The Blood

      У них сегодня есть отличный повод для празднования. Спустя всего три недели объединенному клану удалось окончательно разгромить очередную ячейку синдиката «Бахлул». Под яростным натиском мести Намджуна не устоял сам Ифрит. Он поспешно свернул все сделки, разорвал множество партнерских отношений и увёл свой бизнес на побережье Формозы. По случаю триумфа омеги устроили небольшой вечер — всего на троих. На столе красуются несколько бутылок изысканного вина Marqués de Riscal, дополненные ароматными мясными нарезками, нежным молодым сыром и, конечно же, приготовленными Сокджином креветками. Впервые за последние дни Чимин чувствует, как напряжение, копившееся в теле, наконец отступает, уступая место настоящему удовлетворению. Это не просто радость от победы — это гордость. Он по-настоящему гордится своим символом, своей семьей, «Химерой». Старший брат сделал это. Со своим невероятным рвением и благодаря крепким дружеским связям Сокджина с лидерами «Карин» они шаг за шагом, эффективно и беспощадно, разгромили бахлуловцев. Пак Чимин по праву гордится своим родом. В его жилах течет кровь многих храбрых поколений, которые дрались за власть, как львы. Происходит следующий этап его отождествления себя с телом, с ближайшим окружением, со своим родом. Чимин наконец отождествлять себя со своей непосредственной семьей, со своими родственниками. И так как он изначально был опустошен из-за смерти отца, дух всё еще сломлен, преломляясь через искаженное восприятие реальности, но омега постепенно начинает считать себя очень особенным существом, он очень гордится своим Домом и даже пытается найти какие-то особенности в себе. Он начинает гордиться собой, своей семьей, своими друзьями, кто бы это ни был в клане. — Что же, если это вино можно считать признаком победы — наши определённо на верном пути. Тэхён поднимает бокал в безмолвном салюте. — Может, выйдем на балкон? Ты не замерзнешь, если накинешь плед, — предлагает он, сам ухаживая за Чимином и набрасывая ему на плечи мягкую ткань. Тепло пледа и забота друга окутывают сильнее любого одеяла. Последовав своему совету, Тэхён надевает лежащую на диване куртку, выходит вместе с ним на балкон и садится на плетеный стул. Солнце напоследок взрывается золотистым светом, прежде чем начинает исчезать. Сумерки накрывают столицу, усиливая чувство изолированности, о котором Чимин думал неделями ранее. Однако даже слыша ночные звуки города, он не ощущает прежней тревоги или страха. Потому что рядом лучший друг. Неудивительно, что он чувствует себя в безопасности рядом с ним, если вспомнить о том, как Тэхён всегда помогал ему и защищал. Чимин очень ему обязан. Немногие альфы сделали бы то, что делал его друг-омега. Вздохнув, Тэхён снова пригубляет вино. Молчание на двоих дружелюбное, но он чувствует необходимость сказать что-то о своем бегстве после ссоры год назад. — Полагаю, я должен объясниться, — начинает он, поворачиваясь лицом к смотрящему на город Паку. — Не должен, — отрезает Чимин, не отводя взгляда от горизонта. Чимину вовсе ни к чему знать, что привело Тэхёна в чувство и спровоцировало его бегство в Париж. И, честно говоря, чем меньше времени они проведут в разговорах о так называемом Тони Глоссе, тем лучше он будет чувствовать себя. Отчего-то становится совестно перед лучшим другом. Тэхён не будет ругать его. Он никогда не ругался. Но для него достаточно одного его тяжелого, темного взгляда, чтобы ощутить себя настоящим ничтожеством. Тони Глосс — чистой воды обольститель, вероятно, привыкший получать все, что пожелает. Но ему не удастся соблазнить его в следующий раз, надеется он. Игра альфы слишком топóрна, слишком очевидна, несмотря на мгновенное ослепление и замешательство, в которое вверг его поцелуй. Да, следует признать, никогда и никто не возбуждал его столь полно и внезапно. Опасно поддаваться подобным эмоциям. Поцелуи неуловимого Тони Глосса способны затуманить разум, заставить забыть о реальности. Чимин уже усвоил этот урок. Сердце сжимается тоскливо, жалостливо. Давать слабину нельзя, никак нельзя. — Но я… — начинает объясняться Тэхён. В закатном свете, льющемся сквозь прорехи облаков, волосы его отливают не золотом, как днем, а медью; глаза лихорадочно блестят, на щеках горит румянец. Чимин перебивает его, поднимая руку: — Послушай, Тэхён, — в голосе звучит раздражение, которое он пытается сдержать. — Мы вместе. Рядом. И считаемся лучшими друзьями. Наша ссора уже в прошлом. Будем честны: меня куда больше интересуют причины, по которым ты соглашаешься выйти за наследника Чхве, чем причины твоего побега. Тебе не нужно ничего объяснять. Тэхён выпрямляется. — Ты ведь его не любишь, верно? — снова спрашивает Чимин, подтянув к себе стул, присаживается за кованый столик с гнутыми ножками. — Не люблю, но доверяю ему. — Именно об этом я хочу поговорить с тобой. — Чимин осушает бокал. — Я хочу послушать, что тебя гложет, терзает. Понимаешь? — Налить еще? — спрашивает Тэхён, вставая и протягивая руку. — Нет, спасибо, не стоит. По-моему, выпитое ударило мне в голову. Я слишком нервничал, чтобы поужинать, и… — Пойду разогрею ужин. Брат оставил нам твенджан. — Тэхён входит в кухню, покидая балкон, прежде чем Чимин понимает, что они так и не поговорили по душам. Но он знает скрытный характер лучшего друга. Да и сейчас вряд ли Тэхён может быть хорошим компаньоном. Но хуже всего, что внутри что-то разбито, а человек, которого он бесконечно жаждет, вновь исчез. И как же вести диалог, еще и поддерживать морально друга, когда все мысли о рыжем альфе, когда в душе непонимание, обиды, боль, когда вновь и вновь он чувствует себя отвергнутым, ненужным и одиноким. В комнате слишком тихо. Как будто сама тишина знает, что им есть что сказать друг другу, но никто не решается. — Что ты тогда не сказал мне, Тэхён? — говорит Чимин, следуя за другом внутрь и закрывая за ними дверь на балконе. — Почему Тони Глоссу нельзя доверять? — Сейчас это уже не важно. — Я бы хотел знать. Тэхён ставит микроволновку на подогрев, сунув закрытую миску с твенджаном, прежде чем повернуться к Чимину. — Он принадлежит другому, — просто отвечает он. — Тэхён, это неправда! Ты знаешь его? — воскликнув, Чимин недоверчиво морщит лоб. Тони Глосс ведь со всей жадностью впился в его губы. Изначально Чимин не планировал поддаваться, но соблазн был настолько велик, что он не смог удержаться. Губы альфы были грубыми, но этим он даже сильнее заставлял его испытывать жар внизу живота. Вкус напоминал дорогое и выдержанное вино, вперемешку с табаком. Он ожидал, что альфа оттолкнет, и сам все сильнее впивался в его губы. Альфа будто вкладывал в поцелуй всю свою нежность, желание и… страсть, на какую только был способен. Он же на удивление ответил на наглый поцелуй официанта-офицера и даже стал руками исследовать его крепкое тело. Руки Тони Глосса скользили по его талии, спине, бедрам. Он испытал то, чего так отчаянно жаждал, — Тони Глосс ведь тоже его желал. Но не так, как другие. В нем Чимин чувствовал нежность, страх перейти в один момент черту и одновременно — желание обладать всем им. И если бы альфа предложил исчезнуть с ним той ночью, он бы согласился. Плевать на всё. Вот почему Тони Глосс опасен. Вот почему он теперь себя ненавидит. — Так и знал, что ты это скажешь. Поэтому и не хотел тебе говорить ни тогда, ни сейчас, — произносит Тэхён со вздохом, уже глядя куда-то поверх его плеча. Он отворачивается и начинает искать приборы и подставки для тарелок, после чего начинает снова накрывать на стол. — И откуда ты знал, что я это скажу? — голос его раздраженно дрожит. Чимин ненавидит признавать, что друг видит его насквозь. Теперь и на его щеках появляется легкий румянец. Оказывается, Пак Чимин любит конфликты и споры больше, чем предполагал. — Ты словно одержим этим человеком. Очевидно, ты примешь его сторону. И давай откровенно: последнее время мы с тобой стали далеки. Ты вряд ли поверишь тому, что я скажу. — Скрестив руки на груди, Тэхён расставляет ноги, словно подначивая его возразить на последние слова. — Может, ты просто хочешь быть тем, кого он выберет, даже если ты ему не нужен? — вырывается у него. — Прости… это было лишнее. Под неотступным взглядом друга Чимин теряет напускную храбрость, побудившую противоречить ему. Плечи опускаются, и он, кажется, внутренне ежится. Ладонь непроизвольно сжимает край стола. Покачав головой, он почти шепотом произносит: — Все не так просто. Тэхён смотрит на него слишком долго. Губы поджаты. Он словно хочет сказать еще что-то — страшное, решающее. Но только машет рукой. — Если захотеть, все может оказаться просто. — отвечает он спокойно. Чимин отводит взгляд, но прежде он видит мучительную грусть в глазах друга. И понимает, что тот далеко не все ему сказал. И, вероятно, опять не скажет. Как вытянуть из него правду? Вот в чем вопрос. — Так или иначе, — продолжает Тэхён, — я больше не претендую на него. А ты? По телу Чимина пробегает дрожь. — Нет. — Тогда не будем накликать беду. Они секунду смотрят друг на друга – один с мольбой, другой с глухой обидой. Микроволновка звякает, и Тэхён ставит на стол твенджан. — Садись скорее и давай поедим. — Он поднимает крышку, и умопомрачительный запах жаренного брокколи и сыра заставляет облизнуться. Щедро положив блюдо на тарелку, друг ставит перед ним. — Бери салат, — наставляет он, прежде чем положить себе еду. — Я позову брата. Тэхён исчезает в коридоре, оставляя Чимина в мягком искусственном полумраке кухни. Тишина снова наполняет комнату, и в ней словно застывают вопросы, которые так и остаются без ответа.

