Глава 7 Душа. Сердце. Плоть
26 апреля 2025 г., 21:20
Альфа приходит в себя от световых вспышек, которые возникают за тонкой пеленой век. В нос ударяет едкий запах сырости. Судя по ощущениям, он сидит на стуле и может шевелить только ладонями, что наводит на мысль: происходящее не является плодом воспаленного воображения.
Приоткрыв глаза, он тут же зажмуривается. Тусклый электрический свет, который ползет по стенам в полумраке помещения, вызывает слёзы. Видимо, он сильно отвык от света.
Сжав кулаки до боли, пленник впивается ногтями в ладони. Собравшись с духом, вновь открывает глаза. Мутноватая пелена сменяется четкими очертаниями предметов, и с каждым мгновением ему становится всё лучше, а в голове проясняется.
Перед ним выход, обозначенный дверью из плотного сплава железа. А сам он находится в помещении с низким потолком и бетонным полом. Деревянные перекладины, балки, кое-где пробивается чёрная земля — и он понимает, что оказался в каких-то заброшенных катакомбах. Но глаза самопроизвольно начинают закатываться. Без надобности. Так плавно и ненавязчиво.
Он сидит на стуле, его босые ступни касаются холодного бетонного пола. Руки скованы цепью, которая обвивает оба запястья и ножку стула. Внезапный электрический разряд, пронзающий бедро, вырывает его из очередного нахлынувшего помутнения, когда чья-то рука грубо хватает его за подбородок.
Тяжелая поступь шагов эхом удаляется в противоположную сторону. С каждым шагом таинственного незнакомца сердце замирает от страха, и пленник не может расслабиться и дышать ровно. Короткие прерывистые вдохи выдают его с потрохами. Возможно, сейчас решается его дальнейшая судьба; в таком состоянии ему будет сложно дать отпор.
Мозг начинает быстро генерировать варианты возможного развития событий, представляя самые худшие из них. Что сильно отвлекает от происходящего, поэтому прикосновение теплых пальцев к его подбородку до этого вызвало у него такой неконтролируемый вскрик, хотя он всеми силами пытается показать, что ему не страшно.
Сфокусировавшись, он видит, как напротив на стул опускается совершенно незнакомый ему человек. Медленно, пугающе демонстративно, кладет электрошокер на облупленный столик рядом с собой и с улыбкой произносит:
— Итак, Кай, давай начнём…
Нежный и спокойный голос удивляет. Осторожно приоткрыв глаза, Кай видит молодого альфу в чёрном деловом костюме. Его длинные темные волосы собраны в небрежный хвост. Тот совершенно не выглядит маскулинно, скорее по-омежьи нежно. Быть может, это галлюцинации его умирающего мозга?
Заметив его взгляд, незнакомец берет стул и пододвигает его ближе к нему. Видимо, мистер Икс не знает, с чего начать, а он не хочет его торопить… Потому что отчетливо понимает: сейчас им обоим приходится сложно. Метнувшись головой по сторонам, он пытается разглядеть обстановку получше.
— Где мы?
Незнакомец небрежно пожимает плечами и ухмыляется:
— Какая разница?
Надменный тон призван лишь усилить его напряжение, но Кай на чужую кичливость хмыкает, нисколько не показывая страх или волнение. Приходится окончательно оставить позади свою наивность и в некоторой степени невинность. На него рассчитывает его клан, и он не может себе позволить даже маленькую слабость, ибо она будет стоить благополучия его Дома.
Вмиг не остается того неуверенного мальчишки, что готов сбежать отовсюду, лишь бы не заставляли убивать и не убили его самого. Раньше он только и думал, что о своём благополучии, комфорте, а сейчас приходится думать о целом клане, о людях, которые верят в него, ну или хотя бы делают вид, что верят.
Не остается ничего иного, как подчиниться своему предназначению. Он — лидер Дома Нефалем, глава клана Ли, его имя Кай. Долго же ему пришлось идти к этому осознанию. Но как только он смог произнести всё это в своей голове, сразу же обрел уверенность в своих силах. Он начинает понимать всю мощь энергии, которая течёт через его тело. Но есть ли предел этим возможностям? Здесь и сейчас Кай ни капли не сомневается, что сможет найти выход из положения, пусть он кажется безумным даже ему самому.
— Какая разница? — с холодным сарказмом повторяет он, криво усмехаясь. — Мне же добираться до города после того, как я разорву твою глотку. — Даже в такой обстановке оставаясь сильным духом.
Но навязчивый «интервьюер» не собирается сдаваться и обрывает его:
— Да, но прежде чем ты меня убьешь, ответь на мои вопросы. — При этом выглядит не заинтересованно и говорит непринужденно — спокойным тоном. Но сердце почему-то начинает стучать чаще: — О тебе, о твоем брате и о ваших отношениях? И о том, как ты его насиловал? — С этими словами незнакомец впивается в него взглядом, который прибивает его к стулу, лишая возможности двигаться.
Всё! Раунд…
Кай не знает, что ответить, и не знает, каким взглядом посмотреть на своего судью.
Дернувшись, он может только тяжело дышать, раздувая крылья носа, и яростно трясет цепями за спиной, будто хочет разорвать их. Не для того, чтобы убежать, а чтобы сомкнуть руки на шее явно физически уступающего ему альфы. Будто хищный зверь с рычанием трясет цепями в своей клетке или словно демон адской преисподней намеревается разорвать оковы, которыми прикован к бездне вечного мрака. Однако незнакомец смотрит на него уничтожающим взглядом, будто сам мечтает вцепиться ему в горло из жажды крови, справедливости или чего-то еще. Подстрекаемый этими соображениями, а возможно, и своей природной свирепостью и привязанностью к войнам, неизвестный становится для него еще более опасным врагом и воплощает в себе непобедимую решимость. Кого? Волка или Ворона?
— Собираешься исповедовать меня? — Кай смотрит исподлобья… страшно, дико. Наливаясь под стать противнику соразмерной храбростью, сравнимой своей физической силе, и животной свирепости. Потому что он демон. Падший ангел Дома Нефалем. Не какая-то там мелкая сошка, как его похититель.
Противник молчит долго. Так как немногие умеют молчать. Его бездействие и молчание давит… Оно некомфортное, слишком тяжелое.
— Думаю, исповедь не облегчит твою участь, — произносит он наконец, задумчиво, с легким цинизмом. Небрежно машет рукой, указывая на путы, которые стягивают его запястья за спиной. — Тебя пришлось заковать. Ты опасен... Но если ты ответишь на мой вопрос, я помогу тебе смягчить наказание. Обещаю, — и вытаскивает пистолет с насмешливой легкостью, направляя холодный металл в его голову, тем самым демонстрируя свое показное милосердие, щелкнув предохранителем для устрашения.
Кай на секунду задумывается, но, поняв что-то свое, ухмыляется и произносит:
— Я пас... — резко, презрительно выдохнув сквозь зубы. Закашливается, все же почувствовав, как внутри разливается чувство вины, медленно перетекающее от груди и дальше к конечностям. Он неосознанно начинает шевелить пальцами — непривычное, забытое ощущение гибкости. Напротив сидит худощавый черноволосый альфа с бесстрастным выражением утонченного лица. Ледяное равнодушие в синих глазах, очевидно, линзах, пугает до икоты. Такой и наизнанку вывернет — не поморщившись. А ему кажется, что он сможет точно так же. Вырвать позвоночник несчастному.
— Можешь спрашивать что захочешь. Делать что захочешь... Мой ответ будет один: «Иди на хрен!» Можешь злиться, можешь пытать, но учти: мне уже нечего терять! — Кай скалится брезгливо и с вызовом смотрит: — Любопытно, чем тощий смазливый альфа теперь удивит?
Незнакомец встает, неторопливо проходит мимо, обдавая его дымным шлейфом, проходит куда-то за его спину, запах альфы разворачивается нотками костра, оттенками малины и ежевики, кожи и табака, кедра и травы. Через несколько минут на голову обрушивается поток воды. Что как мельчайшие иголки прошивает организм, потому что вода за несколько секунд становится холоднее, и с каждой минутой она уже оставляет ледяные ожоги на теле. Его крупно трясет, и он хрипит. Одежда мгновенно промокает, становясь тяжелой и окончательно сковывает и без того закованное в цепи тело, усиливая ледяные оковы. Организм реагирует на стресс, и тело начинает судорожно трястись, кажется, что и он сам становится сплошным куском льда, но Кай с тем же гордым видом, вздернув подбородок, стиснув зубы, выплевывает в его сторону колкие слова вместе с водой:
— Холодная вода? — и усмехается. Тяжело дышит, кажется, весь необходимый для жизни кислород застывает от холода, льющегося на голову, и с трудом проникает в рот из-за того, что нос не справляется со своей работой. Он осторожно приоткрывает глаза и, напрягая все тело, с раздражением отвечая: — И это всё? Я думал, будет что-то более серьёзное.
