слегка разжимаются, не вдавливаясь больше в его руку.       Проходя мимо застывшего посреди гостиной Чимина с виновато опущенным взглядом, Сокджин понимает, кто выдал его местонахождение. Муж, выругавшись себе под нос, с грохотом закрывает многострадальную входную дверь, отрезая их от любопытных взглядов младших братьев, уже наблюдающих из пентхауса. Они оказываются в холле пятнадцатого этажа. И Намджун задает всего лишь один единственный вопрос:       — Где же ты был всё это время? — выдыхает с облегчением, шепчет с горячностью и возбужденной дрожью.       Каждый раз, когда Намджун видит омегу, ему трудно удержаться, чтобы не попытаться вывести его на эмоции. Ему нужно знать, что Сокджину также хреново, как и ему. Но он всегда взирает на всё равнодушно, будто ему плевать, словно его ничто не трогает. И от этого еще хуже, будто кислород перекрывает. Хочется сделать еще большую глупость, что-то безумное. Чтобы уж совсем плохо… Без возврата назад.       Омега явно сильнее его. А он проигрывает в этом поединке равнодушия. С разгромным счётом. Ему не достает его силы, его стали. Его твердости, но в то же время мягкости. Его цинизма. Намджуну до одури не хватает его голоса, рук, дыхания. Просто его улыбки. Его колкостей. Если бы омега приказал упасть перед ним на колени, он бы упал. Не задумываясь… Стоит лишь пальцем поманить, всё бросит и прибежит, наплевав на гордость. Ему достаточно намека, что омега хочет настоящих отношений. В этом смысле он ничуть не лучше сторожевого пса, готового броситься по первому его зову. И, вероятно, будет выглядеть так же жалко.       — Я искал тебя, — говорит он хрипло, — Я не мог найти себе места, не зная, где ты. — продолжая мурлыкать, Намджун вдруг начинает приближаться к супругу, отчего тот невольно отступает к двери пентхауса. А он только хищно улыбается. — Так что, будь добр, не беси меня сейчас. — выговаривает мягко, когда спина того упирается в стену возле двери. Окончательно отрезая путь к бегству, выставляет руки по обеим сторонам от омеги. Сокджин упирает ладонь в его широкую грудь и с усилием старается его от себя отодвинуть. Но ему удаётся отвоевать всего пару сантиметров, не больше.       Намджуну остается только его приобнять и стоять, склонившись лбом на его плечо.       Омега стоит застывшей статуей, и он чувствует его всё сильнее и сильнее. Тишина... Слышит, как в груди бьется омежье сердце, и ему становится хорошо, потому что он тут и живой. Альфа не видит ничего, не слышит ничего, ему в целом не интересно ничего. Он ни о чём не думает и ничего не чувствует, кроме него, и ощущения тепла его тела.       Сжав его ладонь на своей груди, он перемещает ее в область у сердца. Оно откликается на прикосновения омеги, неумолимо разгораясь, заходится в бешеном ритме.       — Намджун, я...       Он прерывает его, прижимая палец к пышным губам.       — Тише, — шепчет он. — Просто почувствуй это.       Намджун уже не может сдерживаться. Он хочет его прямо здесь и сейчас. И сбит с толку его смущением, его смелостью, его силой. Когда видит, как супруг напряженно ждет, то чувствует, как внутри вспыхивает решимость, выкованная его собственным характером, свойственная наследникам Пак Сон Уна. Это не просто желание, это что-то более глубокое. Это ощущение, что, возможно, только здесь, с ним, он может быть по-настоящему собой. Намджун хочет одного. Семью. Их детей. Красивых, как омега, и умных, как он. Полубогов. Потому что Сокджин для него — нечто большее, чем омега. Он — его Бог. А Намджун — его паства, готовый следовать за ним в любой момент.       — Просто почувствуй... — шепчет он и оставляет поцелуй на его длинной шее. — Оно скоро сгорит, если ты продолжишь меня отталкивать, и останется только черная зола. Оно станет черным.       