Часть 13 Дом Черного Волка
29 августа 2025 г., 21:00
Чон У-Сон, передавший бразды правления кланом наследнику несколькими неделями ранее — в период относительного спокойствия на границе с Танься и временного затишья со стороны сэра Файнса, всё еще не оставляющего попыток сместить Черных Волков и захватить их долю теневого рынка, — теперь занимает пост консильери клана Чон и правой руки своего сына, Хосока.
Однако тревожное сообщение от шпиона клана о стягивании сил триады Ван к границе с Силлой вынудило его немедленно покинуть Когурё и выдвинуться на встречу с их лидером.
Также пришло известие об убийстве Пак Сон Уна в Корё — по всей видимости, делом рук синдиката «Бахлул». Хотя Шуга и выразил сомнения в их причастности, сама новость действовала на нервы консильери.
Тем временем стало известно, что сэр Файнс вышел на прямой контакт с лидером триады Ван. По сведениям шпиона, между ними состоялась закрытая встреча, на которой обсуждался совместный план по устранению Черных Волков и переделу рынка.
Узнав об этом, Чон У-Сон предпринял срочные меры. После продолжительных и напряженных переговоров с представителями триады, ему всё же удалось добиться личной встречи с их лидером. Переговоры назначили в доках, в северо-восточной провинции Ляонин.
Однако поездка оказалась ловушкой. Консильери попал в засаду сразу по прибытии. Он успел передать короткое сообщение Хосоку, прежде чем связь оборвалась и больше не восстановилась. С этого момента местонахождение Чон У-Сона остается неизвестным.
Особняк погружается в тревожное оцепенение. Люди передвигаются быстро и молча, охрана усиливается, в коридорах воцаряется плотная, звенящая тишина, глушащая даже привычные звуки — шорох шагов, шелест одежды, щелканье затворов. Напряжение в воздухе достигает пика — оно бьет током по коже, каждый волосок встает дыбом. Хосок ощущает тревогу всем телом: каждым мускулом, каждым покрытым мурашками сантиметром.
К горлу подступает ком, а где-то в солнечном сплетении разрывает переживание. Миг это или уже прошли часы — время течет то каплями, то рывками, и Хосок не в состоянии определить. На столе лежит его пистолет, пепельница переполнена. Голова жутко болит, глава клана смотрит на часы — уже десять вечера. Пульсирующая головная боль вызывает тошноту, а ведь нужно собрать себя и выехать по сигналу шпиона. Страх потерять отца плотно сидит в голове. И он почти мирится с этой жестокой данностью.
Вечерний ветерок поднимает серую нежную тюль и снова опускает ее на темный паркет. Внутри Хосока тоже серость и какое-то чувство сожаления о том, что рядом с ним сейчас нет Шуги. Старший брат с легкостью мог бы разложить по полочкам все мысли в его голове — думает он.
Он отходит от окна и допивает виски залпом. Немного — но ему необходим допинг. И вдруг — резким, без повода нахлынувшим всплеском — Чонин. Аромат его кожи, взгляд, голос — всё всплывает так правдоподобно ясно, будто он рядом. Омега натирает ему плечо после очередной бойни с шайкой Ванов — трогательный момент, хоть и совершенно серьезный: тогда жених отчитывал его за безрассудство, одновременно нежно втирая мазь в травмированное плечо. Забота и внимательность омеги дают ему надежду на то, что всё еще хорошо, и вселяют веру в счастливое будущее. Но что-то внутри всегда его беспокоит — даже в моменты затишья. А сейчас — и подавно.
Двое приближенных, как и он, с обнаженными нервами и напряженные, с оружием наготове; они нервничают — И-Чжон грызет заусенцы, пальцы его другой руки лежат на спусковом крючке, мгновенно реагируя на каждое его движение. Мистер Ли стоит статуей, но каждый мускул на его скуле выточен напряжением, а взгляд, острый как бритва, сканирует пространство с пугающей методичностью. Только их присутствие Хосок и осознает. Бывалые, знающие себе цену вояки с суровыми лицами — лучшие бойцы, каких ему доводилось знать. Лучшие с тех пор, как ушел Шуга — старший брат, шпион клана, синоби, служащий их Дому. И сейчас, когда требуется его ледяной расчет, его умение видеть на десять шагов вперед, отсутствие друга зияет рваной раной.
Чонгук входит в кабинет. Дверь тихо щелкает, прежде чем приоткрыться, и споры, доносящиеся отсюда, слышны почти по всему первому этажу особняка.
Все трое человек, находящихся здесь, замирают на время, сохраняя напряженный вид, будто обсуждаемая тема не предназначена для лишних ушей, после чего снова отмирают. Хосок сидит в кресле отца. Сжатые губы, сдвинутые брови с глубокой морщиной между ними, грозный взгляд исподлобья, тень беспокойства на лице и пульсирующая вена на шее — брат сейчас выглядит старше своих двадцати восьми лет. На долю секунды взгляд Хосока смягчается едва заметно, почти неуловимо, задерживаясь на его лице, а затем проскальзывает куда-то поверх его плеча, инстинктивно выискивая за спиной младшего брата того, кого меньше всего хотел бы видеть здесь сейчас.