Внезапно откуда-то со стороны слышится другой голос. Более ледяной. И давящий, так что в ушах встает густой вакуум, что дико его пугает. Как арктический ветер, он проникает в уши, словно металл, и давит, как бетонная плита. Ощущение такое, что с того момента, как он слышит этот голос, его организм теряет слух.
— Что ты с ним сделал? — общается к нему кто-то второй.
— Я любил своего брата. — Не стучать зубами не получается. Но Кай не позволит запугать себя. Он закрывает глаза и склоняет голову. Вода, стекая по волосам, мокрым и тяжелым, струится с его чёлки, тело сотрясает крупная дрожь, а от напряженной спины поднимается пар. На таком пределе работает инстинкт самосохранения, заложенный предками. — Ни ад, ни рай не заслуживают того, чтобы слишком жестоко обрекать меня на вечные муки в аду за одну единственную слабину… Любовь к омеге, пусть это и твоя родная кровь! — горько усмехается он.
Пытка прекращается… Мучитель, гулко чеканя шаг по бетонному полу, останавливается перед ним. Так что он может видеть, как начинают проясняться носки чужих ботинок прямо перед его глазами. Голос тощего звучит над головой, вливаясь неприятной болью в измученный холодной пыткой мозг, которому приходится работать на пределе возможностей зверя-альфы.
— Я тебя сейчас освобожу. Без глупостей! Ты дашь мне уйти… Потому как к тебе у меня абсолютно ничего нет. Я не знаю ни тебя, ни твоего брата, и не вашу историю. Мне глубоко похуй на тебя.
Обходит стул и, присев на корточки сзади, расстегивает замок, дальше принимаясь распутывать цепь, удерживающую запястья пленника.
— Что, так просто? — Всё ещё ощеривается Кай, выплевывая воду стремительным потоком, сбегающую по лицу с волос, и злобно ухмыляется, а воздух со свистом вырывается из его груди.
Незнакомец встаёт по его правую сторону и снова присаживается на корточки, нагло заглядывая ему в лицо. И в том, как он смотрит, Кай видит чужую жажду пропитать нутро предсмертным отчаянием жертвы. Видит того человека, который любит наблюдать, как страдают от физической боли другие. Это не просто интерес к чужой боли — это наслаждение чужими страданиями. Глаза похитителя блестят, как у хищника, который только что загнал свою добычу. Незнакомец будто превращается в зверя, движимого первобытной жаждой крови. И пока эта безумная жажда не будет утолена, любые попытки достучаться до чужого разума окажутся бесполезными. Поджилки вдруг, встрепенувшись, начинают трястись.
— Я тебя отпущу вон туда, — похититель чётко указывает на дверь. — Но я тебя уверяю, то, что ждёт тебя в конце коридора, — он замолкает, подбирая слова для точного описания и предупреждает: — … Скажем так, в аду не намного хуже.
Хмыкнув, предполагая печальный исход, альфа поднимается на ноги и вальяжно, вразвалочку, идёт прочь, насвистывая мотив какой-то детской считалочки. Мелодия звучит беззаботно, но Кай помнит её слова, и они тревожат: кажется, это что-то про смерть игрока. Оставляя его в слабо освещенном помещении справляться со своим страхом одного.
Как только свист замолкает, он подрывается со стула и, обнимая себя за плечи, трет по ним, пытаясь разогнать заледеневшую кровь в жилах. Оглядевшись, хватает с покосившегося стола электрошокер и несмело ступает в тёмный коридор. Добравшись до конца прохода, он попадает точь-в-точь в такую же комнату, что и до этого. С одним различием: в этой не хватает только стула для стопроцентной схожести.
— Тебе от меня не убежать, — слышится в темноте комнаты тот второй леденящий душу голос. И дверь захлопывается, так что одновременно с щелчком двери и этим громогласным голосом, занимается шторм над головой.
Кай вздрагивает, резко оборачиваясь на источник звука. В тени, позади него, стоит кто-то. Незнакомец в тёмной одежде, лицо скрыто капюшоном. Ничего лишнего, только его тьма. Тьма такая, что можно прочувствовать ее каждым рецептором на своей коже. Что моментально реагирует, пустив рябь нервных пупырышек по каждому своему сантиметру.
— Я докопался до самого дна, — говорит некто, отделяясь от стен плотной чёрной биомассой. Его тьма контрастирует с серыми тонами окружающего пространства. Это черное сердце, у которого óтнято всё: и любовь, и счастье, и жизнь, о которой он мечтал. Мгла выходит под тусклый свет одинокой лампы накаливания, свисающей с низкого потолка. — Я всё знаю.
Стои́т перед ним, и Кай всем своим существом ощущает чужую свирепость. Ему явно хотят вцепиться в глотку и разорвать его плоть на кусочки. Но почему-то упорно сдерживаются, будто дают шанс на искупление какого-то его греха.
Но он ни в чём не виноват. Над ним посмеялся сам Создатель, над ним посмеялась сама Природа, когда решила наказать его, вручив ему в руки Истинного, с которой он должен был появиться одновременно от одних родителей. Но в этом мире законами морали и правосудия нельзя быть с тем, кто с тобой одной крови.
Но как же душа? Почему про неё не подумали? Сколько раз Кай задавался этим вопросом, когда смотрел на брата. А в тот день, когда понял, что Тэмин может уйти от него к другому альфе навсегда, будто с ума сошел. Никто и никогда не должен был касаться его святыни, ведь в ней хранились вся его сущность, его сердце, его разум, его душа, и если бы было можно, он бы давно забрал его тело.
В какой-то момент победил зверь… Зверь не смог совладать с человеческими правилами. Он им не подчиняется. Хочет — берет. Что послужило триггером? Запах. Дух нагретого солнцем моря вперемешку с ароматом мятного шампуня. В них была пьянящая радость любви и горечь долгой памяти. То краткое мгновение, когда солнце уже село, а ночь еще не настала… Чужой запах на всегда ванильных волосах его омеги, предназначенному ему Вселенной. Тэмин должен был быть только его. Всегда… С утробы и до последнего вздоха в глубокой старости.
Чужой, так сильно подходящий его брату аромат. В который близнец кутался, как в одеяло, самое теплое и мягкое. И, наверное, если бы Тэмин не был предназначен ему судьбой, Кай, как родной брат, отдал бы его только в такие руки.
А теперь у него над головой шторм… Он помнит это ощущение нехватки воздуха, как при сильных порывах ветра. Однажды он очень сильно прочувствовал подобное ощущение. Стоя в комнате между двумя Драконами.
И все равно не боялся… Кай не побоялся отвоевать свое. То, что принадлежало ему от зарождения души внутри чрева.
Воспоминания поднимаются из самой глубины сознания. Он всегда старался вычеркнуть этот момент своей истории жизни из памяти навсегда. От них веет стыдом, горьким чувством в груди, и становится страшно, не хочется вновь и вновь чувствовать то ощущение, что испытал в присутствие тех двух хищников. Присутствие земного воплощения Тьмы бросает его в воспоминания мрачного эпизода в далеком детстве.
— Август Ди… — С пониманием на лице Кай медленно оборачивается, прищурившись, озаряется узнаванием и произносит имя с легкой насмешкой, уже точно зная, кто перед ним. — Ну привет, Дракон, — приветствует он, растягивая слова.
Он снова ждет видений с призраками прошлого. Обрывки воспоминаний, что могут быть искажены временем и неточны, могут оказаться ложными. Но он готов столкнуться с потоком лиц и эфемерных образов, таящих гримасы остервенелого уродства, с масками, скрывающими истинные чувства. Сцены дружбы и предательства, утраты, конфликты с братом, любовь… Но ничего не приходит. Словно вся его жизнь прошла впустую.
Кай осторожно переступает с ноги на ногу и, не встретив сопротивления, медленно движется к противоположной стороне комнаты. Наследник Мин Намгуна стоит неподвижно, как статуя, вырезанная из самой тьмы. Его фигура кажется монолитной, словно сгусток черной энергии, поглощающий свет. Он напоминает черную воронку в бушующих водах океана — бездонную, мрачную, засасывающую в свои глубины без надежды на спасение.