Он шепчет о дальнейших перспективах их отношений, но сам давно не понимает, что там щебечет его рот, когда зверь собирает обонятельными рецепторами полюбившийся аромат роз, будто купается в меду. Кувыркается, хочет весь изваляться в его запахе. Омега чист, нетронут никем другим, только им… Джини никого к себе не подпускает. Но Намджун сумел его приручить. Он стонал только его имя, отдал ему свое тело. Кажется, розовый омега в него влюбился. А он буквально им одержим.       И вот он стоит послушным зверем, замерший только от запаха кожи, зарывшись носом в волосы у основания шеи омеги. Именно о нем он думает, не переставая, с момента как только встретил. То и дело пытаясь выбросить его из головы, переключиться на что-нибудь другое, но мысли снова и снова невольно возвращаются к нему. Это не походит даже на влюбленность с первого взгляда при виде симпатичной особи. Это есть самая настоящая одержимость, а не какая-нибудь сиюминутная симпатия. Да, он именно одержим омегой как бесом, как демонической сущностью, которая поселяется внутри и, подавляя волю, полностью овладевает сознанием. И чем больше проходит времени, тем лучше он это понимает. В голове засев одна-единственная мысль, упрямо рвется наружу: найти, разыскать его во что бы то ни стало и чего бы это ни стоило сделать его своим и никогда не отпускать.       — Мы будем жить у тебя или у меня? — неожиданно выдыхает Намджун в его шею. — Я куплю дом, квартиру — всё, что бы ты ни выбрал. И это станет нашим домом.       Пока Сокджин стоит, замерев, точно статуя, не обнимает, не прижимается к нему своим дурманящим телом и даже не дышит совсем. Лишь стоит, опустив руки. Напряженный… Слишком напряженный, того и гляди, выскочит из кожи и врастет костями в стену за своей спиной.       — Но в первую очередь тебе нужно в больницу, — продолжает говорить альфа почти шёпотом, проложив дорожку из поцелуев на его длинной шее. Аккуратно отодвигая ворот рубашки, касается губами его ключицы. Такая нежная кожа, словно лепесток сакуры. Прекрасный и диковинный — его омега. — Я найду для тебя самую лучшую клинику. Я буду заботиться о тебе, когда ты больше не сможешь завязывать шнурки или снимать обувь. Я подарю нашему сыну Когурё. Он станет главой нашего клана, даже если будет омегой.       Оторвавшись от его шеи, отстраняется лишь на жалкие сантиметры, замирает напротив: не давит, не прижимает... Нависает огромной скалой, закрывая ему обзор. Дышит тяжело, с перебоями. Воздух кажется тяжелым, плотным от эмоций, которыми его кроет, от запаха омежьей кожи. Омега остается таким же девственно чистым, хотя несколькими неделями ранее отдавался ему с таким неистовством.       Сокджин вдруг делает то, чего он вообще не ожидает: омега останавливает его, поднимая его лицо к себе. Обхватив ладонями его щеки, наклоняет голову вперед, упираясь лбом в его лоб. Глубокие омуты смотрят в его серо-свинцовые глаза. И упускает тот миг, когда Намджун, следуя за ним, прижимается губами к уголку его губ. Он снова ловит его лицо в свои ладони. На мгновение в голове альфы вспыхивают образы, связанные исключительно с ним. Удивительно, как память бережно хранит такие моменты для возвращения в нужный момент.       — Ничего этого не случится, мой дорогой супруг. — Омега говорит это так, будто знает, что его невозможно будет переубедить, произносит так, что не остается сомнений — точно не будет.       И он понимает, за его грубостью и дерзостью, без сомнения, скрывается страх оттого, что Сокджин столкнулся с чем-то, чего не понимает и не знает.       — Намджун, у меня не может быть детей. Я бесплоден. — Голос такой тихий, что альфа едва может его слышать. Теперь он понимает, что скрывают глаза омеги — ожидание его реакции. Чуть наклонившись, губы почти касаются его уха, когда тот шепчет: — Теперь твой ход. — И последняя фраза его звучит с какой-то невероятной горечью.       Всё, что Сокджин теперь ощущает, — это всё пронизывающая боль.       В глазах темно, в висках стучит пульс, и каждый его удар отдается болью за грудиной, которую сдавливаливают переполняющие эмоции, которые не дают ни вздохнуть, ни выдохнуть, и ему кажется, что он больше не может дышать, как бы он ни пытался глотать воздух, облегчение не наступает. Всё, о чем он может думать, — это как избавиться от этой боли. В этот момент он жаждет только облегчения, и ему все равно, каким образом оно наступит.       Ему одновременно хочется прижаться к губам альфы. Чувства обманывают, возникают и угасают, сменяя друг друга, играют безжалостно. Безразличие превращается в разрушающее изнутри чувство вины, что-то похожее на сожаление и грусть. Но никогда в нем нет настоящего тепла любви. Вместо них очень давно зияет пустота, постепенно наполнявшаяся злобой на свою жестокость и цинизм.       Сокджин в последний раз хватает ртом воздух, вздрагивая от беззвучных рыданий омеги внутри грудной клетки. То, что копилось каждый день, скрываясь за фальшивой сталью, сейчас находит свой выход. Он позволяет себе такую временную слабость. Всего минуты три, может, когда ему не нужно делать вид, что с ним всё в порядке.       Выскользнув из объятий и обойдя супруга, Сокджин замирает за его спиной. Оба затаив дыхание. Пожалуй, даже не страх, а боль приковывает их обоих к месту. Альфа лицом к стене. Он к выходу. Всё внутри обрывается, умирая, покрывается серым пеплом. Намджун открывает рот, чтобы ответить, но там сухо, словно и язык может треснуть. Грудь выдыхает горячий яд, он сжимает скользкий шелк рубашки, режущий ладони. Такая правда терзает кровоточащее сердце альфы, который у него внутри упал на лапы и из последних сил пытается теперь подняться.       Он думает о никогда не существовавшем ребенке. Лишь мысли об этом отвлекают его от тяжких ощущений, дарят обманчивый покой, уносят, как ветер, далеко-далеко... Признание омеги перечеркнуло все, переломило шаткую гармонию их зарождающихся отношений, разворошило стихшие сомнения и отныне навсегда лишит его сна, наградив хронической жестокостью. Его ведь обманули. Так нещадно подожгли сердце и душу. Без розжига, подожгли, как керосин спичкой. Воистину боги жестоки, своевольны, даже самые лучшие из них не благоволят ни собственным отпрыскам, ни героям, а тем более простым смертным.       Мизерное расстояние в два шага между ними сокращается вмиг. Сокджин даже сделать ничего не успевает, как его резко хватают за затылок. Широким дугообразным движением руки разворачивают и впечатывают спиной в стену коридора. Сильный удар о бетон выбивает воздух из лёгких, но омега успевает сделать вдох прежде, чем пальцы альфы смыкаются на его шее.       — Ты решил снова посмеяться надо мной, Джини? — скривившись, цедит Намджун. Губы его искажаются в злой усмешке, а его пронзительные серые глаза вдруг опасно сверкают серебром. Он нависает над ним, громадой плеч перекрывая свет, выдыхая жар. Глаза наливаются кровью, злобный прищур становится обжигающим. — Захотел острых ощущений? Думаешь, я буду к тебе милосерден?       Сокджин задыхается, не имея возможности сделать глубокий вдох. Пальцы супруга сжимаются, ногти впиваются в кожу, оставляют синяки, не те нежные, что раскрывались бутонами на его коже в те четыре проведенные вместе ночи, которые теперь кажутся далекими.       — Убьешь меня? — сипло выдавливает он       Схватившись за его запястье обеими руками, сначала пытается отодрать от себя его широкую ладонь, а потом отцепить пальцы по одному от своего горла, но не преуспевает ни в том, ни в другом. У альфы оказывается просто железная хватка. Крупная рука сжимает горло, вдавливая его в стену, лицо придвигается почти вплотную, и голос его звучит холодно и безжалостно:       — Возможно, тебе стоит помнить, кто здесь главный, — шипит он разъяренно. Даёт ему сделать спасительный глоток кислорода, но снова стискивает горло в горячие тиски, наглядно демонстрируя свой статус главы объединенного клана. — Вы, Вороны, пытались обмануть Пульгасари! — продолжает он. Глаза его полны ненависти. — От тебя смердит ложью, — с шумом втянув воздух у уха супруга, брезгливо шепчет: — Теперь я вижу всю твою лживую душонку насквозь.       — Я Ворон, наследник Ким Джи Хуна, — Сокджин отчаянно пытается вывернуться из хватки, так что ему удается проговорить последнее почти понятно для чужого слуха. — Никогда не встану на колени.       Намджун хохочет и резко хватает его за грудки, так что с его губ срывается жалобный стон. Он рычит, и Сокджин чувствует вибрацию по всему телу, уже приготовившись к тому, что вот сейчас... будет его последний судорожный вдох. Дернув его на себя, альфа толкает его обратно, ударяя затылком о стену. Острая боль, как кипяток, разливается по всему телу. Кажется, череп, расколовшись пополам, после разлетается вдребезги. Омега снова пытается вырваться, но хватка мужа только усиливается, и он едва держится на ногах. Внутри поднимается волна ярости, готовая вырваться наружу, но в тот момент, когда Сокджин уже готов на последний отчаянный шаг, он вдруг останавливает себя, чувствуя внезапное раскаяние.       — Прости... — хрипит он, когда альфа снова обхватывает его горло, а перед глазами начинает темнеть. Но его вообще не слышат. «Я должен уйти достойно».       Намджун склоняется еще ниже, так что богатая прядь чёрных волос завешивает его лицо, и цедит прямо ему на ухо:       — Я пришёл за тобой тогда… Хотел, чтобы у нас было будущее, — тихо проскальзывает где-то на грани сознания. — Ну же? Где твои коготки? Даже не станешь защищаться, Ворон?       — Нет... — Внутри бьет дрожь. Смирение рвёт пелену усталого безразличия.       Как от куска испорченного мяса, Намджун отшатывается от супруга, с чувством сплевывая под носки его люксовых туфлей.       — Лучше не появляйся на моих глазах! Видеть тебя не могу, недоомега! — Круто развернувшись, он уходит в сторону лифта, скрываясь за углом, игнорируя врезающийся между лопаток божественный голос, восстановившийся от удушья за мгновение.       — Тогда вам стоит освободить мой дом, хённим!       Его фигура исчезает в зеркалах на стене, стоит альфе уйти за поворот. Только тогда Сокджин разжимает кулак, и из пореза на ладони свободно начинает вытекать кровь, пульсируя на свету красным рубином, наполняя своим запахом огромный холл. Руку жжет и ломит. Всего несколько минут назад он изрезала её своим клинком, который хотел всадить в шею законного супруга. Неприятно щекоча кожу, ползут первые капли крови, падая с пальцев на узорчатый мрамор под ногами.

***

      Чонгук втрахивает жаркое тело в хлопковые простыни. На фоне темной ткани кожа любовника кажется белоснежной, как снег под луной. Он смотрит на свои руки на тон темнее того бархата, что извивается под ним. Собственные вены похожи на канаты, натянутые под парусами. А сердце, как и дыхание, загнанно у обоих.       