***

      После похорон Пак Сон Уна обсуждение уничтожения ячеек синдиката «Бахлул» на полуострове пошло живее. Мешало только то, что каждый из клана Пак рвался вперед на амбразуру, желая лично отомстить за смерть лидера их Дома. А Сокджину это вовсе не требовалось — нужно было, как и в предыдущих его «чистках», действовать максимально неторопливо, начав крупномасштабную операцию, сравнимую с военной. Он остудил горячие головы семейства Пак, напомнив об этом, после чего обсуждение атаки на «Бахлул» вновь приобрело скорее деловой характер. Операцию запланировали на утро пятого дня после поминального вечера с главой Дома Пульгасари. Сокджин поставил себе задачу провести дополнительную встречу с «Карин». Намджун сказал, что он не доверяет им, но уход их товара с рынка Корё крайне невыгоден Сокджину. Приходилось ломать голову, ломать свою гордость, буквально клянчить у супруга возможность организации встречи между главой клана «Химера» и лидером «Карин». Это удалось благодаря его умению красиво «петь» и пресловутой железной хватке. К словам столь опытного игрока, как он, прислушались. Омега немедленно этим занялся. Сюрпризы ему ни к чему — он хотел устроить для чужаков свой собственный, и помехи от неспособных ясно мыслить Пульгасари были бы совсем некстати. В неспешной обстановке Сокджин сначала взял бы хорошего «языка», узнал бы от него, кто и где находится, и только после этого разделил бы свою боевую группу, дав каждой из них свое задание. Но тогда, во-первых, не было времени, Намджун буквально кипел от нетерпения и жажды мести, а во-вторых, любой пропавший бахлуловец мог насторожить остальных. Вот только не хватало вызвать у чужаков переполох накануне наступления. Поэтому и приходилось действовать наудачу, разделиться, предоставив каждой группе действовать по своему усмотрению. И если его подчиненные разделились на десятки, то головорезы Намджуна разделились на три по два десятка бойцов в каждом. Пожелав про себя всем им удачи, Сокджин со своей группой двинулся в юго-восток. Мысли вяло текут в голове, веки тяжелеют, хочется спать… «Из-за вина», — думает он. Да, он так устал за эти дни, что ему просто необходим отдых… Но когда Сокджин закрывает глаза, всё, что он видит, это глаза Пак Сон Уна. Чувствует ли он вину? Безусловно. Спрашивает ли себя, что было бы, оставь он его в живых? Несомненно. Но сожалеть… Как он может сожалеть, когда сделал то, что нужно. Цель его жирная и вкусная, вот только трогать ее сейчас нельзя, иначе весь план пойдет насмарку. «Взбодрись»! — грозное требование к себе, приправленное укором, жалит не хуже осы. Чтобы совладать с собой, омега открывает кран. Шум воды в просторной, залитой светом туалетной комнате немного помогает ему прийти в себя. Стоит подумать о том, что он совершил, как омега снова задыхается, крепко держась за раковину, но каждый вздох словно тупой нож, который всё глубже и глубже входит между ребер. Прежде чем собрать себя в живую кучу, Сокджин несколько раз плещет себе в лицо холодной водой и вытирает насухо руки. Затем достает из кармана небольшую колбочку, одним движением ногтя открывает ее и насыпает порошок на углубление между большим и указательным пальцами. Шумное дыхание и рычание сопровождают его, когда он с тяжелым вздохом вдыхает порошок. Сразу же ледяная волна прокатывается по венам, смывая неуверенность и страх. Сокджин закрывает глаза, стараясь ни о чем не думать. Мысли, обуревающие его, постепенно отступают, и он погружается в приятное забытье. Голова плывет в дурмане, но от этого мозги начинают работать более четко, быстро раскладывая все по полочкам, несмотря на стремительно меняющиеся образы в сознании. Дрожь и неуверенность испаряется, как нечто инородное. Рука его снова тверда, а все существо переполняет жажда новых достижений. Ну прямо как в какой-нибудь игре, если позабыть о захлестывающих через край эмоциях. Ему снова хочется стремиться быть лучшим, он жаждет крови. Глухой стук в дверь заставляет открыть глаза. — Да? — собственный голос пронзительно звучит в «каменном» помещении, и кажется, его раздражение просачивается сквозь дерево. Заправив выбившуюся прядь за ухо, омега выключает кран. — Джин? — Всего лишь одно слово, и Сокджин узнает знакомый, бесконечно родной голос. — Тэ, — выдыхает он, без сил прислоняясь спиной к стене, украшенной глянцевой мозаикой, в туалетной комнате апартаментов Пак Чимина. — Хён? — несколько секунд младший брат молчит, потом снова говорит. — Мы с Чимином решили продолжить вечер. Присоединишься? С тобой всё хорошо? На сердце становится тепло. Брат беспокоится о нем. И так ему хорошо от мысли, что о нем заботятся, когда он кому-то не безразличен. Сокджин спешно открывает дверь, почувствовав, как улыбка сама рождается на его лице. От его резвости, голоса или, возможно, сам воздух вокруг него выдает его состояние, но Тэхён таращится на него. Улыбается необыкновенно приветливо, что кажется ослепительным после мрака, в котором Сокджин только что был. В руках брат держит бокал вина. Его глаза, такие же большие и темные, как у него, смотрят прямо в душу, словно фонарик, который ищет потерянную надежду. Он будто чувствует, что сейчас происходит. Словно он, Тэхён, — единственный, кто может дать ему глоток чистого воздуха после яда. «Такой красивый вырос»… — Конечно, Тэ. Младший брат разворачивается и идет на кухню, как будто выполнил свой долг. Сокджин смотрит ему вслед. Спина Тэхёна очень тонкая и хрупкая. Отчего-то становится за него страшно. Малыш Тэ-Тэ идет по враждебному миру. Кто-то может выстрелить в эту незащищенную спину. А он идет, словно ничего не боится. Остановится на минутку, даст ему немножко сил и идет дальше. «Слишком доверчив, слишком чист». «Спасибо», — шепчет Сокджин вслед брату. Почувствовав его взгляд, Тэхён оборачивается, машет ему рукой, приглашая присоединиться.

***

      Сокджину уступили хозяйскую спальню. Чуткий владелец пентхауса предпочел, чтобы у каждого из гостей оставалась своя территория, и очень настаивал на том, чтобы он занял его комнату, тогда как сам хозяин решил занять диван в гостиной. Надо сказать, последнее плохо вписывалось в его представления об идеальном завершении вечера. Он хотел лечь с младшим братом, погреться в его тепле. Но на сегодня «бессердечный» Пак предложил ему крепкий раздельный сон. Он пытается уснуть. Настроение — в некотором раздрае после всех событий, новостей, предстоящей встречи с Намджуном, когда супруг придет к нему с окончательной победой. Убийство Пак Сон Уна давит... Пометавшись в одиночестве на кровати, вспоминая к тому же ещё и младшего брата, Сокджин чувствует, как замерзает, снова ощущая неясную грызущую тоску, смешанную с депрессией, и окончательно расстраивается. Немного пометавшись по кровати, он в очередной раз плюет на «правила» и прокрадывается через гостиную в гостевую комнату. Он знает: стоит прижаться к Тэхёну — и всё отпустит. На диване никого нет, постельное белье разложено, но нетронуто. На цыпочках прокравшись к комнате, которую занимает младший брат, он тихо пролезает в открытую наполовину створку двери, действуя так неслышно, что позавидовал бы и змей. Брат лежит, накрывшись одеялом до самого подбородка. Мягкий свет ночного города озаряет его лицо, а неоновые отблески видеофасадов играют в его волосах. Чимин спит поверх пышного одеяла, обнимая его со спины. Омега кажется крошечным в огромной кровати. Его каштановые волосы, разметавшись по подушке, обрамляют нежное лицо. Чимин спит крепко, с легкой улыбкой на губах, словно видит приятный сон. Рядом, на своей половине, мирно посапывает Тэхён. Гостевая спальня — с белыми стенами, большими окнами и паркетом из дерева — наполнена мягким светом ночника. На прикроватной тумбочке лежит раскрытая книга. На комоде красуется фотография с его свадьбы — только Чимин и Тэхён стоят, обнявшись, сияющие от счастья, с лучистыми улыбками на лицах. Сейчас это фото кажется неким символом прошлой безмятежности лучших друзей. Сокджин неожиданно принимает решение, которому нет логического объяснения. Он подходит к кровати со стороны Чимина и слегка трясет его за плечо, пытаясь разбудить. Омега, причмокнув губами, резко распахивает глаза, вздрагивает и дезориентированно осматривает комнату. В чуть покрасневших глазах — пьяный туман и явное непонимание происходящего. — Чимин, иди в свою комнату, — шепчет Сокджин, стараясь не разбудить младшего брата. — Я сегодня переночую с ним. — Что?.. — Младший несколько секунд смотрит на него в полном недоумении, потом, с трудом перекатившись на бок, садится на край кровати и проводит ладонями по лицу. — Господи… Как кружится голова... Мне нельзя столько пить, — выдыхает он с протяжным, усталым стоном. Он выглядит растрепанным, сонным и невыносимо милым. Дико хочется поднять его на руки и отнести омегу в его кровать, чтобы он поспал как следует. Что, собственно, Сокджин и делает в следующую секунду. Видя, что Младший даже пошевелиться не может, наклонившись, он подхватывает его на руки. — А ты тяжелее, чем кажешься, — усмехается он, слегка подбросив омегу, чтобы удобнее перехватить его в своих руках. — Ещё бы! — отвечает Чимин, разворачивая к нему свое лицо. — А ты прям как альфа, сильный… — И руками резко обхватывает его шею. Сокджин невольно напрягся под этим сравнением. — Я думал, ты уже спишь… — закрывает глаза Младший. — Неправильно думал. — отзывается он с легким раздражением. Не открывая глаз, Чимин крепче притягивается к нему. С облегчением вздохнув, кладет голову на плечо и зарывается носом в его шею, прижимаясь как можно крепче. Невероятное блаженство, ощущение тепла и силы, в которое странным образом вмешиваются и возбуждение, и эйфория, и абсолютное, ни в чем не нуждающееся чувство защищенности. Всё это с ног до головы пронизывает Чимина невидимыми нитями, заставляя вытягиваться стрункой, ни о чем больше не переживать и — как будто даже парить — когда его несут на руках в собственную спальню. Такое, как с этим омегой, он ощущал лишь с одним человеком — Тони Глоссом. — Ты должен соблюдать дистанцию, цыпа, — сквозь блаженные чувства