Нет ощущения, что он попал в некромантический мир, который должен существовать на той стороне, откуда восстал Дракон. Нет тленного смрада и дыхания смерти, которые обычно царят в мире мертвых. Нет лабиринтов сознания, скрытых чудовищ, загробной жизни и пристанища мертвецов. Только безбрежный океан густой первородной тьмы, такой, какой она была до прихода хаоса в этот мир. Пустота, в которой можно бесцельно плыть, парить, тонуть, и даже не нужно дышать.
Но он все еще дышит. Вопреки всему…Назло этому миру. Всем инфернальным демонам, порождениям тьмы и вопящим душам умерших от рук Дракона. В непроглядном мраке Кай не чувствует своего тела, но почему-то ощущает каждый свой медленный вдох и еще более долгий выдох.
— Я любил брата! — истошно кричит он, и низкий голос его разносится эхом по подвалу.
— Я тоже его любил... — признается Мин Юнги, совершенно спокойно и не таясь открывает сердце перед человеком, чью душу сегодня заберёт, оставив тело разложению и земле. «Здесь и теперь» — их единственная действительность. Сейчас он прав — прав как минимум в собственных глазах, а как максимум — в глазах Карающего Бога. — Но ты отнял у меня то, что всегда было мне дорого... Ошибаешься, Кай, Тэмин всегда был моим. С тех пор как увидел меня в той башне, когда мы были детьми.
— Странно... — усмехается Кай, не удержавшись, качает головой, признавая, что чужие воспоминания совпадают с его собственными. — Я ведь тогда не поверил ему о призраке на чердаке.
Затем, с ухмылкой на лице, добавляет:
— Но да ладно… В любом случае мне нужно выбираться отсюда.
И молниеносно вытаскивает из-за спины пистолет, направляя на призрак из прошлого. Усмехаясь, с неким злорадством произносит: — Тебе нужно выбирать сообщников порасторопней.
Мотая головой в сторону пистолета, Кай вновь ухмыляется и, с насмешкой скривив губы, указывает на оружие в своих руках:
— Твой дружок забыл его, когда уходил.
Юнги тут же реагирует, извлекая свой пистолет из-за поясной кобуры и выставляя его вперед, берет противника на мушку. Смотрит и молчит. Долго… Вязко, от его темного взгляда тонешь в самом глубоком омуте, где обитает самое древнее и могучее существо — морской дракон.
— Ты меня не напугаешь, Дракон! — выкрикивает Кай, пытаясь сохранить остатки храбрости, и жмёт на курок. Но вместо выстрела раздается лишь сухой щелчок пустого магазина. Он понимает, что тот пуст, и нажимает снова и снова, но пистолет молчит. И с каждым нажатием на его лице проступает горькая ненависть, подобная той, что охватила его, когда в прошлый раз у него попытались отнять душу. Безнадёжность сущего, его непреодолимая ограниченность в пространстве и времени рождает бессилие и наполняет душу пронзительным отчаянием безысходности.
— Вот что бывает, когда у власти сидит человек, который боится сам испачкаться в чужой крови, — с презрением и яростью рокочет Юнги. Тот самый Юнги — призрак чердака в башне с черным гобеленом, на котором красовался желтый дракон. — Ты даже не знаешь, сколько примерно должен весить заряженный пистолет!
С этими словами он без колебаний выстреливает ему в плечо. Не дрогнув ни одним мускулом. Его не волнуют чужие оправдания. Для него они как липкие грязные разводы на полотне его жизни. Он бы хотел другие правила для этого отстойного мира. Хотел бы его уничтожить, чтобы построить что-то новое, своё. Он, как его отец, хотел бы, чтобы человечество жило по его законам. По законам величия... Величия его души, его сердца, его плоти. Хотел бы быть Драконом, который принадлежит душой Волку, сердцем Ангелу.
Кай взрывается от боли, резко хватаясь за плечо. Он шипит и хрипит, морщась от мучительных ощущений. Ноющая, саднящая боль заставляет его стиснуть зубы и крепче сжать руку на месте ранения. Выглядит, скорее всего, отвратительно, да и болит жутко.
— Не скули! — с отвращением цедит Юнги, наступая, давит темным сгустком мрака, готовый разразиться гневом подобно Водяному дракону из легенд. — Это всего лишь царапина, — грохочет его голос. — Говори, что ты с ним сделал!
Наследник Мин Намгуна небольшого роста, сухощавый, бледный, с неправильным очерком лица. Взгляд его выражает врожденную свирепость и имеет все кошачьи ужимки. Особенно когда ухмыляется, как сейчас, кажется, что он готов укусить человека.
— Что ты хочешь знать, Дракон? — ухмыляется Кай, уже смело наступая на него с уверенностью, внезапно рожденной из своей ипостаси демона Дома Нефалем. Несмотря на показную браваду, полностью изгнать из голоса страх не получается. — Что я не просил об этом. Так вот знай, я не просил себе в Истинного своего брата, своего близнеца, свою родную кровь. Ты не знаешь, каково это...
Время застывает, мир застывает. Остается только охотник и его жертва. Именно так ощущает себя Кай. Ухмылка на лице палача больше похожа на звериный оскал. Страх парализует. Взор, полный жажды крови, пригвождает к месту. Инстинкты так и взывают: бежать без оглядки, со всей скоростью, на которую только способен. Но тело не слушается, а разум подсказывает, что любая попытка бегства ни к чему хорошему не приведет. В стоя́щем напротив существе нет ни капли человеческого. Разве можно от такого скрыться?
Проходит пара секунд или целая вечность, а Дракон все так же наблюдает за загнанной жертвой, предвкушая для себя благоприятный исход. Однако просто стоять не в планах Юнги. В мгновение ока он одним шагом сокращает дистанцию и припечатывает жертву к дощатой стене, держа его за горло и перекрывая ему кислород.
— Что тебе от меня нужно? — хрипит Кай в панике.
— Всё ради возмездия, — голос Дракона медленно и тягуче срывается с его губ, обволакивая, как мягкий шелк. Каждое слово проникает в сознание, парализуя его волю и заставляя замереть на месте.
— И я люблю власть! — продолжает он громче, но всё равно звучит как нéчто гипнотическое. — А власть над человеком — это сила. Ну а ты дашь мне эту силу. Ты и многие другие… Души, которые я заберу.
Юнги шумно вдыхает, обжигая дыханием его щеку. Делает это почти интимно, невзначай касаясь кончиком носа его острой скулы, будто изучая. Раздувает крылья носа, вбирая в себя запах мускатного ореха, сгустившийся от страха на его коже, который кажется невыносимо сладким и горьким одновременно. Отстраняется, но не отводит глаз.
— Но у нас мало времени. Твои прихвостни скоро нарушат наше уединение. Так что приступим к делу.
Взглянув вблизи на сына Жёлтого Дракона, Кай понимает, почему его взгляд кажется таким неестественным, эти глаза могут принадлежать только самой Смерти. Радужка глазного яблока чернее ночи в грозу, а зрачок вопреки всем законам анатомии блестит еще более черным огнем, пульсирует мрачным иссиня-черным светом, напоминающим бездонный космос. И он надеется, что это просто галлюцинация от нехватки кислорода.
— Я бы тебя раздавил еще раньше, если бы знал о вашей истинности, — говорит Юнги, подбираясь еще ближе.
Глядя в его глаза, Кай видит, как они наполняются голодом, словно перед зверем сейчас стоит его закуска. Он подтаскивает его к себе и, оскалившись, цедит сквозь зубы, опаляя дыханием, обжигающе ледяным, как дыхание бездны самых глубоких вод, где обитают только морские чудовища.
— Того, кого дракон выбрал своим, не смеет касаться никто другой.
Юнги отбрасывает свой пистолет и извлекает из ножен на поясе кунаи, и с неимоверным наслаждением слышит звук, как острие его оружия прокалывает с легким щелчком чужую плоть, и ощущает приятной вязкой вибрацией всеми фибрами тела, когда лезвие проталкивается дальше внутрь печени жертвы, что для него становится возбуждающе приятно, сродни жаркому сексу или нектару, что вкушают только Боги. Ему нравится… Прав был отец, когда говорил, что в нем ДНК убийцы… Он хищник.
Кровь стекает красными каплями и копится лужицей на бетонном полу, а перед Каем глаза цвета расползающейся нефти, которые смотрят на него, желая забрать его душу.
Юнги сжимает сильнее его горло и придвигается ближе. Кай может поклясться, что слышит хруст собственных позвонков, но просто так он сдаваться не собирается. Нащупав у пояса электрошокер и собрав все имеющиеся силы, он приставляет его к шее противника. Эффекта на него это сильного не оказывает, Юнги лишь слабо дергается и, кажется, забавляется этой жалкой попыткой сопротивления.