И все-таки, не заметь он несколько лет назад татуировку в виде морды волка на затылке этого человека, тот так и остался бы для него изящным, обаятельным и утонченным красавцем, к которому достаточно прикоснуться, чтобы он исчез, но он никогда не возымел бы над ним такой притягательной силы. Метка эта искусно, хотя, возможно, и ненамеренно, прикрыта длинными черными волосами, и все же, вколачивая жаркое тело в постель, Чонгук любуется именным тавро своего клана. Черная морда волка, тело его, идущее от затылка, завершается чуть выше на спине. Знак его Дома, кажется, сотканный из тончайших темных нитей на гладкой белоснежной коже изящно вылепленного затылка, наводит на мысль о жестокости, но при этом, как ни странно, выглядит невероятно эротично. Как только он его увидел в первый раз, к красоте нынешнего фаворита, которая и по сей день кажется ему эфемерной, точно сновидение, сразу добавилось острое ощущение новой реальности, и эта красота неудержимо влечет его к себе.       Тот рычит и рвёт зубами подушку от сладкой истомы. Волк на его затылке кажется живым, словно он дышит вместе с ним. И Чонгуку нравится его подчинять. Его, грёбаного альфу, с запахом костра. Нет, блядь, никакого цветочного букета. И кончают они оба обильно с гортанным рыком. Заводит... Несомненно.       Он кончил... Теперь сидит в кожаном кресле. Ноги скрещенные в щиколотках, перекинуты через подоконник. В одной руке сигарета, в другой — стакан виски. Полулежит, раскинувшись в кресле, подлокотники поддерживают его подмышки. В темноте, глядя в потолок, глубоко вздыхает и отчетливо видит, как изо рта вырывается клуб дыма, вроде выдоха на морозе. После он любит сидеть и вдыхать сигаретный дым, слушать шум города из открытого окна небольшой кухоньки, которое выходит прямо на красную кирпичную стену соседней многоэтажки, наслаждаться густеющими оттенками ночи и своим меланхоличным настроением. Когда со стороны слышит заспанный голос:       — Извини, отрубился, хотя договорились не ночевать вместе.       Лицо любовника нежно-белое, такую завораживающую белизну ему уже доводилось видеть. И если на свете действительно существуют сверхъестественные создания, у них наверняка должна быть такая же ослепительно-белая кожа, как у его альфы. Иногда Чонгук думает, что именно этим он его зацепил. Всё в нем: изгиб бровей, очертания носа и рта на чуть удлиненном, как это бывает на старинных гравюрах, лице, линии шеи и плеч — всё дышит удивительной хрупкостью и изяществом, свойственным больше омегам. Можно сказать, что весь его облик настолько воздушен, что кажется, дотронься до него — и он исчезнет. По сей день Чонгук не в силах выносить его мечтательного взгляда из-под длинных ресниц.       На эти слова любовника он лениво задает вопрос, который совсем не вяжется с тем, что тот сказал:       — Когда вы снова с ним увидитесь? — даже не взглянув в сторону вошедшего.       — Сказал, что ему нужно навестить одного друга. И что этот друг самый красивый омега, каких он видел. — Нарушитель уединения проходит в кухню и открывает холодильник, берет бутылку пива, с шипением открывая её. Продолжая при этом подливать яд в его вены: — И что тот омега подобен богу любви.       Зачем Чонгук вновь это делает? Снова и снова слушает чужое признание, не предназначенных для него откровений из уст совершенно безразличного для него человека. Чтобы с завистью подумать о Ким Тэхёне. Такая правда цепляет, пронзает и наматывает на вертел его сердце. Чтоб потом в агонии захлебнуться собственным молчаливым воплем. Хочется замолчать, стать кромешной тишиной, какая ощущается после контузии, так, чтобы от этой тишины заложило уши. Чтобы не слышать чужого нудного монолога, проникающего в душу, мозг и сердце. Левое предсердие пронзает болью. И будь слова копьем, его швырнуло бы назад. Ещё чуть-чуть, и он рухнет на пол, чувствуя, будто что-то огромное и тяжелое обрушилось на него. Ударило в грудь, врезалось прямо в солнечное сплетение, выбив из него воздух и заткнув глотку невидимой пробкой. А душа как в тисках. В тисках, унизанных шипами.       