звучит суровый голос Старшего. — Я обозначаю границы не просто так. В один момент всё спокойствие Чимина испаряется, как лужа в жаркий день. Когда звучит голос Кима, поражая и пугая его, когда Сокджин пересекает с ним на руках погруженную в ночную темноту гостиную. Сердце замирает. Так не носят принцев… Так держат только самое дорогое и милое, что имеют, прижимая к груди… Так бережно опускают на край постели… Так смотрят нежно и обеспокоенно в лицо… Чимин и не подозревал, что Розовый омега вообще может так смотреть. И довершением, окончательным подтверждением удивлений на сегодня, обращение к нему, когда его назвали как-то странно, как никто его не зовет… Когда Старший уже собирается сделать шаг к выходу. Охваченный внезапным порывом Чимин хватает его за руку — как всегда, он сначала делает, теперь вот думает. И оттого невольно касается пальцами шрама, рассекающего тонкой вертикальной полоской ладонь Сокджина. Он поднимает его руку, слегка поглаживая большим пальцем белый след, удивленно разглядывая. Тот, опустив голову, смиренно стоит, возвышаясь над ним, и по нервно подрагивающей щеке видно вспоминает что-то неприятное. Ворон такой сильный, независимый и такой глубоко одинокий. Всё, что Чимин может предложить, — просто быть рядом с ним, быть ему плечом на всякий случай. Но в тех ситуациях, в которых ему действительно требуется помощь, он точно помочь не может. — Тебе было больно? — вдруг спрашивает он. — Нет, — по голосу Сокджина слышно, что он не особенно желает разговаривать. А Чимину поговорить хочется. Особенно о том, что внезапно начинает его беспокоить. Несколько непонимающе скривив лицо, Старший молчит. Тихо дышит. Чимин смелее гладит бугристую неровность. Кожу по диагонали пересекает длинный шрам, дарованный омеге неизвестным. — Я думаю о будущем… Волнуюсь, — признается Чимин, буквально прошептав это откровение. Свободной рукой Сокджин, мерно погладив его по плечу, вздыхает. — Давно хотел спросить… Что у вас случилось с моим братом? — Он поднимает на стоящего напротив омегу глаза. Вопрос этот гвоздем сидел у него в голове уже больше года, а после сегодняшнего выпитого количества алкоголя и вовсе вышел на первый план. Должно же быть какое-то объяснение вечному состязанию супругов. Сокджин на секунду прикрывает глаза. Чимин замечает только неуловимое недовольное движение его губ, которые чуть изгибаются буквально на миллиметр, но он уже видит, что вопрос ему не нравится. Если бы Чимин был не равным ему по статусу, Розовый омега уже рыкнул бы, осадил бы его. А сейчас морщится, но мирно стоит и думает, что ответить. Заулыбавшись от этих мыслей, он с удовольствием прикрывает глаза, ощущая, как успокаивается сам. На ответе Чимин решает не настаивать. И совершенно неожиданно для второго прижимается щекой к его ладони, выдыхая, слушает, как мерно бьется собственное сердце. — Ты что делаешь? — недоумевает Сокджин. Легко вскочив с кровати, Пак скользит к нему, оказывается так близко, что стóит чуть податься вперед, и их тела соприкоснутся. — Я нравлюсь тебе? — шепчет Чимин. Дыхание его щекочет лицо Сокджина. — Некоторые омеги реагируют на меня. — Медленно подняв руку, он осторожно проводит тыльной стороной ладони по его щеке. Сокджин вдруг понимает, что это проверка границ допустимого. «Надо что-то срочно придумать»! Например, благовидный предлог покинуть хозяйскую спальню… В глазах младшего омеги загорается опасный огонек. Судя по всему, сейчас он будет проверять какую-то свою теорию. Старший растерянно моргает. Видно, не ожидал такого развития событий. Чимин замечает, что у него алеют уши. Все-таки Ворон очень стеснительный… — Чимин, — говорит Ким, пробегаясь по нему взглядом. — Ты чего хочешь сделать? — недоумевает он. «Чего я хочу? Сбежать, спрятаться от твоего острого взгляда, от боли, от страхов и от твоего всегда призрительного взгляда, с которым ты взираешь на этот мир… А еще хочу протянуть руки и прикоснуться, разгладить грозную морщинку между твоих бровей, очертить упрямые скулы, обхватить шею… На миг забыть обо всем. И тебя заставить забыть». В горле пересыхает… Чимин прячет свои руки за спину, чтобы ни в коем случае не совершить глупость. Опустив взгляд, он тихо говорит: — Найти свое место. И просто жить. Чимин не просит. Не колеблется. Он просто берет то, чего желает. Он просто впивается поцелуем. Ощущая губы омеги, Сокджин замирает, ожидая очередной волны страха, беспокойства или паники — как бывало раньше, когда кто-то слишком близко нарушал его границы. Однако этого не происходит. Чимин целует его так же жадно, как делает и всё остальное, будто это его право, неотъемлемое и безусловное. Одна его рука по-прежнему у него за спиной. Вторую свободную он кладет ему на щеку, направляя так, как ему нужно. Во рту становится мокро и жарко. Наркотик взрывает «дамбу», и тело откликается мощным ревом до того, как мозг успевает выразить протест. Появляется новый, прекрасный, сладкий вкус другого омеги. Он целует его так, будто они тысячу раз делали это прежде, словно этот момент — логическое завершение их многолетнего знакомства. Ему остается только сдаться, позволяя необъяснимому пламени захватить себя и добраться до самых глубин. На него давит мощь сексуальности Пак Чимина, от которой появляется боль в груди и еще нечто тревожащее, вибрирующее и невыносимо тяжелое, что стекает вниз к самому животу. Это нечто настаивает, требует, сжигая последние барьеры. И Сокджин забывает. Забывает обо всем, кроме восхитительного вкуса омеги, кроме трепетного очарования, волшебства, которое Чимин творит, заставляя его подчиняться, будто понимает, на что способно его тело, хотя он сам не имеет об этом ни малейшего представления. Он растворяется, сгорая в этом пламени. Собственное имя, статус, боль — все пепелится. Оно обволакивает его, достигая каждой клеточки. Каждое его прикосновение поражает, словно удар, сладкий и волнующий. Сокджин срывает его руку со своей шеи, резко отстраняет, будто ему внезапно становится больно. — Черт возьми, — бормочет он шершавым от возбуждения голосом и добавляет что-то более жесткое на английском. Чимин чувствует, что ему будет непросто сразу отпустить Кима, но стоит, не в силах вымолвить ни слова. Он не понимает, что с ним происходит, что значит эта буря внутри, от которой закипает кровь и стучит в висках, словно удары грома. Кожа становится очень чувствительной, и тело отказывается удерживать в себе то неизвестное, что уже так яростно бушует у него внутри. Омеги молчат и не сводят друг с друга глаз. Лицо Сокджина по-прежнему остается суровым, мрачным, но даже это не может лишить его невероятной привлекательности, подобно альфовой. — Ты меня поцеловал, — неверяще произносит он и сразу жалеет об озвученной правде, что так сильно волнует и ставит его в неловкое положение. Язык сам облизывает губы, ловя остатки вкуса младшего омеги, и не знает, что с ним делать, как справиться с жарким огнем, разбушевавшемся в теле, и еще чем-то томящим и влажным, сосредоточившемся внизу живота. Ему кажется, или серые глаза Чимина становятся совсем черными. Как темнеет небо перед штормом. — Не смей разыгрывать передо мной невинность, — зло бросает тот. — Не понимаю, что ты от меня хочешь. — Уходит от ответа Сокджин, от возникшей неправильного момента и от ответственности. — Я хочу сказать, что способен увидеть разницу между девственником и искусным любовником, Джин-хëн. Глаза Пака сверкают, и острые лучи колют его. Он не понимает, почему испытывает сейчас те же чувства, что и в момент их поцелуя. — Я могу ее ощутить. — добавляет Младший. Сокджин смущается, не понимая, как должен реагировать в этой ситуации. — Чимин, — начинает он очень осторожно, так же, как вел себя, когда изучал вкус его губ. Впрочем, он и сам не понимает, как находит в себе силы говорить. — Я думаю, нам стоит забыть обо всем, что произошло. Это была лишь слишком сильная эмоциональная реакция в связи с тяжелыми днями и… — Сам не верит своим словам, но цепляется за соломинку. Чимин замирает. Невольно затаив дыхание, он не двигается, будто боится, что малейшее его движение способно вывести Розового омегу из себя. Взгляд приковывается к его лицу, словно он стал для него мишенью. Небольшое пространство между ними неожиданно начинает уплотняться, его пронзают невидимые провода, по которым бежит ток. Провода эти опутывают его все сильнее, кровь пульсирует в висках. Он видит, что и Сокджин не может противостоять их воздействию, это становится ясно по его красивому и холодному лицу. Тряхнув головой, Сокджин прогоняет наваждение, выражение лица начинает меняться, на нем уже отражается не мучительная тяжесть, а скорее борьба с собой. Ему все труднее становится контролировать свой голос. Наружу рвутся ощущения, почти два года запечатанные в душе. Он помнит все жаркие, колкие, даже мелкие и незначительные чувства. Каждые интимные моменты с Намджуном. Каждый его осуждающий или пожирающий взгляд. Каждый момент, когда он входил в Со-Джуна, брал альфу, будто и сам являлся альфой. И на лице вдруг появляется удовлетворенное выражение. Вдруг вспоминаются те случаи, когда внезапно поворачивался к Чимину, прервав разговор, ощущая, что тот смотрит на него, точно сверлит его взглядом. Кажется, Пак в те моменты, даже затаив дыхание, воровал глазами его образ. И сейчас, своей ладонью он не чувствует, как поднимается и опускается его грудь. «Неужели Пак Чимин не боится его»? — Убери руку, — цедит Сокджин, закипая еще больше от непонятного влечения. — Немедленно. Чимин пропускает его слова мимо ушей. Он снова тянется к нему, словно упрямый ребенок. — Я не обязан доказывать тебе, что я порядочный омега. — Ткнув его с большой силой в грудь. — У меня была интимная связь с Со-Джуном, с моим кузеном. Мне было пятнадцать. — Я велел тебе убрать руку. — Ярится Сокджин. Какой-то укол в груди заставляет его грубо ответить. Собственнический инстинкт или обида на то, что бывший любовник посмел утаить от него столь интересный факт из своей биографии. Или всё вместе. Ким бросает на Чимина испепеляющий взгляд. Движения его оказываются такими