Но тут же все мысли Дракона исчезают, когда в основание шеи бьет разряд электричества мощностью не менее трех ватт. С громким шипением он выпускает жертву из своей хватки.
— Не сопротивляйся, Кай, я оставлю тебя в живых и убью безболезненно одним выстрелом, ведь успею поднять свой пистолет с пола до того, как ты выкинешь что-то подобное.
И снова хватает его за горло, прежде чем он спевает броситься к выходу.
Оказывается, что в левой руке Юнги не меньше силы, чем течёт в правой, и эта сила чувствуется в хватке на его шее. Наследник Мина с совершенно нечитаемым выражением лица, на котором отображается не столько равнодушие, сколько много от инстинкта убийцы. Уже проталкивает палец в дырку от собственного именного клинка, извлеченного из правого бока. Перед этим успев предварительно вытащить наконечник из печени жертвы и медленно вонзить острое лезвие уже в район его живота.
— Ты думаешь, что сможешь сбежать? — спрашивает, наклоняясь ближе к нему. Холодно и бесстрастно. — Ты ошибаешься. Я могу убить тебя медленно и мучительно или быстро и безболезненно. Выбор за тобой.
Он разрывает открывшуюся свежую рану в окровавленном боку своим ногтем и неожиданно показавшимся жертве большим пальцем, похожим на отвертку. Кай громко хрипит в агонии и бьётся. Острая боль, которая парализует весь организм, сосредотачивается в том месте, где уже невыносимо больно до самых нейронов, что достигают мозга. Посылая по всему его существу отвратительное чувство физической и душевной боли. Её слишком много. Она разная… Так много накопилось её с тех пор, как он почувствовал влечение к близнецу. Не пошлое и испорченное, а какое-то ментальное, эмоциональное, и потянулся к нему, как виноградная лоза к солнцу. А повзрослев, добавилось еще и физическое влечение. Потому что хотелось обладать им всегда, повсеместно, полностью и никому не отдавать. Но это не его вина... Всё Красная Нить судьбы, что связывает души, зашила ему веки на горькую правду. Не руководствуясь законами, которые соблюдает современное цивилизованное общество, она перепрошила ему сознание. Она его проклятие и дар.
Перед глазами проносится жизнь. Когда он закрывает глаза, перед ним всплывает образ отца — такой, каким он был до того, как боль и заботы оставили на его лице глубокие морщины. Отец, который еще не разучился искренне улыбаться, который смеялся от души, не для камер или чужих глаз.
Кай хочет снова услышать его смех, увидеть его улыбку, которая согревала сердце и дарила надежду. Возможно, единственной любовью отца на этой гребаной земле так и остался их папа, почивший при родах, подарив жизнь ему и его брату. Но он не может... Он не может вернуться в прошлое, не может вернуть то, что безвозвратно ушло.
Одинокая слеза скатывается по щеке, и на мгновение альфа кажется себе слабым. Но мысли резко переключаются на его нынешний статус главы клана Ли. Мысль эта, как холодный душ, отрезвляет его. Он не может сдаться. Не сейчас. Он не может позволить себе умереть, когда на его плечах лежит ответственность за людей, которые верят в него. Он не может подвести их, оставить свой Дом без защиты.
Кай резко распахивает глаза. Перед ним — дракон, склонившийся к нему с любопытством и удивлением.
— Будь ты проклят! — отчётливо, но сдавленно хрипит он с искаженным от боли лицом, стиснутый за горло в стальной хватке, ощущая себя грецким орехом. — Всё, что тебе дорого, сгорит синим пламенем от твоего собственного огня. — и скалится, обнажая окровавленные зубы, пытается еще как-то улыбнуться, показывая свою стойкость.
— В моих жилах кровь дракона, кровь великих воинов и победителей. В моем ДНК кровь убийцы. Я сама стихия… Я всё равно что Бог Смерти, демон. — Издевательски усмехается Юнги, с брезгливостью господина глядя на него как на прислужника. И с холодным презрением чеканит: — Сердце ангела Дома Нефалем принадлежало мне.
Он душит приговоренного, который пытается закричать, а Юнги хочет заставить его умолкнуть. И всё сильнее и сильнее сдавливает его горло, видит ужас, панику в чужих глазах, и его охватывает ощущение собственной силы и власти, прилив наслаждения, эйфории.
А потом просто выстреливает прямо в лоб, с невероятной скоростью извлекая из-за пояса второй пистолет. Чужая кровь мгновенно окрапляет его лицо, стекая вниз, словно яркие мазки кисти, нанесенные рукой самой Смерти. Используя в качестве холста живую человеческую плоть, на которой проступают её кровавые письмена. «Добро пожаловать в книгу мёртвых, ещё одна юная душа», — шепчет он про себя, глядя на безжизненную фигуру очередной своей жертвы, чувствуя, как по венам расползается удовлетворение, сравнимое с тысячами змей. Словно подтверждение его абсолютной власти над жизнью и смертью.
***
Ли Дон Гон, смиренно склонив голову, принимает рок судьбы на свою шею, затянутую в черный галстук, как в петлю, который неимоверно жмёт. Его единственный сын лежит в гробу, холодный и неподвижный. Убит, заколот… «Кем?» — думает человек, теперь уже не знающий, как себя назвать. Ведь для родителей, потерявших своих детей, не существует единого определения. Вдовец — слишком просто. Сирота — слишком пусто. Кто он теперь? Как описать утрату части себя, своей плоти и крови, своего ДНК? Как объяснить, что его сердце стало кладбищем, а душа — могилой? Его взгляд застывает на гробе, который постепенно скрывается под слоем земли, унося с собой его последнего сына. Дон Гон не может поверить в происходящее. Он никогда не был близок со своими детьми. Создавалось ощущение, что они росли в каком-то другом мире, отдельном от него. И теперь они возникают в его памяти, как кадры из кинофильма. Однако он осознает, что всегда любил своих детей, и ему не важно, что они натворили за свою не такую уж долгую жизнь. Он продолжает любить их и сейчас. Как говорят верующие, теперь они в Доме Предков. Но Дон Гон не верит ни во что и понимает, что должен оставить после себя свою родную кровь, чтобы сохранить клан в руках своего рода. «Не должно родителям хоронить своих детей», — говорит он сам себе, охваченный отчаянием. И в этот момент отголоски его сознания посылают ему образ двух братьев-близнецов, которых он укрыл в Вирсоне вместе с их папой много лет назад. Отчаявшийся омега стоял перед его домом с двумя детьми и просил укрыть их от гнева Дракона. Дон Гон, встрепенувшись, поднимает голову с четким осознанием своих будущих целей. И тут же слышит над своим плечом голос, льющийся медом. — Как жаль... Вы остались совсем один. Он оборачивается и видит по правую сторону смиренно сложившего голову Ким Сокджина со скрещенными перед собой пальцами, всем своим видом демонстрирующего скорбь. — Чего тебе надо, Ворон? — цедит сквозь зубы Ли Дон Гон, метнув в первого омегу Ким взглядом таким острым, что можно порезаться. — Не мог не выразить вам соболезнования лично, — поджимает в непонятном жесте губы Сокджин, и это настораживает. Он не знает, каковы истинные мотивы, скрытые за визитом консильери чужого клана. — Не лги мне, мальчишка, мои дети были ненамного младше тебя. — А вы хороший отец. — Хмыкает омега, и на его лицо за секунду пробирается жадный оскал. И такой его вид моментально напоминает, что Дон Гон знавал как-то уже в прошлом такого человека. А сын этого человека, совершенно не имея сострадания к его утрате, вкрадчиво произносит: — Хочу предложить вам протекцию. — И, расцвет в наглой ухмылке. Подходит ближе и оставляет последнее, сказанное эхом на его ухо: — Потому что могу раздавить твой клан одним ногтем, как надоедливую вошь. Сокджин почтительно кланяется, отступает от отца, стоящего над могилой сына, с блеском ухмыляющихся глаз раскрывает зонт и исчезает за его краем, а когда снова поднимает его над головой, вид его становится таким скорбящим, что можно подумать, омега явно переигрывает, прямо в тот самый момент, когда на его красивом лице вспыхивает вспышка фотоаппарата кого-то из прессы, находящегося на похоронах главы клана Ли и Дома Нефалем. Первая капля дождя, отделившись от свинцово-серого облака, мягко опускается на черную ткань зонта.***