Когда Чонгук догадался, что Мин Юнги настолько тесно знаком с наземным омегой из дома Ким? Наверное, сразу после разговора с Тэхёном. Тот говорил о его названном брате так, будто их что-то связывает. Несложно сложить два и два.       Больно так, будто проходя мимо, в него воткнули нож, а вынимать запретили, и теперь он вынужден ходить с ним, есть, пить, говорить, находить силы на общение и улыбку. Потому что он по себе знает, что противостоять красоте омеги из клана Трехногого Ворона невозможно. Когда тонешь в голосе омеги, словно в виски, что сейчас плещется на дне стакана, сжатом в собственных руках. Меж зубов стиснута самая лучшая дурь, сравнимая лишь со страстным поцелуем пышных губ. И воображение подбрасывает кадры жилистых рук на бархатном теле и тёмных кошачьих глаз на квадратной улыбке Тэхёна. «И будь я не связан с тобой Красной нитью, я бы забрал его себе», — вслед своим нерадостным мыслям едва слышно вторит он.       — Что ты сказал? А, понял. — И-Чжон подходит ближе, выхватывая сигарету и забирая косяк. — Тебе давно пора перестать мечтать о нем. Во имя памяти Ли Тэмина он... — затяжка, кашель, продолжение фразы. — Он приговорил его братца.       — А тебе давно следовало быть у себя дома, — Чонгук бросает на любовника серьезный взгляд исподлобья. — Мне не нравится, когда ты смеешь лезть в мою жизнь и поучать меня.       И-Чжон усмехнувшись, затягивается сигаретой.       — Не кипятись, Гуки, — произносит он, выдохнув дым. — В наличии стальных яиц ты схож с Шугой. Считай, он как твой старший брат.       Чонгук молчит, взгляд становится еще более отстраненным.       — Конечно, он же моя душа, — повторяет он, словно заевшая пластинка, или уже глазами истертая до дыр фотография в его бумажнике.       — Он любит красивых омег, Чонгук. Запретных, чужих и жарких, как сама страсть, как тепло души и огонь чресел. Юнги жадный, Чонгук. Ему мало лишь души. Он хочет всё и сразу, как его отец, Жёлтый Дракон. — С грустью вздохнув, И-Чжон разворачивается, намереваясь уйти. Однако, бросив напоследок полный сожаления взгляд, тихо добавляет: — Я могу дать тебе всё: любовь, заботу, свое тело, а ты этого будто не замечаешь.       Чонгук закипает. Медленно, как чайник на газовой плите. Он не хочет обсуждать то, что у его половинки души накопилось в достатке. И хоть обида становится всё сильней, она так неразрывно свивается с жалостью к самому себе, а в глубине шевелится, медленно закипая, гнев, что он всё никак не решится покончить со всем этим, пока может. Залившись краской и громко сглотнув, собравшись с мыслями, он все же находит, что сказать:       — Ты же знаешь, я не могу подвести отца. И нарушить традиции своего Дома, — устало машет головой, будто объясняя очевидное человеку, который всё так же отказывается его понять. — Для них это противоестественно! — А потом, смягчившись, разочарованный в себе, добавляет: — Забавно… Хотя, несомненно, на моем месте Юнги давно бы сделал всё, о чём бы я ни попросил.       И-Чжон останавливается в дверном проеме, чтобы услышать очередное оправдание из уст возлюбленного, чтобы потом в тишине своих мыслей заняться саморазрушением. Потому что слишком зависим от его властной натуры, нежного секса и его мудрости, которая не по годам глубока, и от «неебически сексуальной фигуры греческого бога». Весь он создает его порочный круг зависимостей и страданий. И вырваться из него ему становится всё труднее.       