быстрыми, что он не успевает за ними проследить. Стоило только ткнуть пальцем ему в грудь, как в следующую секунду он уже ощущает грудью твердые мускулы чужого торса, а рука внезапно оказывается заломлена за спину. Трудно описать чувства. Кажется, неведомая сила сбрасывает его с обрыва, и он летит по направлению к земле. Сердце мечется в груди, как в клетке, потемневшее от ярости лицо Сокджина, его напряженное тело слишком близко. Розовый омега прижимается к нему, даже преграда из футболки не спасает. Ничто не создает барьера, через который не может донестись до него стальной аромат омеги. Немного розовых нот и люксового парфюма. От Сокджина исходит жар, будто от хорошо нагретой печи. От ощущения близости обманчиво расслабленного тела за спиной внутри всё начинает закручиваться вихрем. Чимин слышит только гул, через пелену которого до него доносится знакомый голос. — Не стоит играть со мной, — шипит Старший, впиваясь пальцами в заломленную руку. Губы омеги так близко, что слова его можно попробовать на вкус. Мысль о том, что он может сейчас прижаться к губам Сокджина, делает его беспомощным. — Вот что я тебе скажу. Ясно? — шепчет Ким, выдыхая жар. — Угроза была бы куда более устрашающей, если бы ты не прикасался ко мне, — задыхаясь, парирует Чимин, не сумев придать тону холодности. — Сейчас. Сокджин отпускает Младшего и неожиданно смеется, хотя его смех не имеет ничего общего с тем светским и фальшивым, который делает его внешне безобидным для многих. В следующую секунду, склонившись к нему, он уже сам целует Пака. Он не должен прикасаться к другому омеге. И уж, конечно, не должен позволять себя целовать. На миг Чимин теряется. Он такого не ожидал. Ни в одной из версий, что он прокручивал в своей голове, Ким Сокджин не отвечал. Когда дело касается отношений, Сокджин всегда ощущает себя глупцом. Мысли об этом вертятся в его голове. С каким-то сожалением он вздыхает прямо в чужую душу сквозь губы. Количество выпитого алкоголя, затуманенный наркотиком мозг и ощущение возбуждения — всё это дает ему возможность отвлечься от мыслей о том, что он творит с братом своего мужа и таким же, как он, омегой, который для него сейчас куда более опасен, чем все его планы по монополизации власти в Когурё. Поцелуй Ворона проникает глубоко внутрь и порождает вину и осознание, что он попался в ту же сеть, что и все, кто окружают этого человека. Альфы, забыв о самоконтроле, который развивают и укрепляют всю свою сознательную жизнь, поддаются чарам Розового омеги. И Чимин тоже потерял контроль над собой. Похоже, смерть отца опустошила его больше, чем он ожидал. Возможно, здесь кроется ответ на вопрос, почему он сейчас целует омегу. «Черт, что же со мной происходит»? Еще этот таинственный Тони Глосс, так прочно засевший в его голове. Он словно заполнил все пространство внутри него, давая понять, как там пусто. Кошачьи глаза, рыжие волосы и энергетика, которая необъяснимым образом делала взгляд альфы еще более загадочным. Его образ постоянно стоит перед глазами. Чимин видит перед собой лишь рыжеволосого альфу, одетого в наряд официанта, который насмехается в глубине сознания, подчеркивая пустоту его души. — Ты же об этом пожалеешь, Чимин, — твердо произносит Сокджин. И он с трудом сглатывает: — Потрудись говорить конкретнее. Это ведь может касаться многих вопросов. — Не притворяйся дурачком, Пак, — цедит Старший, будто не слыша его. — Я-то позабочусь об этом и навсегда забуду. А ты сгоришь, если мы продолжим. Слова эти Ким произносит словно клятвенное обещание, оно отзывается в голове Чимина звуками гонга. Все еще ощущая на губах вкус поцелуя Розового омеги, с трудом контролируя движения тела, переполняемого неизвестными эмоциями, он стоит и смотрит, как, развернувшись, тот удаляется от него к двери. И проводит рукой по губам — будто стирает остаток поцелуя… Бежит от него. — Может, я рад тому, что между нами произошло, — кидает он в спину уходящему, не сводя с него глаз. — Может, так все встанет на свои места. Сокджин не поворачивается к нему, но замедляет шаг. — На свои места? Решив, что, поскольку Чимин считает себя гордым человеком, как и все в его семье, то он не станет позволять насладиться моментом пусть маленькой, но все же победы Кима. — О да, — идеально ровным тоном произносит он, пренебрежительно дернув плечом. Маска аристократа скользит на его лицо. — Чего ты боишься, Ворон? — И радуется тому, как уверенно звучит его голос. Спокойно и чуть холодно, несмотря на бушующие внутри эмоции. Лицо Старшего становится непроницаемым, губы превращаются в изогнутую линию. Неожиданно проворно преодолев расстояние между ними, он встает совсем рядом. Слишком быстро, чтобы Чимин смог собраться. Лицом к лицу. Знакомое опьянение без вина – голова кружится. Сокджин делает несколько шумных вдохов. И у него создается впечатление, что к нему приближается черная тень, а не омега привлекательной внешности с правильными чертами лица и красивой фигурой. — Я ни-че-го не боюсь, — проговаривает Сокджин леденящим его душу тоном. Даже в день похорон отца, одетый в строгий темный костюм, Сокджин демонстрировал безупречный вкус и привлекательность альфовой внешности. Он, как всегда, собран, саркастичен и чуть надменен, каким умеет и может позволить себе быть только потомок великого рода, богатый и породистый, среди себе равных. Где бы Ким Сокджин ни был, чем бы ни занимался, у него всегда такой вид, будто он отдыхает на яхте в окружении красавцев и с бокалом охлажденного шампанского в руках. Как истинный альфа. Кажется, он в следующую минуту рассмеется, темные глаза вспыхнут, а с губ слетит веселый и заразительный смех, как тогда несколько лет назад, когда они втроем тоже напились и устроили бойню с альфами в ночном клубе. Но глаза Сокджина не вспыхивают — они поглощают свет. И когда Чимин вглядывается в него, выражение его лица выглядит совсем другим. Впрочем, даже его хмурый вид выглядит не менее привлекательным. Розовый омега влияет на него, вызывает внутреннюю дрожь такой силы, что лишает возможности управлять своим телом. И все препарирует его взглядом, тяжело дышит прямо у его щеки. Чимин мечтает исчезнуть, сбежать, и, возможно, даже решился бы так поступить, если бы не боялся сделать еще хуже. Если он и усвоил что-то за прошедшие годы, это то, что от Ким Сокджина невозможно скрыться, его невозможно переиграть, его придется слушать. — Чего ты добиваешься, Чимин? Исходящая от Старшего агрессия окутывает его, словно черная паутина, неприятное, похожее на стыд чувство проникает в каждую клеточку тела и сдавливает горло так сильно, что становится трудно дышать. Внешне Сокджин такой же сдержанно-расслабленный, как всегда, будто и не пытается воздействовать на него, но в темных глазах плещется нечто пугающее, то, что он отлично ощущает физически и уж тем более на таком расстоянии. Жилка на его шее пульсирует. — Провоцируешь? Хочешь меня? Полагаю, надо будет тебе напомнить, я омега и законный супруг твоего брата. — Я не знаю, — произносит Чимин, все еще не придя в себя и не вполне отдавая отчет тому, что говорит. — Я не знаю, что творится там внутри меня. — Срывается голос. Рука прижимается к груди, где сердце рвется наружу. — Но сейчас я тебя хочу. «Это необходимо немедленно прекратить», — бьет мысль в голове Сокджина. Существуют как минимум две причины, по которым их отношения невозможны. Во-первых, его брак с братом Чимина. Во-вторых, они оба омеги. Сегодняшний поцелуй становится третьей причиной. Он не сможет убедить себя, что не понял, с какой страстью его влечет сейчас к Паку, а ведь он уверен, что в нем никогда не было подобных пагубных качеств. Сокджин живет по принципу и давно дал себе слово, что будет держаться подальше от болота под названием безудержная или сиюминутная страсть, и надо признать, ему всегда это удавалось. До сегодня. До этого мгновения. Правда заключается в том, что Пак сам поцеловал его. Но все же он ответил. Он признает, что вина тоже лежит на нем, и неважно, что причины его поступка ему непонятны. Его настораживает, с какой страстью тот ответил на его поцелуй. Чимин буквально таял в его объятиях. Это было ясно по тому, как чужие губы встретили его, как омега прижимался к нему, тогда он даже на несколько мгновений забыл, где они находятся. Так повел себя лучший друг его брата, спящего в соседней комнате неподалеку. «Может, Чимин влюбился в него? А он? Хотел проверить свое проснувшееся альтер-эго альфы. Пожалуй, в этом нет сомнений, если учесть, что даже сейчас он помнит сладкий вкус губ другого омеги. Но что за игру затеял Пак Чимин?» Омега Пак красив, это нельзя не признать. Ему даже показалось, что он действительно невинен и чист, каким кажется. Сокджин до сих пор ощущает на губах его вкус. И это раздражает больше всего. Чимин поднимает взгляд, стоя перед Кимом, голова его сладко кружится. Сокджин стоит перед ним напряженный, опасливо моргая, бегает глазами по его лицу. На губах уже нет и следа усмешки, взгляд — острый, как осколок стекла. И вместо ответов набирает воздух. Ноги чувствуются такими ватными, что пол из-под них начинает уходить. Сокджин успевает ухватить его за талию, прижимая к себе. Взгляды обоих останавливаются в миллиметрах друг от друга. Он видит глубокие темные глаза Старшего, которые обволакивают его. — Что ты сделаешь сейчас? — произносит Чимин с вызовом. — Забудь обо всем, Пак Чимин, я всего лишь под дурью… — с главенствующим хладнокровием говорит Сокджин, оттолкнув его к противоположной стене. Он разворачивается. Проходит мимо, не касаясь, будто между ними вовсе не было ничего. Не ускоряет шаг, не оборачивается. Просто идет — выпрямленный, собранный, в каждой линии фигуры читается уверенность. С каждым шагом его силуэт тает в полумраке, как будто сам воздух помогает ему уйти. Чимин не шевелится. Он слышит, как закрывается дверь. Слышит — и не верит. Вина разъедает изнутри. Хочется вырвать когтями то, что кричит внутри. Сокджин уходит. Оставив после себя тишину и запах роз. Горько-сладкое клеймо вкуса на его губах — единственное доказательство, что всё произошедшее сейчас не сон.