К вечеру Тэхён остаётся один в небольшой галерее. У него нет желания что-либо делать, и он проводит несколько часов, рассматривая новое полотно, купленное у начинающего автора для перепродажи тонким ценителям искусства. Не отрываясь, созерцает картину до тех пор, пока последний штрих на абстрактном рисунке не начинает плыть. Только тогда он наконец отвлекается от своих мыслей, которые, честно говоря, сейчас далеки от искусства. Тэхён размышляет о своём. Ему есть о чём подумать, но он решает отложить эти мысли на потом и закончить свой рабочий день. Во дворе здания, где галерея арендует помещение и где он уже две недели работает экспертом по живописи, всё словно потускнело, несмотря на проблески солнца. Перекинувшись парой слов с охранником на ресепшене, омега покидает деловой центр и выходит за ворота. Ему внезапно не хочется после работы сидеть в четырех стенах комнаты, а забираться в постель еще рано. Поэтому Тэхён решает немного позже заехать за Чимином, в пентхаусе которого живёт по старой дружбе после возвращения из Италии почти уже месяц, в студию танца, в которой тот преподает, и вместе отправиться отужинать в каком-нибудь ресторанчике. Он спускается с небольшого холма по привычному пути. Спуск ведет к крытой парковке, над которой расположены несколько бутиков с эксклюзивными изделиями местного дизайнера ручной работы. Бродить и как обычно глазеть на витрины уже закрытых магазинов сейчас у него нет настроения. Несмотря на всё ещё не отступивший световой день, уже занимающийся фиолетовыми вечерними сумерками, вокруг нет ни души. Сам того не замечая, Тэхён мысленно выключается от этого мира, вновь погружаясь в себя. И думает о том, что происходит в его жизни, но не может сосредоточиться. Мысли разбредаются. Стоя в том зале, он смотрел на творение мастера, но не видел в нём ничего, кроме размытых пятен и линий. Безнадежно блуждая по холсту в поисках скрытого смысла, который хотел донести художник, но так и не нашёл его. Что заставляет задуматься, «а не потерял ли Ким Тэхён свое экспертное мнение»? Давно он не чувствовал такой апатии, особенно после двух вполне сносных лет, проведенных в Сорбонне. Шагнув в сторону, омега вдруг осознает, что уже не узнает это место. Погруженный в свои мысли, он теряется в пространстве. Перед ним извивается дорожка, огражденная металлическим защитным забором. Пройдя мимо тупика строительной площадки, он выходит на парковку. В этот момент его взгляд цепляется за темную фигуру в ее конце. Человек словно выныривает из тени, привлекая его внимание. Тэхён замирает, как парализованный. И буквально врастает в асфальт, утратив способность двигаться. Сердце пропускает удар и падает в пятки. Пристально вглядываясь в незнакомца, он ловит ощущение, что тот смотрит прямо на него. Нервные мурашки пробегают по телу, вызывая озноб и поднимая волоски на коже. Что-то с приглушенным хлопком падает позади. По парковке прокатывается грохот. Он вздрагивает во второй раз за несколько минут, оборачивается, но никого не видит. Оглядывается по сторонам, но фигура незнакомца исчезает, словно растворяется в воздухе. Страх возвращается, будто всё это время сидел, затаившись в уголке сознания, чтобы дождаться удобного момента, выскочить, укусить, впиться холодными пальцами в неровно забившееся сердце, пробежать ледяными мурашками по коже, заставив в растерянности оглянуться вокруг. А он дико растерян, взгляд мечется по парковке, пока не останавливается на массивной фигуре, внезапно выросшей перед ним. Медленно проскользив широко распахнутыми глазами, он поднимается к лицу неожиданно появившегося незнакомого человека, но не успевает уловить его черты — тот наклоняется, чтобы поднять его сумочку, которую он выронил из-за грохота. Тэхён, онемевший от неожиданности, ждёт, когда альфа откинет копну темных волос, упавшую на лицо. А тот выпрямляется, всё ещё не отрывая взгляда от его сумки. И он понимает, что это совершенно другой человек. — Кажется, это ваше, — произносит незнакомец с явным акцентом, устремляя на него узкие глаза. — Хм, ну привет. Тэхён кивает, все еще лишенный дара речи. Пальцы тихо, почти несмело сжимают ручку сумки, протянутую ему этим человеком. — Испугались? — он приближается, нависая над ним, и внимательно всматривается в его лицо. Тэхёну становится не по себе под пристальным взглядом незнакомого человека. Но вдруг альфа начинает тихо и искренне смеяться, морщинки в уголках его глаз тоже смеются. Он отступает на шаг, освобождая его личное пространство. — Я слишком любопытный, — говорит тот, будто оправдываясь. — А вы явно напуганы. С такой внешностью вам лучше передвигаться под охраной. — Что? — Растерянно смотрит на него Тэхён. — Ах, да... — И немного расслабляется, даже позволяя себе легкую, смущенную улыбку. Омега всегда старается быть вежливым и сейчас считает правильным ответить учтиво. — Звучит как комплимент, спасибо. Альфа не отвечает. Кажется, его мысли стремительно перескакивают на что-то другое. — Вселенная устраивает всё лучше, чем мы сами планируем, — внезапно произносит он, и хитроватая улыбка трогает его губы. Тэхён медлит, не понимая, о чём это незнакомец, но всё же из вежливости кивает. Тот не смотрит на него, глядя куда-то вдаль, задумчиво, а он разглядывает узкие скулы, не тронутые бритвой несколько дней. Лицо альфы нельзя назвать красивым в традиционном смысле, но в нём есть что-то притягательное, почти хищное, нечеловеческое. Повисает продолжительное молчание, во время которого омега стоит, не сводя глаз с незнакомца. Альфа любезен, но что-то во всей его фигуре, осанке и выражении лица есть предостерегающее. Он хмурится, чувствуя, как воздух вокруг становится густым и тяжелым. И дёргает плечами, словно пытаясь сбросить невидимый груз, но это нисколечки не помогает. Незнакомец, не замечая, как воздух между ними сгущается до плотности смолы, продолжает молчать и буравить пространство между ними. Но вдруг его губы кривятся в усмешке, и он произносит: — Признаться... Я следил за вами. Подняв голову, Тэхен сталкивается с нетерпеливыми глазами. В районе шеи пробегают мурашки. Страх мгновенно парализует, и он оказывается не в силах отвести взгляд, а всё, что может — смотреть, как добыча, когда тот переводит на него хищный взгляд, словно выискивая уязвимые места. — Что? — сомневаясь, что верно все расслышал, он переспрашивает, но всё же начинает отступать назад. Сердце уже бьется на порядок сильнее. Неожиданный выпад, и незнакомец, обхватив его запястье, уже тянет в сторону. Руку обжигает… Неизбежность опасности заставляет опомниться, он старается повернуться и высвободить руки, чтобы оттолкнуть альфу, который, видимо, намеревается изнасиловать его. Тэхен упорно сопротивляется, рукой схватившись за чужие волосы, за какие-то жесткие, нечесаные, взъерошенные лохмы. В эту страшную минуту, когда инстинкт самосохранения довлеет над рассудком, он не ищет объяснения непонятному обстоятельству. Омега продолжает неистово бороться, толком не понимая при этом, что делает. Просто отчаянно вертится, вырываясь из лап противника, нанося ему беспорядочные удары. Альфа обхватывает его поперек талии и разворачивает. И он угождает в нежеланные объятия-тиски. Наконец борьба прекращается, несчастный омега, измученный, запыхавшийся, почти лишившийся остальных чувств от страха, становится уже не способен к сопротивлению. Ногти и зубы перестают рвать, и он чувствует, как тяжесть неизбежного придавливает его к земле. Запыхавшийся, как и он, альфа победно ухмыляется, как хищник, когда из разных сторон к ним выходят еще трое других человек, его сообщников. Тэхён заставляет себя посмотреть на них, прекрасно зная, что эти люди будут последними, кого он увидит, будучи живым. Четыре орехово-карих и два зеленых глаза сверкают, словно тлеющие угли, и прожигают взглядом, свирепость которых усиливает разительный контраст с их бронзовой кожей. И Тэхен понимает, кто они… Эти люди — враги его старшего брата. Враги клана, к которому он принадлежит. И очевидно, они хотят только одного: передать послание Сокджину, а в каком виде — по частям или целиком, побитым или изнасилованным, или всё вместе, будет зависеть от уровня их жестокости и злости на Химеру — и от этого осознания становится еще страшнее. Самый крупный из них, похожий на высеченного