Зачастую он упивается собственной речью, без конца поучая Младшего, многословно, многоречиво, но Чонгук подавляет его несогласие, протест, инициативу. У него в их паре нет права голоса. Его «беседы» с молодым любовником, особенно касаемо Мина, — это всегда его монолог и почти никогда — диалог. Его обвинительные речи в случае конфликта затягиваются до бесконечности. Моря и океаны слов, никому ненужное красноречие. Его стенания и обвинения. На все лады он повторяет ему одно и то же, взывая к его совести, разуму, чувствам, справедливости и тому подобным абстрактным понятиям. Но то главное, на что он хочет обратить его внимание, тонет в словесном потоке.       — Твои чувства сломают Юнги. Он захочет измениться ради тебя. — И-Чжон обиженно смотрит на профиль Чонгука, своего единственного, которого прощает уже не раз. Снова и снова готовый слушать его оправдания и порывисто влетает в тесную кухоньку квартиры в районе Квансангу, их место тайных встреч, чтобы услышать его привычное угрюмое молчание. — Неужели ты настолько жесток, обрекая часть своей души на это?       И продолжает ждать ответ, бросая последний отчаянный аргумент.       — Хосок знает, какой я, и ни разу не упрекнул. И твои родители... Они очень сильно любят тебя. Мы сможем быть вместе, не таясь. Я бы подарил тебе всё: свою любовь, свою душу. Потому что так сильно люблю тебя.       Альфа посмотрел бы в глаза возлюбленного, чтобы увидеть в них своё отражение и понять, где он находится: в прошлом или настоящем. Глаза Чонгука полны скорби и удушающего понимания, что это и есть их настоящее. Ужасное, убивающее с годами его настоящее «здесь и сейчас». Он стоит за спиной Младшего и не смеет подойти и обнять. Лучше так, чем глаза в глаза. Потому что слишком больно видеть равнодушие в чужих глазах. В глазах, что тоже не желают встречи с его, которые полны обожания и трепета. Но не такого, как в глазах Мина Юнги, смотрящего на Чонгука, что положит жизнь ради него. В сердце И-Чжона живёт любовь, а в Мине — нечто иное.       Чон Чонгук эгоист и жадный до страданий. Ему хочется, чтобы И-Чжон страдал так же, как он страдает по другому человеку. Боль обостряет все его чувства, уязвимость и беззащитность жертвы пугают и возбуждают его. Он любит боль, как бы ни пытался сопротивляться этому осознанию. Он ревнует Юнги ко всей вселенной. Хочет, чтобы тот был частью галактики только его одного. Странное желание жертвенности и вечных страданий. Ведь Дракона не обуздать.       — Не хочу отбирать у него те крохи от жизни, что позволяет себе Шуга-хён, защищая мой Дом и меня. Мой Дом важнее. Я благодарен ему. И не поставлю его перед выбором между мной и собой. Хочу, чтобы хотя бы половина моей души была счастлива. Хотя моя собственная засохнет от горя.       Чонгук впервые озвучивает свою мысль, которая только сейчас, мгновение назад оформилась в его сознании и вылилась в чистое откровение «для стен», потому что его любовник слишком хорошо его знает. Знает его эгоистичное жертвенное нутро мученика. Без лишних прощаний И-Чжон покидает их тайное «гнездо любви». Так с чего же так щемит в груди? Почему всё не так, когда всё более-менее нормально… Привычно равнодушно.       Чонгук подходит к окну и, уткнувшись лбом в стекло, тупо смотрит вниз. Он видит отъезжающий минивэн соседей и желтое такси, к которому как раз подходит тот. Погрустневшим взглядом наблюдает, как альфа забирается в салон. Вот он, причина грусти. Но из-за него ли щемит в груди?       Укор во взгляде альфы во время короткого диалога обжег его, как раскаленное железо. Он не понимает, не может объяснить самому себе, чем вызвана такая любовь И-Чжона по отношению к нему, и от этого становится ещё неуютней.       Такси уже давно покинуло двор, а Чонгук всё стоит, уткнувшись в стекло, и смотрит ему вслед, мысленно призывая желтую машину вернуться и привезти того, чье отсутствие доставляет ему столько печали.