***

      Как только Сокджин отъезжает от высотки, где оставил младшего брата и его лучшего друга, гнев всё еще бурлит внутри него. Этот строптивый омега совершенно не понимает всей серьезности ситуации. Чимин, видимо, думает, что его упрямство и дерзость могут хоть как-то оправдать то, что уже случилось. Омега мчится по дороге, сжимая руль так, что костяшки пальцев белеют. «Как же сложно рядом с ним было сдержаться»! Пак Чимин бросал вызов каждому его слову, не осознавая, что он пытался защитить его от самого себя. «Найти свое место. И просто жить». — мысленно повторив его фразу, он усмехается. В двадцать семь лет Чимин остается всё еще ребенком, не понимающим, что мир вокруг полон опасностей. Его наивность может стоить ему жизни, если он продолжит вести себя так безрассудно. Хотя, глядя на внешность Чимина, он не удивится, если поклонников у него толпы. «Какие там альфы могут крутиться вокруг него?» Наверняка те, кто думают только о собственном удовольствии. Те, кому плевать на него. Они видят в нем только красивую оболочку. И что хуже всего — Чимин, возможно, сам этого не понимает. Думает, что мир вращается вокруг его капризов и желаний. Любимый сын Пак Сон Уна… Тэхён рассказывал, как тот его называл: «Цыплёнок», «Принц Пэкчэ». Избалованный вниманием омега. Этот омега с шелковистыми шоколадными волосами и серыми проницательными глазами может свести с ума любого альфу. И почему именно он? Интересно, какого черта ему понравился естественный запах другого омеги? «Да о чём я только думаю!?» Какая ему вообще разница, с кем спит или не спит Пак Чимин и какие у него глаза! Сокджин резко бьет по рулю. «Да что со мной!?» — выкрикивает он. В голове — наркотическое и алкогольное похмелье. Сокджин психует оттого, насколько сильно его раздражает аромат спиреи, который буквально впитался в салон его авто и в него самого. Глубоко вздохнув, он пытается унять пульсирующий гнев. Взгляд падает на приборную панель, где отражается его сжатое, напряженное лицо. «Чёртов Пак! Что же я наделал? Почему оставил мне такую сложную проблему?» — рычит он. Чимин с его вызывающим поведением и независимостью напомнил ему о тех днях, когда он сам был раскрепощенным и горячим рядом с его старшим братом. Но теперь он не может позволить себе слабость. Чимин думает, что его капризы управляют миром, но сегодня он показал, что это не так. Сокджин вспоминает, как меньше часа назад они стояли напротив друг друга. В серых глазах Пака было столько боли, злости и мольбы, что они буквально прожигали его насквозь. Омега выглядел как упрямый, но ранимый мальчишка, скрывающий свою уязвимость за маской дерзости. И это бесило его не меньше. Как Чимин может быть таким милым и таким упрямым одновременно? Его независимость — это черта, которую он явно унаследовал от своего отца. Пак Сон Ун тоже был таким. Но он знал, когда и ради чего стоит подчиниться. Этому Чимину еще предстоит научиться. Сокджин снова бьет по рулю, чувствуя, как гнев накапливается. Резко развернув машину на ближайшем светофоре, он направляется в обратную сторону — туда, куда его точно не ждут в столь поздний час. Да и вообще — не ждут. Омега мчится, нарушая все правила, проклиная себя за уже состоявшуюся в его мыслях внезапную встречу с супругом. Мысли путаются, адреналин бьет в виски, а сердце колотится как безумное. Он должен затушить пожар, что так неосторожно разжег в нем Чимин. Гнев и тревога смешиваются внутри, создавая коктейль из адреналина, возбуждения, алкоголя и дури. Синий Lamborghini Aventador заезжает в подземную парковку высотного здания. Сокджин идет к лифту, поднимается на пятидесятый этаж. Двери лифта расходятся, открывая просторную площадку и двустворчатую лакированную дверь с золотистыми ручками. У нее стоят вооруженные бугаи в строгих деловых костюмах, за поясом — нагрудные портупеи. В углу справа — невзрачная дверь поменьше, откуда выходит ещё один альфа. Через приоткрытую створку он замечает стол, уставленный экранами — видеонаблюдение. Два кожаных дивана у стен и кресло, за которым сидит четвертый человек. Альфа подходит, встречая его глубоким поклоном. — Господин первый омега. — Охранник прожигает пол взглядом, несколько секунд не говоря ни слова. — Как ты меня назвал? — хмурится Сокджин, усмехаясь. Альфа осознает, что сказал что-то не то, и смущается, бросая растерянный взгляд исподлобья. — Расслабься, — Сокджин хмурит бровь, преломляющуюся над правым глазом, но хлопает альфу по плечу, милостиво одаривая улыбкой, и проходит дальше, уверенно цокая каблуками черных оксфордов. — Господин! — Негромкий, но басовитый голос привратника останавливает его. Он оборачивается. Обычно такой тон пугает больше крика. У альфы глаза начинают бегать. Ещё бы — увидеть Ким Сокджина. «Мясника». «Осьминога». Нервы не стальные — жить всем хочется. — Хённим сейчас не один… — Уважительное обращение к его супругу сбивает с толку, и при этом альфа выглядит виноватым и слегка заискивающим. Сокджин не отвечает сразу. Он подходит к высоким охранникам у двери, закладывает руки за спину, крепко переплетая пальцы, и надменно осматривает сперва одного, потом второго. Лишь спустя минуту он заговаривает, по-прежнему стоя спиной к привратнику. — Вызовите для его подстилки такси. Вы наверняка знаете, где живет его фаворит. — Господин Ким Сынмин живет этажом ниже, — настороженно отвечает альфа. — Ему запрещено покидать здание. — Неудивительно… Шавку нужно держать на цепи, чтобы не обгадил всё вокруг, — холодно комментирует он, сам не ожидая, насколько ядовито прозвучит его голос. Но отыгрывать назад он не собирается. Укол ревности отражается на его лице хищной усмешкой. Его трясет от злости. Ещё немного — и он перестанет контролировать себя. Эмоции захлестывают, грозясь прорваться наружу. Это — последняя точка кипения. Стоит только охране распахнуть дверь перед супругом главы клана, как на него смотрят взволнованные серые глаза. Сокджин замирает как вкопанный. Интимная темнота. Лишь разноцветные пятна в окнах высоток напротив дают понять, что всё не так страшно. А вот смотреть вперед действительно жутко. Неуверенность, стыд, гордость. Хочет ли он отсюда слинять? О да! Сокджин сам не понимает, что творит, но взгляд всё равно прилипает к голому торсу мужа. Низ его закрывают широкие шаровары, которые, кажется, держатся на добром слове. По мере его приближения глаза Намджуна блестят свинцовым цветом — становится ясно, что ему успели доложить о его прибытии. Они молча смотрят друг на друга. — Я тебя внимательно слушаю, — решает прервать затянувшуюся тишину супруг. Расправив широкие плечи, Намджун скользит взглядом по его губам. — Ты мой муж. — То ли спрашивает, то ли сам с собой соглашается Сокджин. Сглотнув, он инстинктивно пятится. Вся его решимость испаряется. Вспомнив о прозрачной ткани рубашки на своей груди, он обхватывает себя руками. Почувствовав спиной холодную поверхность двери. Супруг подходит почти вплотную и останавливается. А он только и может, что глядеть на него широко раскрытыми глазами и не может выдавить и слова, будто язык проглотил. Ни мыслей, ни слов, кроме: «Боже, что я творю!» От альфы идет невероятная сила и жар. Намджун смотрит в упор, недобро и изучающе. А он чувствует дрожь в ногах. Наконец, муж бросает взгляд на обручальное кольцо на его пальце и говорит недружелюбно, почти с пренебрежением: — И ты, значит, пришел за супружеским долгом? — язвит и непонимающе хмурится. На губах расцветает усмешка — надменная, ленивая, как у человека, привыкшего получать всё. Сокджин может поклясться, что чувствует пыл, исходящий от его горячей влажной кожи. Он будто наблюдает за собой со стороны — и не узнает. Ни жестов, ни взгляда, ни этого желания быть ближе. Что-то мелькает в глазах альфы — то ли осознание, то ли испуг. Намджун выдыхает резко, как обжегшись, отстраняется и проходит вглубь гостиной. Сокджин едва удерживается, чтобы не потянуть его обратно. — Ты меня пугаешь, Джини. — От такого обращения он вздрагивает, потому что не ожидал, что можно так быстро сократить дистанцию между ними, ступая следом за мужем. Сократить долгие месяцы, годы грубых взаимных оскорблений, баталий и пустого доказывания своего мнения. Плечи и грудь альфы блестят от пота, пряди волос падают на лицо, он убирает их легким движением руки и касается его щеки: — Что с тобой? Ты дрожишь. Сокджин знает: его дерзкий язык, внешний вид и бескомпромиссность цепляют супруга. Но сейчас он другой — и именно это, похоже, действует сильнее всего. Намджуна явно пронимает его неестественное волнение. До горящих глаз и хищной полуулыбки. Всё его внимание принадлежит в этот момент ему. И свой шанс упускать он не собирается. — Зачем ты здесь? — говорит Намджун, возвращая его к реальности. Всё так же пристально глядя на него недоверчивым взглядом. Сокджин сам не понимает своего желания, не осознает его. Он просто тянет руку к ладони мужа на своем лице. Той, которая по каким-то причинам всё еще касается его, поглаживая щеку большим пальцем. — Не хочу показаться заурядным и говорить шаблонами, но ты просто невероятно красив сегодня, — выдает Намджун. — В смысле, ты всегда красив, но сегодня особенно. — Заметно, что мысли его путаются, и он никак не может их собрать. Ему лестно — видеть, как супруг ищет слова, чтобы выразить эмоции. Всё его внимание приковано к нему. Сокджин видит его заинтересованное выражение лица. На удивление, сам не отводит глаз под его прицельным взглядом. Кажется, чем увереннее он, тем спокойнее Намджун. Они будто отражают эмоции друг друга. Он непроизвольно ухмыляется на доли секунды, тот отвечает тем же. Делает