из камня исполина, обращается к нему на ломаном английском: — Нам нужно передать привет твоим родственникам. Вальяжно подходит, нависает над ним и сально обводит его фигуру и лицо глазами цвета старого виски. Затем, перейдя на арабский, говорит: — Какой красивый! Вылитый брат. И пытается подцепить его за подбородок, но Тэхён, гордо вскинув голову, ловко уклоняется. — Мой брат вырвет вам позвоночники, если вы хоть пальцем меня тронете! — Выплевывает смачный плевок на широченную грудную клетку альфы под тканью цвета хаки. — И переодеться уже! Выглядишь отстойно! Гордо, но и не без тени страха, отводит лицо, осознавая, какова будет расплата за собственную взыгравшуюся кровь Вóрона. Альфа долгим взглядом сверлит то место, куда угодил самый жадный плевок, очевидно, прокручивая способы наказания и степень его проступка в своих глазах. А затем резко хватает его за шею, чуть ли не прибив своего же напарника, который удерживает его со спины. Тот успевает среагировать и отклониться в сторону, избежав удара. Главарь тянет Тэхёна на себя, намереваясь ткнуть в проступок омеги, его же красивое лицо. Очевидно, срабатывает тот эффект, когда большой всплеск адреналина раскрывает новые возможности человеческого организма, сверхспособности. Никак по-другому это не назовёшь, потому что Тэхён внезапно упирается предстоящему наказанию с такой невероятной силой, что кажется, его тело работает на пределе возможностей. — Отпустите мальчишку, — гремит раскат грома. И в поле зрения вырастает огромная тень. Все участники развернувшейся сцены похищения на парковке замирают. Ожидая, кто же явится за этим громогласным голосом. И очень радуются, когда их взору предстает не такой уж и крупный противник. А Тэхён задерживает дыхание, когда видит Тони Глосса, своего бариста и приспешника Черных Волков, такого идеального, сошедшего с журналов, в его глубоко-синем наряде и его крепко спаянную фигуру. Что он досадливо проклинает клан Чон. — Оставь мальчишку, альфа! — бросает вызов Тони Глосс. Говорит неожиданно на арабском с диким акцентом, но, видимо, понятно для главаря шайки чужеземцев. Он подходит и останавливается в пяти метрах от них и смотрит только ему в глаза, будто считывает, распознает эмоции, что охватывают его в данный момент. На секунду пустив укромную улыбку на свое лицо, будто подбадривая его вздыбившегося омегу внутри. — Ты как, Тэхён? Юнги обращается напрямую к Киму, который попал в ловушку «Бахлул» и категорически не согласен с этим решением судьбы. Теперь он может изменить её по-своему. Он научился. Его научили. Ненависть сделала его тем, кем он стал, как однажды сказал его отец. Она научила его управлять собственной силой, вложила в руки клинок и взрастила в нём мощь стихии. Ненависть эта не направлена на кого-то конкретного — она обращена к самой госпоже Судьбе. С самого детства Мин Юнги бросал ей вызов, доказывая, что сам себе хозяин. Он сам себя создал, он сам себе всё подчинил. — Ай, шагал бы ты отсюда! — резко выкрикивает главарь, раздраженно взмахнув рукой в его сторону. Снова переводит взгляд на Тэхёна, который застыл от шока и удивления, наблюдая за происходящим. — Ты не смеешь мне приказывать. Наступает Юнги. И бахлуловцы сразу берут его в кольцо, всего трое против одного. — Ты не волк! — усмехается уголком губ, окинув насмешливо чужеземца взглядом. — Но и омега тоже… — рычит главарь в ответ, скалится. — Очень жаль, что конфликта не избежать, — Юнги пожимает плечами, предрекая дальнейшее развитие в целом всей истории кланов на родном полуострове. — Но я не отдам тебе именно этого омегу. — и указывает на Ким Тэхёна. — Иначе, если твоя шавка не отпустит его, я вырву ему руки! Стрельнув диким взглядом в его сообщника, удерживающего омегу, замечает, как тот нервно сглатывает и отводит глаза в сторону. Главарь медленно, с откровенным презрением и насмешкой, скользит взглядом по внезапно появившемуся откуда-то «супергерою», чуть ли не раздевая его глазами. Цепкий взор охватывает каждую деталь: узкие, почти хрупкие плечи, тонкие, изящные руки, телосложение, которое кажется особенно миниатюрным на фоне массивных фигур его товарищей. В глазах цвета старого виски вспыхивает холодный блеск, когда он задерживается на лице смельчака. На губах появляется ухмылка, она становится еще шире, превращаясь в издевательский, презрительный смех. — А ты не боишься, что надорвешься? Тебя можно скрутить голыми руками, — говорит он, растягивая слова и наслаждаясь приливом силы, которая всколыхнулась в его теле. — Я, право не знаю, можно ли, бить по твоему кукольному личику. Все четверо бахлуловцев взрываются от смеха, насмешливого, глумливого, надеясь подавить волю откуда-то нарисовавшегося защитника их «объекта похищения». Смех их — резкий, издевательский, полный превосходства — разносится по пустынной подземной парковке, эхом отражаясь от холодных бетонных стен и металлических колонн. — Нет, уходи! Они тебя убьют! — Тэхён начинает брыкаться, удерживаемый поперек живота четвертым человеком из синдиката, неосознанно почувствовав вину. — Не трогайте его! — Отчаянно, с мольбой взывает он к бандитам. Но тиски рук сжимаются сильнее, и его напряженное тело ещё крепче вжимается в мускулистую грудь альфы, которое упирается в чужой пах его упругими ягодицами, принимая компрометирующую позу. Юнги, бросив взгляд на сопротивляющегося омегу, грозно рычит наемнику, удерживающему его. — Отпусти мальчишку. — Тон, которым он говорит, не звучит как просьба или угроза. Скорее, как приказ, который невозможно ослушаться. На мгновение Тэхёну кажется, что его пленитель ослабляет хватку. В жестких руках, обвивающих его талию, проходит легкая дрожь, словно тот начинает сомневаться в своих действиях. — Отпусти, если не хочешь лишиться рук! — рычит Юнги, делая шаг вперёд и демонстрируя готовность применить силу. — Тони, ничего, всё нормально, уходи! — обращается к нему Тэхён, пытаясь убедить его отступить и не подвергать себя опасности. Один из бахлуловцев делает шаг вперёд. Поняв, что горе-защитник не собирается отступать, а напротив, готов испытать на себе его удары. — Хочешь узнать на себе, насколько у меня поставлен удар? — хмыкает он. Их четверо против одного, и это превосходство в силах даёт ему право на дерзкий тон. Юнги делает несколько шагов к главарю группы. Уверенно, несмотря на очевидное неравенство сил. — Я вас пощажу. И не ради ваших шкур… Не хочу травмировать психику моего мальчика. Бой будет продолжаться до тех пор, пока вы не сможете подняться, либо не запросите пощады. — Наконец отводит взгляд от омеги, обращаясь к главарю. — Третий способ закончить бой — я отправлю вас в нокаут. Всё понятно? — Неожиданно диктует свои условия, несмотря на то, что один на один с четырьмя противниками. Главарь несколько мгновений смотрит на него в изумлении по большей части от его наглости. Он не ожидал, что этот альфа, внешне выглядящий как хрупкий подросток, осмелится бросить ему вызов, и внезапно издает лающий смех, признавая абсурдность ситуации. — Так уверен в своих силах… Но ладно уж, пожалею. — небрежно отмахивается он. — По лицу бить не будем… Но ему все же не удается скрыть явное замешательство. Этот наглец явно не испытывает перед ним того ужаса, который ему полагается испытывать. — Не могу пообещать того же в ответ… Я не обременен чувством сострадания. — уверенно отвечает Юнги. Кажется, чужаки оценили юмор. Во всяком случае, он постарался ответить так же, чтобы ответ походил на шутку. При этом с самым серьезным видом кивая. И главарь, решив, что смельчак не достоин того, чтобы продолжать с ним диалог, выбрасывает прямой удар в его лицо. Но ожидавший нечто подобного синоби, повинуясь инстинкту и отработанной реакции, хватает раскрытой ладонью его кулак и сжимает, словно в тиски, вызвав у первой жертвы болезненный стон. Это действие заставляет альфу взглянуть на нежного на вид соперника по-другому. Но уже оказывается поздно. Противник раскрытой прямой ладонью на сто восемьдесят градусов с нечеловеческой силой бьет в солнечное сплетение, выбивая его дух. Воздух застревает в легких, а новый глоток не поступает. Того запаса, что в бронхах, оказывается ничтожно мало, и он