шаг вперед, становясь еще ближе. И кладет руку на плечи мужа. Тот, ни минуты не мешкая, накрывает ее своей. Это увлекательно. Сокджин успевает заметить, как расширяются зрачки альфы, когда он проводит ладонью по его скуле к шее. Немного смутившись своей реакции, Сокджин делает вывод, что может чувствовать что-то, когда рядом альфа. Наверное, это хорошо. — Не могу сосредоточиться ни на чем другом, когда смотрю на тебя, — вдруг шепчет Намджун, когда дыхание немного утихает и под ребрами истошно шумит сердце. Сокджин вздергивает подбородок, чтобы ответить. Но слов не находится. Он не знает, что сказать. Это комплимент или признание? Намджун принимает его молчание за позволение и в полной мере пользуется случаем. Приблизившись к его губам, он решается на поцелуй. Омега не ожидал, что это произойдет так скоро. Но именно на это он надеялся — чтобы было горячо, опасно, без защиты. В действиях супруга нет ни намека на трепетность или застенчивость. Он не спрашивает. Просто берет то, что считает своим. Целует слишком активно. Совершенно растерявшись, Сокджин всё же отвечает на поцелуй. Внутри начинается сильнейшая паника. Продолжить бояться не позволяет поцелуй — жадный, лихорадочный. А сильные ладони на его талии, тесно прижавшие его к чужим бедрам, и такое сильное желание альфы отбивают желание сопротивляться, мигом пробуждая совсем другие мысли и потребности. Возбуждение плещет по телу дрожью, внизу живота мгновенно становится горячо и пусто. Он прекрасно знает, как избавиться от этого ощущения. Обхватив шею мужа руками, он вжимается ближе. От его горьковатого, бальзамического запаха и вкуса поцелуя голова идет кругом. Так и не найдя в себе прежней гордости, он цепляется в его поясницу, прижимая альфу к себе еще теснее. Ощущая его возбуждение сквозь одежду, он не сдерживает стона, прикусывая его губу. Намджун цепляется в рубашку омеги, но вдруг замирает и отстраняется, тихо чертыхаясь. И все меняется. Сердце начинает бить барабанами, дыхание становится громким и рваным, собственные руки тянутся вверх и с силой обхватывают широкие плечи. Сокджин вжимается в него крепче. Не отпустить. Не сейчас. Не после такого. Но такие мысли оказываются излишними, потому что Намджун обнимает его так, что не вырваться, даже если бы он захотел. Дизайнерская сорочка из французского кружева словно тает под ладонями альфы — жадными, властными. Он стягивает ее с его тела, сминает, не обращая внимания на ее жалобный треск. Ему не до этого. Им не до этого. Руки альфы на его теле. Губы альфы на его теле. Только это имеет значение. Поцелуи жадные, немного болезненные, они обрушиваются на него нескончаемым жарким потоком. Шея, ключицы, ниже… еще ниже… повсюду… Сокджин бесстыдно раскрывается перед ним — потому что так хочет альфа. Потому что так позволяет омега. Потому что стыд неуместен под натиском этой жажды из долгой тоски и желания. Внезапно он улавливает периферическим зрением какое-то странное движение справа. Резко увернувшись от очередного поцелуя мужа, Сокджин разрывает контакт влажных губ — и видит темноволосого омегу, его фаворита, пробегающего мимо к выходу, словно по воздуху. В роскошном шелковом халате, розово-белом, со струящимися широкими рукавами и невероятно длинным шлейфом, подхваченным фантазийным ветром, тот выглядит изумительно. — Не смотри! — Резко обхватив ладонями его лицо, Намджун большими пальцами ласкает тонкую кожу его щек, гладит скулы, пристально всматриваясь в тёмно-карие глаза, глядя так, словно хочет загипнотизировать. — Пожалуйста, не смотри… Всё, кроме тебя, неважно. Здесь только ты и я. Сокджин заставляет себя развернуться, но так и не двигает головой, пока не слышит, как щелкает запирающий механизм замка по другую сторону двери. — Я знал, что он здесь, — отвечает он, трепеща перед суровой озабоченностью, которую успевает разглядеть в выражении лица супруга и услышать в его словах. — Как и знал, что ты выберешь меня. — Всегда… Намджун нагибается, касаясь своими губами приоткрытого рта омеги, медленно — один раз, другой — всякий раз все больше вбирая в себя его губы, пока Джини стонет, раскрывает его рот, язык скользит внутрь, наслаждаясь ви́нной сладостью, словно изголодавшийся нищий на пиру. Сокджин все еще не знает, как отвечать на поцелуй мужа, не может вздохнуть, пошевелиться. Остается лишь блаженствовать, ощущая шелковистые прикосновения губ альфы, ласкающих его, настойчивые толчки чужого языка, переплетенного с его языком. Каким волнующим становится их интимный контакт, каким возбуждающим. Он чувствует, что Намджун стремится к нему, алчет его, желает, открывает для себя, и хочет делать то же самое с ним, но он боится прервать поцелуй своими неумелыми и неопытными движениями, позволяя мужу обучать его, целовать, давая возможность его языку исследовать глубины своего рта, лизать и пробовать на вкус. Он прислушивается к возбуждающим звукам этого поцелуя, прерывистому дыханию альфы и своим страстным стонам. Намджун выдыхает, берет перерыв между опьяняющими ласками рта омеги и языком обводит контур его пышных губ. — Безрассудный, неотвратимый, неизбежный. — Коснувшись его лбом, он дотрагивается пальцем до нижней губы Сокджина, неспешно, эротично погладив. Голос альфы, раздавшийся в тишине, окутывает омегу бархатной лаской, скользящей вдоль спины, затягивающей, манящей… Черты лица нареченного скрыты ночными тенями, но Намджун знает каждую линию, каждую черточку. Он изучил их пальцами, своими губами. Очень хочется завладеть, прикоснуться к нему. Но тело непослушно. Неизбежный страх. Страх снова невольно что-то испортить, сделать не так, и Джини уйдет. Переживет ли он это снова? Да. Наверное. Ведь в прошлый раз у него получилось. Но больше он не хочет — без него. Целая вечность — вот так… под его пристальным взглядом. Никаких звуков в тишине. Никакого движения. — Знай. — Намджун медленно касается губами губ омеги. — Где бы ты ни оказался, я последую за тобой. Я найду тебя, Джини. Прозрачная тюль в комнате шевелится от легкого дуновения ночного ветра, на секунды пряча силуэты здания напротив, и Намджун затаивает дыхание. Боится пошевелиться. Боится закрыть глаза, чтобы Сокджин не исчез. Он и не думал, что Розовый омега когда-нибудь придет. Мечтал, но не верил. А сейчас он здесь. — Как Смерть, — шепчет Сокджин, опустив ресницы и ожидая его поцелуя. Намджун тесно прижимается к нему всем телом, руки скользят вдоль его ребер, чтобы остановиться на его длинной шее. Сокджин бесстыдно льнет к нему, давая возможность ощутить свое тело, изнывающую от желания плоть, которую он уже больше не может контролировать. Пак Чимин пробудил его поцелуем, и теперь ему кажется, что он умрет, если муж не даст его телу то, к чему оно столь жадно стремится. Он задет слишком глубоко, встревожен, возбужден, и альфа понимает это, его объятия крепчают, поцелуи становятся все более глубокими, страстными, жаждущими… И вот уже руки мужа касаются его кожи, проникают между бедер, лаская, дразня, заставляя его выгибаться навстречу. Он оставляет горячие следы на его шее, животе. Его запах заполняет ноздри, впитывается каждой клеточкой собственного тела. Их шаги бесшумные. Медленные. Сокджин будто борется с собой, но вот оказывается у постели супруга. Дыхание альфы останавливается, словно он опасается разрушить этот момент, а взгляд лихорадочно скользит по его фигуре. И тут у Намджуна срывает тормоза. Он хватает Сокджина за затылок и силой притягивает к себе. Так он и запомнил, сладость губ омеги самая лучшая, что он когда-либо пробовал. Хочется быть жёстким, растерзать их, но словно кто-то давит на тормоз в его голове, и он будто растворяется в них. Отрываясь от него, он прикрывает глаза, все ещё наслаждаясь вкусом поцелуя. Неожиданно притянув к себе супруга, он не рассчитал силы или сделал это намеренно, но они падают назад вместе, причем Сокджин оказывается сверху. Все существо омеги захватывает азарт, смешанный с желанием, которое вспыхивает, как костер, из маленькой искры превратившийся в бушующее пламя. Сокджин сверху, и это дает ему отличную возможность и дальше обследовать тело мужа. А потом… сам не зная, как, он решается, потянув шнуровку шаровар, распуская ее. Намджун понимает его намек без лишних слов и стаскивает их с себя. Опрокинув омегу на спину, он добирается до его брюк. Сокджин лишь прикусывает губу, когда оказывается перед ним совершенно обнаженным. Но совсем не смущается. Всë его стеснение будто рукой снимает. Он полностью отдает себе отчет в своих действиях и больше не хочет останавливаться. Кожа пылает от прикосновений, что становятся все интимнее. Язык супруга выводит на ней узоры, а он гладит спину, под кожей которой перекатываются мышцы, и только хватает ртом воздух в те моменты, когда становится особенно жарко. Низ живота откликается сладкими спазмами. Тело упрямо требует продолжать опасную игру, и он больше не противится. Джини устал себя сдерживать. Сейчас ему точно не стоит останавливаться. Уже поздно. — Я намерен получить больше, чем получил в прошлый раз, — коварно произносит Сокджин, ловко извернувшись, он снова перехватывает инициативу, оказавшись сверху, муж приподнимает его, заставляет оседлать себя самым откровенным способом. — Все, что хочешь, мой Розовый омега. Намджун проводит подушечками пальцев по его лицу, убирая выбившуюся прядь за ухо. На секунду Сокджин, занервничав, пытается увернуться от нежностей, но чувствует, как альфа, обхватив его за талию, крепко прижимает к себе. Лицо мужа до боли ему знакомо, его строгие красивые черты лица, маленькие ямочки на щеках, темные ресницы. Но он все равно не может забыть каре-серые глаза Пак Сон Уна, а сердце уже трепещет от ласкового взгляда Намджуна. Шелковистые мягкие волосы омеги приятно щекочут кожу, а горячее дыхание обжигает. Повелитель сердца горит невиданной для Намджуна страстью, и он готов к ней полностью. Годы, проведенные вместе, проносятся перед глазами: бесконечные разговоры о делах, ссоры, борьба. Он четко помнит каждое мгновение с ним. И сейчас Джини тает в его объятиях, даря самые горячие и чувственные поцелуи, не желая отпускать. Все обиды и ссоры забываются, остается только альфа и омега. Сокджин сидит на нем, и некоторое время они молча смотрят друг другу в глаза. Его рука поднимается, чтобы коснуться шеи омеги — главного его фетиша. Лица приближаются всё ближе, и Джини сам неосознанно наклоняется в надежде на поцелуй. — Думаю о тебе каждую секунду, — признается Намджун. — Может, у меня галлюцинации, раз ты здесь. Слышу твой голос. Вижу твои глаза и губы. Я и не думал, что это когда-нибудь случится. Ты наградил меня этим помешательством. Может, ты меня околдовал? Ты колдун? Он прижимает к губам пальцы нареченного. Розовые феромоны окружают его. Намджун лелеет его запах, находя в нем то, чего не знает о себе. Он счастлив и горд тем, что этот прелестный омега наделяет его красотой, которой он в себе не видит. Гордостью, о которой он никогда не задумывался. Железной волей, которая не ценилась и не замечалась другими. Сокджин возвышает его, добавляет ему идеальные свойства. — Я ждал, когда кончится наша с тобой война и я смогу увидеть тебя. Люди, люди, бесконечные встречи, заботы, ухищрения. Терпеливые переговоры. Утомительные ожидания. Столкновения, бойни. Вся моя жизнь теперь в этом. И в итоге еще одна победа, еще одно партнерство, еще один источник средств. Но сейчас всё это отлетает, потому что я здесь с тобой. Понимаю, что мне ничего не надо, кроме твоих чудесных пальцев, твоих темных глаз, твоей родинки на ключице. — Всё, хватит с меня скучных разговоров! — Сокджин нависает над ним, слегка нервничая перед тем, что должно случиться. Голос его дрожит, хоть он и пытается казаться смелым. Омега переплетает пальцы, вытянув руки супруга над его головой. Запрокинув голову, он тяжело дышит, прикрыв глаза, позволяя сладкому томлению разойтись от низа к груди, к шее, добраться до щек, окрасить их легким румянцем. Альфа не торопится, проявляя удивительную выдержку. Он лишь подбадривает, продолжая тем временем сладкую пытку. И когда наконец-то сам решает присоединиться к удовольствию, обхватывает его бедра руками, медленно входит в сочащееся нутро. Омега не испытывает никакой боли. Совсем. Только ненадолго его охватывает неприятное ощущение, которое тут же тонет в новых ласках и размеренных движениях мужа. Сокджин тает, словно медовый воск, упиваясь его поцелуями. Жадные губы и нетерпеливые руки не пропускают ни одного изгиба, ни одной родинки на всем его теле. Каждый выпад альфы вызывает невероятное наслаждение, приближая чувственное освобождение. Джини извивается и стонет, устремляясь навстречу, до конца вбирая в себя его разгоряченную плоть. Он, неопытный наездник, сумевший укротить бешеного скакуна, чувствует себя распутником и восторгается почти диким рыком, не зная границ. Что-то происходит с его телом — внутри, в самой сердцевине омежьей утробы, становится вдруг нестерпимо горячо. Мощно... Слишком хорошо. В какой-то момент ему кажется, что он не выдержит этот темп. И хочет попросить чуть замедлиться, дать себе секунду, чтобы прийти в себя, но голос отказывает. Только губы шевелятся. И в этот момент странный, непонятный страх исчезает, у него не остается ни единого шанса, когда его губы накрывают чужие. Огонь... Намджун разжигает в нем пламя, а потом замораживает, изучая, как он реагирует. Он мучает его, изматывает так, что Сокджин не может пошевелиться под натиском его ласк. Видеть его, чувствовать, вдыхать его запах, ощущать под своими пальцами его кожу, влажную от их страсти. Для него это наказание и искупление, поцелуй, который сменяется от жесткого до нежного, в котором альфа меняет их силу, следя за каждой его реакцией. Движения альфы — уверенные, размашистые — доводят до сумасшествия. Жарко, томительно жарко. Сокджин задыхается, придавливая его сильное тело, и двигается резче, отчаяннее, с нескрываемой жадностью. В каждом касании мужа — голод по нему, голод по страсти, которая поглощает их целиком. Удовольствие огнем проходится через все его нервы. Омега хочет раствориться в нем, хочет отдаться ему целиком, ладони обхватывают бугристые, напряженные мышцы груди альфы, прижимаясь ближе. В голове туманится, настолько он обессилен натиском мужа, что его стоны становятся тихими, не громче, чем шепот. А вот движения становятся еще напористей, резче. Руки Намджуна сжимают сильнее его бедра. Губы целуют жестче. Наверное, действует какая-то магия. Сокджин не спрашивает. Отдается ему без остатка, дарит всего себя, забыв обо всех проблемах и тяжелых мыслях. Отвечая ласками и прикосновениями — пусть неумелыми, но его неопытность супруга ни капли не смущает. И даже не понимает, что происходит, когда перед глазами начинают мелькать вспышки, а тело охватывает небывалая нега, сопровождающаяся пульсацией. Крик тонет в поцелуе. А потом он просто закрывает глаза, пытаясь восстановить дыхание после нового для себя опыта. Страсть, которая сопровождала их действия, кружит голову. Близость альфы вызывает новое желание, хоть он и понимает, что не стоит торопиться: наутро он обязательно почувствует на себе последствия сегодняшней жажды. Сокджин лишь льнет к груди мужа, прислушиваясь к биению сердца. Ему кажется, что их сердца сейчас бьются в унисон. Собственное и его. Удивительно, но ему совсем не хочется ругаться или спорить.

***

      Резко раскрыв глаза, Намджун ощущает, как сердце глухо стучит в груди и сжимается от тревоги. Спал он беспокойно, просыпаясь от каждого услышанного шороха. Он боится, что омега снова исчезнет, как что-то неуловимое, эфемерное, почти нереальное, как призрак, как сон. Сокджин спит. Как младенец, подложив руку под щеку, шевелит губами, ресницы его дрожат, а щеки блестят в утреннем свете. Перед тем, как откинуться на подушки, он приподнимается на локте и долго смотрит на него, спящего в его постели. В свете восходящего солнца волосы его отливают медью, а брови и ресницы кажутся еще светлее. Джини тихо и размеренно дышит, изредка хмурясь во сне. А он все продолжает смотреть на него, думая о том, почему именно он заставил его изменить своим принципам и убеждениям. Что такого есть в нем, и чем этот омега отличается от всех тех, кто был у него раньше? Как так получается, что именно Ворон пробрался в его сердце и прочно обосновался там, заставляя терять голову от ревности и осознания того, что кто-то другой мог бы целовать и обнимать его. А что чувствует Сокджин к нему, он не знает. Любовь? Да нет, смешно. Он всегда знал, что Розовый омега не способен полюбить. Более того — он не может любить. Но почему же тогда сейчас чувства и желания омеги заботят его больше, чем собственные? Вздохнув, Намджун ложится, закинув руку за голову, и задумывается. Что с ними будет? Сейчас он не знает, что готов предложить спящему рядом с ним нареченному. Он прижимает его к себе, положив руки на живот. Чувствует тепло. Оно поднимается вверх, проходит через сердце и устремляется в голову, ударяя так, что, кажется, он теряет зрение, не видит ничего перед собой. Только его. Жар его тела уже оживает бабочками в животе, и так их много, что всех не вместить. Скручивает так, что невозможно дышать от нежности. Он осязаем, желание коснуться рукой того, кого он любит, горит в нем решимостью. Самое лучшее пробуждение, Намджун целует омегу. Нежность наполняет его, не дает думать, работать сегодня он явно не сможет. Без него, кажется, порой лучше умереть, чем так сгорать заживо. Думать о нем, хотеть прижаться, ждать, звать хоть на секунду… И теперь он, когда касается его, понимает, что не может оторваться. Вот это любовь. Он улыбается, целуя его в ушко. Чувства наполняют его, никогда он не ощущал такой тяги к кому-то, даже без секса. Руки скользят по омеге, даря ласку и наслаждение ему самому. Расслабление проникает в тело. Все страхи и сомнения уходят прочь, хочется заснуть, убаюканный этим чувством. — Я уже скучаю по тебе… — шепчет он нареченному на ухо. Хочется остановить эти минуты счастья, наполняющие его изнутри. Они лежат под одним одеялом, абсолютно раздетые. Что сказать, что сделать, пока он рядом… Нет ничего, просто тишина и наслаждение. Джини вжимается в его руки, а он пробегает пальцами по его коже. Обнимает крепче… Еще и еще, не разрывая оков, держать его рядом, голова кружится, аромат его тела будоражит все внутри, смывая все грани разумного… Как же ему хочется взять омегу на руки, посадить к себе на колени, прижать изо всех сил к своей груди и долго-долго не отпускать от себя, он бы хотел поцеловать его миллион раз. Но единственное, что Намджун себе позволяет, это провести ладонью по его волосам. Утро будит яркими солнечными лучами, которые беспардонно проникают в комнату через окно и ложатся ему на лицо. Поморщившись, Сокджин отворачивается от окна и открывает глаза. Тяжелая от слабости голова гудит так, что даже робкая попытка раскрыть глаза отзывается болью. Тело словно парализовано. В памяти всплывают события вчерашнего вечера. Ох, сегодня предстоит разговор с супругом. И что сказать? «Прости, я пока не понимаю, что вчера произошло? И возможность наших отношений… Если бы мы встретились при других обстоятельствах…» Бред! Стоять и мямлить, как робкий омега? Судя по