отшатывается с ужасом в глазах, осознав, что задыхается. — Кто ты? — задает вопрос второй шакал. — Я Шуга, — решает все же представиться наглец, посмевший бросить вызов представителям «Бахлул». — Но я полагаю, что это имя вам ничего не говорит, верно? — И ты всерьез считаешь, что твои кунг-фу приемчики нас остановят? — неожиданно гремит третий бандит, однако не делает попыток нарваться вторым. — Что мы всерьез испугаемся тебя? — Вовсе нет, — спокойно отвечает Юнги. — Я лишь хочу вырвать ему руки. — Резко повернув голову, он прожигает дыру в месте, где большие руки альфы сцеплены в замок на животе омеги. Хотя по его тёмным немигающим глазам невозможно прочесть никаких эмоций, в воздухе явно назревает ураган. Рывок справа, и кулак любителя неожиданных атак, разрезает воздух там, где находится правая нога Юнги. Прыжок, и прямой удар ногой приходится в челюсть второму шакалу. Крепкий удар с передачей инерции массы всего тела, которое оттолкнулось от земли и другой ногой при приземлении. Шакал падает, теряя сознание. Новая атака... Желание оставить свои личные отметины в виде фиолетовых на белокожем лице смельчака проваливается в никуда. Руки скользят мимо уклонившегося в сторону Волка. Юнги давит и подошвой своего ботинка бьет в выставленное вперёд колено. Сустав с хрустом ломается, и третья жертва исступлённо орёт, падая на асфальт. А ему теперь приходится уворачиваться от новых дугообразных атак. Кулак с вложенной в него всей имеющейся силой встречается с рёбрами внезапно атаковавшего его главаря, ломая и вминая хрупкие кости в его тело двумя руками. Одним кулаком он врезается ему в кадык, и, морщась от боли, тот падает на асфальт, не в силах подняться от острой боли. И на грани потери сознания хватается за ребро справа. Его уже поддерживает руками единственный наёмник, отпустив при этом омегу из своей хватки. Юнги быстро приближается к ошеломлённому Киму и выхватывает из его рук сумку, которую тот сжимал мертвой хваткой последние 10 минут. Он открывает замок, нервно роется в её содержимом и достаёт ключи с брелком от автомобиля премиум-класса. Всё это время Тэхён оглядывается на неудавшихся похитителей, которые, как побитые собаки, пытаются собраться с мыслями и восстановить свои силы, издавая хрипы и шипение от боли. Юнги же уже извлекает ключи от его «малышки». Нервно жмёт на кнопку, и машина послушно сигналит, приветствуя своего хозяина. Не без удивления Юнги отмечает чёрный большой внедорожник, принадлежащий омеге, и уголки его губ непроизвольно тянутся вверх.***
Юнги, всё ещё разъяренный, резко заталкивает Тэхёна на пассажирское сиденье автомобиля. Он пристегивает его ремнём безопасности с такой силой, что все попытки сопротивления оказываются бесполезными. — Сидеть! — приказывает он, будто омега — непослушный щеночек. Громко хлопнув дверью у его плеча, он обходит машину и садится с правой стороны. Вцепившись в руль, возмущенно выпаливает: — Все еще без охраны, Ким Тэхён! Мгновенно вспыхнув, Тэхён тут же отвечает: — Что, боишься, что тебя опередят? — сложив руки на груди, демонстративно упирается взглядом в лобовое стекло. Юнги, видимо, что-то не до конца понимает. Он кривит лицо и поворачивается к нему всем корпусом. Внимательно смотрит на его наглый профиль, явно ожидая объяснений к внезапному и такому резкому его замечанию. — Что?! — Что, Мин Юнги? — поворачивается к нему Тэхён, глядя смело и проникновенно. — Боишься, что тебя опередят и вскроют мне шею до того, как это решишь сделать ты? А он отвечает на вопрос без какого-либо лукавства и притворства. — Что, если так? — не сводит глаз с его лица. Лгать больше нет смысла. Его обличили, раскрыли. Удивительно, но в этом есть что-то освобождающее. Вскрывшаяся правда приносит какое-то спокойствие душе, облегчение если не уму, то хотя бы его телу. Свободу. Юнги продолжает смотреть на него, изучая каждую черту идеального лица: большие карие глаза, обрамленные густыми ресницами, родинки, которые, если соединить, можно увидеть созвездие, вьющиеся темные кудри, спадающие на лоб, создающие очаровательный беспорядок на его голове. Хочется провести рукой по этим волосам, заправить прядь за ухо, чтобы освободить лицо и увидеть настоящую красоту, и, возможно, осмелиться на то, чтобы поцеловать в кончик его носа. — Что, если я хочу быть первым, кто тебя сломает? — Голос сам неконтролируемо снижается на децибел в присутствии такого наземного создания, что-то потерявшего на этой грешной земле, что порабощает всё самое чистое и светлое в земном воплощении Любви, коим он считает омегу. — Хотя ломать-то там нечего, всё и так уже сломано до меня, и будь я рядом с тобой в те моменты, когда кто-то делал тебе больно, то я незамедлительно бы принял на себя все те удары, что тебе пришлось пережить. Тэхён отчётливо понимает, о чём говорит этот человек. Ведь, не зная, кто он, открыл и развернул перед ним свою душу, будучи наивным, готовым довериться тому, кто проявил к лишенному внимания подростку, живой интерес. Тому, кто, как оказалось, принадлежит к вражескому клану. «Бог мой», сколько долгих лет он «пасёт» его с таким терпением и методичностью, выстраивая своё влияние на него шаг за шагом. Как и понимает, что хотел бы верить в то, что и сам способен постоять за него, за них обоих, ему хочется верить его словам. Но боится ошибиться. До удивительно тонкого уровня боится, что его могут предать. — Я не боюсь сломаться. Но не думай, что и ты можешь меня сломать. — упрямый взгляд останавливается на губах альфы, которые теперь так близко, что Тэхён слышит свой дрожащий шепот: — Да, мне будет больно, но и тебе, думаю, тоже. Ведь так, чёртов Тони Глосс? — И усмехается, произнося его имя, которое тот использовал на протяжении всего времени их знакомства. Имя, с которым засыпал когда был младше, полюбив образ, созданный этим человеком, но теперь оно звучит как насмешка. — Что, если я скажу, что всё это время, когда мне удается бывать в Корë, то слежу за тобой? Проверяю, всё ли с тобой в порядке, не обижает ли тебя, не дай бог, кто. Иначе, если это окажется так, то мне придётся наказать того, кто тебя обидел. — Зачем? С искренним непониманием смотрит на него Тэхён. Сводит брови на переносице, а в глазах плещется столько вопросов, что ему впору взлететь, как вертолету, от мыслей, что вертятся в его голове. — Ты оказался непредвиденным иксом в моём плане, Тэ. Я даже не рассматривал тебя, готовясь смести с шахматной доски фигуры одну за другой. Хотя знал о существовании Ким Тэхёна, 15 лет, омеги из Дома Ким, второго сына главы клана Ким Джи Хуна. Рожденного 31 января. Брата Ким Сокджина, старшего сына — серого кардинала от клана Трехногого Ворона. Тэхён вглядывается в бледное лицо, что находится ровно перед ним. — Кто же ты? Ты даже не приёмный сын… — Смотрит на лицо чертовски красивого и опасно-властного человека, и понимает, что абсолютно не знает, кто сейчас находится перед ним. Человек этот явно может вырвать его внутренности голыми руками, и так близко подобрался к нему. С первого дня знакомства он занимает слишком много места в его жизни. Почему у обыкновенного бариста было так много влияния на него? — Да я даже не знаю, брат ли ты Чонгуку? — Я его тень. Я его щит. Его броня до последнего вздоха, — чётко и уверенно проговаривает Юнги. — Он мне больше чем брат, он моя душа. И если его не станет, то и меня тоже. Но я не так силён духом, — вдруг голос дрогнув, заставляет его опустить виноватый взгляд. — Потому что тешу всё то, что во мне, упрямо и эгоистично желаниями укрыть и тебя вместе с ним. Мне и тебя хочется спрятать от всего плохого, что встретится тебе на пути. И я не знаю, что это… Но если выбирать между вами, я всегда выберу его. Юнги выдыхает эти слова уже в сантиметре от лица омеги… Опасно, слишком близко. И когда они успели так склониться друг к другу? Так близко, что его, тот самый мальчик, выдыхает его вдох, и губы тут же ощущают маслянистый состав вишневой помады, а язык уже сплетается с омегиным в замысловатую арабскую вязь. Слишком сладко, чтобы быть правдой. Губы нежшейшего омеги покрыты тончайшей кожицей, что можно почувствовать, какая у него там внутри горячая кровь. Язык до того у альфы ловкий, что выписывает такие пируэты, от которых взрываются рецепторы на кончиках нервов, посылая приятное чувство возбуждения в мозг, что постепенно топит в своих водах изголодавшееся по откровенной ласке омежье тело. Ладони с длинными пальцами медленно скользят по щекам альфы. Язык Юнги становится всё более настойчивым, проникая в рот омеги, что топит за собой холодный рассудок, как масло. Салон наполняется звуками причмокиваний, дрожащим сопением и короткими удовлетворёнными стонами. Тэхён с щелчком освобождает замок ремня безопасности и, несмотря на тесноту, перелезает через консоль управления. Приходится сгибаться практически пополам, но все же он бьется головой о крышу, прошипев не замысловатое ругательство. Наконец, преодолев все препятствия, опускается на колени альфы, сделав все это, не разрывая глубокий поцелуй. — Что ты делаешь? — Юнги с трудом отрывается от его губ. Удерживает омегу за талию и с помутневшими от возбуждения глазами требует ответ. Тон становится каким-то умоляющим прекратить и разочарованным в себе. Он будто хочет, чтобы глупый мальчишка первый прекратил, будто сомневается, что сам сможет остановиться. И смотрит в невероятно притягательные глаза, думая о том, всегда ли Тэхён смотрел на него так зачаровывающе. Во взгляде с поволокой он видит смятые простыни цвета нежнейшего воздушного шоколада, сплетенные обнаженные тела в крапинках блестящего пота. И пытается совладать со стремительно увеличивающимся возбуждением в штанах. Тэхён чувствует чужое желание. Оно наливается прямо под его ягодицами. Метнув уличающий взгляд на пах альфы, он ухмыляется, порочно, дерзко, и Юнги совсем не узнает его улыбку. Он пропустил тот момент, когда его малыш научилась так подчинять людей только своей сексуальной аурой. И от этого еще хуже, потому что это, «блядь» работает. Омеге хочется подчиняться. — Что ты делаешь, Тэ, не надо? — вибрирующим рокотом шепчет он, утыкаясь лбом ему в грудь, выставляя невидимую границу. Опустив голову, прикрывает глаза. Все еще борется с диким, необузданным желанием разложить его прямо здесь, на парковке, в чужой машине. Подмять, взять без трепета. Жестко… Наказать, потому что Тэхён смеет на него так смотреть. Так похотливо, по-взрослому, что таешь, как сахар от дождя. — Ты... огонь моих чресел. — Я вижу... — усмехается Тэхён, осмеливаясь пройтись по его паху плавным движением бедер. Сексуально и с рычанием пророкотав, как большая кошка. Схватив его за подбородок и дернув голову в сторону, он наклоняется к его уху и выдыхает так же протяжно и долго, как Юнги, находящийся под ним. — Не делай так! — Юнги сердито скалится. Хочется схватить зубами омегу за шею, чтобы подчинить своей воле и взять своё, не медля ни секунды более. Но он совершает то, что в их случае является самым оптимальным вариантом: показать всю свою страсть, огонь и желание, которыми он может управлять. Оставляя простор для фантазии Тэхён, подумать о том, чтобы он сделал с ним, если бы не сдерживался. Юнги хватает за загривок и оттягивает за волосы его голову. Второй рукой вжимая фигуристое тело в свою грудь и живот. Вытягивается стрункой, ведет носом по его шее, вдыхая. Снова и снова, то спускаясь в самое основание и ведя дорожку к скулам. Трется носом, щекой, лицом, собирая на себя его запах, ощущения от соприкосновения с его неземной красотой и пропитываясь желанием, самой мыслью обладания Любовью во всех её смыслах и проявлениях, в том числе самых диких, которые вызывает в нём этот наглый, смелый и неожиданно ставший сексуальным нелепый мальчишка из прошлого. Ныне сгусток его физических желаний. — Ты пахнешь, как высший сорт самой крышесносной дури, — Юнги проводит дорожку кончиком носа и слепо утыкается носом в его надключичную ямку, с мольбой и требовательным ропотом просит: — Дай мне насладиться тобой. — крепко сжимает его ягодицы через ткань брюк, с силой, точно оставляя на коже синяки, которые расползутся позже яркой кляксой, скорее всего к завтрашнему дню. И, вжимаясь своим возбуждением, проводит его задом по своему паху. — Ты пахнешь так, что пьянишь, Тэ. А Тэхен снова выдыхает стоном, повышая градус в раскаленном воздухе салона авто. Получив негласное разрешение, начинает двигаться на чужом бедре и пахе с неподдельным желанием, возбужденно и крепко прижимаясь к чужой плоти. Все эти действия омега делает с нарастающей амплитудой и скоростью, аккомпанируя собственным развязным движениям еще и периодически пошлыми стонами в их совместном загнанном сопении и вздохами охватившего собственную плоть наслаждением, когда тело простреливает очередной спазм удовольствия, который поступает импульсом от соприкосновения самых чувствительных точек интимных мест друг друга. Машина с улицы слегка покачивается, а окна потеют изнутри. Как и его кожа под носом Юнги, распыляя еще больше феромонов, выступающих потом сквозь его поры. И альфа еще с большей жадностью насыщается им, собирает языком, втирается щекой, запоминает привкусом на губах. Расщепляет на мелкие составляющие, перерабатывает в память и закладывает цепочкой в свое ДНК, чтобы в другой вселенной найти его. Потому что в этой у него уже есть душа. И это осознание оказывается именно тем, что заставляет Юнги злиться на самого себя. Тут же возникает желание заставить омегу бояться такого, как он, чтобы ему не пришлось делать выбор в будущем. Он внезапно осознает, что лучше остановиться и прекратить любую связь с Ким Тэхёном. Потому что для него омега вдруг становится опасен. С трудом останавливая движения возбужденного Тэхена, оседлавшего его и откровенно сладко стонущего на его бедрах, который, вцепившись в спинку водительского кресла до побелевших костяшек, не желает прекращать то, от чего получает наслаждение, Юнги буквально отрывает его от себя, возвращает его снова на пассажирское место и цепляется за руль напряженными до предела руками, выставляя тем самым границы между ними. — Не ходи один, Тэхён, — сдавленно говорит он, так и не утолив голод плоти, который тяжелым камнем опускается внутрь, придавливая распоясавшегося зверя. — Ну а если тебе нужна будет помощь… Я оставлю тебе свой номер. Позвони, когда больше будет некому. Если тебе будет плохо и тебе будет нужна помощь. Я приду, но только к тебе, не к твоему брату, ни к кому-либо еще из твоего Дома. Он хватает бежевую сумку из натуральной кожи с повязанным пестрым платочком к ее ручке, принадлежащую Киму, которую ранее со злостью закинул на заднее сиденье, когда грубо выдернул из его рук. Вынимает из неё его телефон и забивает свой номер. Подносит под нос застывшему в шоке от всего произошедшего и удивленного тем, как быстро его спустили с небес на землю, Тэхену. Так что омега в полной мере ощущает такое удушающее чувство разочарования, которое опускается на дно его кристально чистого на поверхности озера Надежды, в котором плавают уже три большие хищные рыбы. Что очень напоминают того самого подростка, который когда-то Тэхена бросил, заставив сомневаться в себе. И того парня, который был его первым, наплевавшего на его чувства и просьбы. И на того, кто был настолько прекрасен, что в него невозможно было не влюбиться, и того, кто настолько же обречён в своей любви, что несчастного страдальца и себя, он не потянул бы. А именно тот человек, который, как ему кажется, способен его спасти от всех разочарований в будущем, выбрал другую душу. И ему очень жаль… Тэхён чувствует, как горько становится внутри. Потому что к нему приходит осознание, что он хотел бы быть душой Мина Юнги. Юнги возвращает ему гаджет и, не проронив ни слова, открывает дверцу авто. Омега провожает его взглядом до тех пор, пока мощная фигура не скрывается за углом. В тот момент когда переводит глаза на экран телефона, замечает номер контакта, подписанный как «Шуга». Неожиданно его пронзает мысль: Мин Юнги напомнил ему кого-то. Его взгляд — холодный, пронизывающий, безжалостный — был до боли похож на взгляд одного человека. Замирая, он чувствует, как по спине бежит ледяной озноб. Этот взгляд... Он знал его. Знал слишком хорошо. Взгляд человека, который служит его старшему брату, — цепной зверь, хозяином которого является Ким Сокджин.