тому, что сейчас у него творится в голове — даже это вряд ли у него получится. «Еще и Чимин». Тишина, застывшая в комнате, врезается в мозг. Моргнув, Сокджин скидывает наваждение. И сталкивается с пристальным, горящим взглядом мужа. Легкая дрожь пробегает по телу, свернувшись внизу живота щекочущим клубком. Он не замечает, когда губы альфы оказываются безумно близко от его лица. В следующий миг уже чувствует их мягкое прикосновение. Мысли вылетают из головы. Только что прекратившееся головокружение возвращается, вот только похмелье тут уже не причем. Что сводит с ума сильнее: сам поцелуй или молчаливое признание отношения Намджуна к нему — он не может сказать. Широкая ладонь ложится ему на спину, прижимая к крепкому телу. Сквозь тонкую кожу обжигает жаром от соприкосновения. Инстинктивно он сам подается вперед, сильнее прижимаясь к его мускулистой груди. Внезапно понимая, что между кожей спины и его ладонью нет преграды в виде ткани. Шумно выдохнув, Сокджин буквально захлебывается ощущениями. Поцелуи обжигают шею, ключицу. Сквозь пелену он слышит дрожащий вздох. Одеяло начинает мешать. Собственная ладонь скользит по обнаженной спине альфы вверх. Желание накрывает волной. Как это ни парадоксально, именно эта мысль возвращает его в реальность, отрезвляя. Он обрывает поцелуй и отворачивается. Рассеянно рассматривая комнату, Сокджин подмечает детали интерьера — серые подушки на кресле, напольное зеркало в резной раме, строгий туалетный столик из темного дерева. Лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь тонкий тюль, окрашивают всё вокруг в нежные золотисто-розовые тона, создавая почти волшебную, нереальную атмосферу. — Эм… — взволнованно протягивает он, нервно цепляясь руками за одеяло, сбившееся в хаотичный ворох. Присутствие супруга он чувствует всем телом еще до того, как он снова касается его. Кажется, сам воздух между нами звенит от невысказанных слов и сдерживаемых эмоций. В сгустившейся неловкой тишине Сокджин слышит его дыхание — чуть более глубокое и частое, чем обычно, подсказывающее, что Намджун так же взволнован, как и он. Мгновение — и сильные руки ложатся на его талию, и он невольно вздрагивает от этого прикосновения — такого нежного и в то же время властного, словно альфа боится спугнуть его и одновременно уже считает своим. Его пальцы слегка сжимаются, и Сокджин ощущает, как огрубевшие мозоли на его ладонях от тренировок в зале цепляются за тонкую ткань одеяла. Намджун аккуратно накрывает его нижнюю обнаженную часть тела. Жар тела альфы ощущается даже сквозь образовавшееся расстояние между ними, окутывая его подобно невидимому кокону, и пробуждает в крови огонь, который, кажется, может спалить их обоих. Близость его сводит с ума, заставляя сердце биться чаще, а дыхание — прерываться от захлестнувших эмоций. Едва уловимый запах влажной кожи, смешанный с бальзамическим ароматом микросилона, дурманит сознание — в нем чувствуется какая-то первобытная сила, пробуждающая в нем что-то глубинное, древнее, как сама жизнь. От этого пьянящего коктейля запахов и ощущений кружится голова, и по телу разливается сладкое томление. — Джини, — шепчет муж, и едва его обжигающее дыхание касается затылка, по телу тут же пробегают мурашки, разливаясь теплой волной вдоль всего позвоночника. Сокджин чувствует, как губы супруга почти касаются его шеи, замирая в миллиметре от кожи, продлевая момент мучительного ожидания. Есть в этой томительной паузе что-то невероятно чувственное — словно он дразнит его неторопливостью, почти болезненной нежностью, от которой темнеют его глаза. — Ты дрожишь, — бормочет Намджун, медленно разворачивая его к себе. Движения его осторожны, словно он боится спугнуть робкую птицу. — У тебя довольно прохладно, — лжет Сокджин, поднимая взгляд и встречаясь с голодным взором мужа. В утреннем свете его глаза кажутся свинцовыми, в их глубине плещется что-то первобытное, заставляющее сердце биться чаще. — Я могу тебя согреть, — едва слышно шепчет Намджун, его голос звучит мягко, почти успокаивающе. Нежно коснувшись его щеки, он проводит большим пальцем по скуле, и этот жест невольно заставляет его затаить дыхание. Намджун приподнимается на локте. Мучительно медленно наклоняется, давая ему время привыкнуть к своей близости, и, наконец, целует… Сдержанно, наполненным трепетом поцелуем, от которого внутри всё сжимается в тугой комок. Но в этой неторопливой ласке ощущается скрытая сила, едва сдерживаемое желание, готовое вырваться наружу раскаленной магмой. Оно пульсирует между ними, отражаясь в учащенном дыхании, в легкой дрожи рук альфы, скользящих по его спине. Сокджин позволяет себе раствориться в этих невероятных ощущениях, отпуская контроль, разрешая себе быть просто омегой в объятиях альфы. Все мысли о вчерашнем инциденте с Чимином тают, подобно туману на рассвете, унося с собой тревоги и вину. Существуют только его прикосновения, только его поцелуй, становящийся всё более глубоким и требовательным, только это мгновение, растянувшееся в вечность. Где-то на границе сознания мелькает предательская мысль о том, что всё это — часть плана по возвращению своего прежнего статуса консильери. Что он не должен так реагировать, но он растаял без следа под натиском обжигающих прикосновений и сводящих с ума поцелуев супруга… — Не уходи от меня, — выдыхает Намджун, на миг отстранившись. Взгляд, от которого перехватывает дыхание, скользит по его лицу с каким-то отчаянием, смешанным с хищным блеском. — Не уйдешь? Одним уверенным движением он подхватывает его, словно Сокджин ничего не весит, и опрокидывает на себя, заваливаясь на спину. И вновь накрывает его губы. На этот раз поцелуй становится более многообещающим, дразнящим, жадным, будто он не может насытиться им. От каждого такого поцелуя в груди что-то вспыхивает ярче, а кровь струится по венам обжигающим потоком, обостряя каждое его прикосновение до предела, заставляя невольно дрожать от накатывающих волнами чувств. — Ответь… — Намджун останавливает какие-либо движения, пристально вглядываясь в его лицо, словно пытаясь разгадать хранящиеся тайны в его глазах. — Нет, — выдыхает Сокджин в ответ, зарываясь пальцами в его волосы. — Просто… давай не останавливаться. — Уже не смогу, — хрипло признается Намджун, тихо рассмеявшись. Низкий, бархатистый смех прокатывается по телу волной дрожи, заставляя его резко взобраться, снова седлая бедра альфы. Пока Сокджин дрожащими от нетерпения руками приходится по его груди ногтями. Уловив его мысли, Намджун на мгновение застывает под ним. Обнаженный торс, растрепанные каштановые волосы, падающие на лицо, глаза нареченного, горящие неприкрытым желанием, — зрелище, которое сводит его с ума. Равно выдохнув, омега тянется к нему, но он перехватывает его руку. Считанные секунды — и Сокджин уже оказывается на лопатках. — Мой, — хриплым голосом бросает Намджун, вжимая его в простыни всем своим весом. Яростно впиваясь в его губы жадным, требовательным поцелуем, лишая его возможности дышать. Жар тела омеги обжигает кожу. Руками он крепко сжимает его бедра, потому что все равно боится, что он исчезнет. Заглушая его крик неистовым поцелуем, одним глубоким, властным движением врывается в него и застывает в сладкой пытке, давая ему время привыкнуть. Застонав от нетерпения, желая большего, Джини выгибается к нему навстречу, всем телом прижимаясь к возбужденному члену, и слегка прикусывает кожу у основания его шеи. По телу тотчас проходит дрожь, сквозь стиснутые от острой боли зубы альфы вырывается глухой рык. — Жадный… Скользнув ладонями под бедра омеги, он приподнимает их, находя идеальный угол. На несколько секунд замирает, глядя в его глаза потемневшим от страсти взглядом, считывая его эмоции. А затем начинает двигаться. Поначалу толчки медленные, в такт движениям собственного языка в его рту, но вскоре темп нарастает, дыхание становится тяжелым и прерывистым, все больше распаляя партнера. Каждое движение приближает его к той грани, за которой не останется ничего, кроме них двоих. Каждое прикосновение, каждый поцелуй заставляют нареченного дрожать от невыносимого желания. Он растворяется в этих ощущениях, теряя связь с реальностью. С каждой секундой напряжение нарастает, жар разливается по телу обжигающими волнами… И наконец мир взрывается мириадами звезд, и вихрь наслаждения захлестывает его с головой. Прежде чем погрузиться в сладкую истому, он успевает почувствовать, как его тело напрягается в момент наивысшего пика блаженства… Он никогда не устанет повторять, что Сокджин — его бог. Как он любит его нежную кожу, его восхитительную фигуру. И да, они кончают вместе… Впрочем, получается как и всегда. Сокджин весь превращается в улыбку, расцветает. Будто шипастый стебель выпускает свой розовый цветок. Ироничный насмешка, а может быть, главная мудрость природы. Самые колючие и неприступные стебли рождают самые красивые и нежные цветы. Редко, возможно, раз в жизни. И цветут они так ярко и так кóротко. И от этого становятся еще трогательнее, еще пронзительнее. Намджун с восторгом целует Розового омегу. И погружался в его теплоту, а потом с блаженством извергает семя. А после разрядки к горлу подкатывает такая нежность, такая благодарность, что дыхание перехватывает. Не то чтоб отстраниться — он готов целовать его всего до кончиков ногтей своими губами. И делает это. Он отдает ему тепло, омега греется. Их температуры идеально подходят друг другу. Намджун подкидывает в костер топливо — свою любовь. Пламя нужно поддерживать, огню нужен заботливый хранитель. Сейчас им обоим хорошо. Но два пламени рядом не уживутся, иначе будет пожар.