— Где папа? — строго спрашивает старший брат, уперев в него взгляд, вновь ставший тяжелым и властным.
— Он сильно встревожен, и ему плохо. Я дал ему успокоительное, — черные, как обсидиан, глаза Чонгука беспокойно скользят по лицам присутствующих. — Что происходит, Хоби-хён?
— Тебе не стоит заморачиваться, — тон брата не терпит возражений, в котором слышится холодная точка в конце разговора. — Проследи за папой. И закрой плотнее дверь, когда будешь уходить.
— С чего ты взял, хён, что я уйду? — голос Чонгука срывается, кулаки непроизвольно сжимаются так, что выступают белыми костяшками. — Я больше не мальчишка, хён! Я с пятнадцати лет должен был быть рядом с тобой и отцом!
— Сегодня не время для вступления в ряды клана. Давай сделаем это в любой другой день.
Наградив Младшего тяжелым взглядом, Хосок усиливает запах ветивера — землистого, древесного, с пряными и травяными нотами — в попытке продавить силой и вынудить его уйти. Воздух густеет, становится вязким; затянувшееся молчание и гневные взгляды, которыми сверлят друг друга братья Чон, только усиливают напряжение.
— Шуга дает сигнал выдвигаться, — прерывает немой поединок Чан И-Чжон. Глава КАПО убирает телефон во внутренний карман пиджака, на который минуту назад пришло сообщение от шпиона Черных Волков.
— Шуга? — Чонгук резко поворачивается на голос Эль Капитана, соскочившего с кресла, в котором тот сидел.
Сердце пропускает несколько толчков и, зачастив, гулкими ударами отдается в ушах. «Неужели он в городе?» Мин Юнги исчез с того самого дня, когда Чонгук видел его в последний раз — разбитым и потерявшим всякую веру в любовь. Он не видел его уже больше года — двенадцать мучительно долгих месяцев. Старший брат лишь пару раз отправлял ему сообщения с разных номеров, в которых сообщал, что с ним всё хорошо, и спрашивал о нем самом. А убедившись, что дела идут своим чередом и Чонгук поживает прекрасно, даже не удостаивал его ответом — просто снова исчезал.
Чонгук не желает его видеть, боится, что в нем снова проснется тот глупый недоальфа, который безнадежно влюблен уже многие годы. Ему так хочется забыть о своей жалкой любви к хёну, которая сколько бы времени ни прошло, никак не проходит — лишь засыпает на время. А именно сейчас он должен быть рассудительным и показать Хосоку, что достоин стоять с ним по правую руку. Но пока попытки разума взять верх над просыпающейся любовью с треском проваливаются. Чонгук закрывает глаза и тяжело вздыхает.
Хосок поднимается с кресла, видно, что он еще больше начинает нервничать, и, посмотрев на часы, слегка трясущейся рукой пытается вложить в кобуру полуавтоматический пистолет Colt M1911. Эмоции на лице брата сменяются со скоростью света.
— Вы можете остаться здесь, господин Чон, — низким грудным голосом говорит начальник личной охраны, а по совместительству карательная сила клана Чон, по прозвищу Мистер Ли. Альфа невысокого роста, крепкий, с каменным, всегда сосредоточенным лицом, горой мышц, выступающими желваками и мрачно горящим взглядом маленьких, словно у ястреба, глаз.
— Да с хуя ли?! — Хосок бросает яростный взгляд на охранника. — Я должен ехать и стоять с отцом плечом к плечу. Я глава клана Чон, и не в моих правилах отсиживаться, пока мои люди на передовой.
Хосок смотрит так, что страшно становится всем присутствующим, будто хочет испепелить Мистера Ли, посмевшего ляпнуть подобное. Он обходит стол глубоко вздохнув, видно как старается успокоиться и уже было собирается уйти вместе со своей свитой и оставить младшего брата наедине с его упертостью, как Чонгук буквально рычит его имя. Хосок оборачивается, и видит его глаза, полные решимости и одновременно какой-то беспросветной печали, которые завораживают и заманивают в свою темную глубину, заставляя прислушаться.
— Хоби-хëн. Я еду с вами. Там не просто консильери — там мой отец. Я не имею права оставаться здесь, ничего не делая. Я умею стрелять и владею рукопашным боем. С десяти лет тренируюсь — ты сам знаешь. Обещаю быть максимально осторожным и не доставлять тебе хлопот, — твердость в его голосе и серьезный вид говорят об опасной упрямой решимости. Чонгук звучит убедительно, в его больших глазах нет страха, только желание.
— Хватит относиться ко мне как к хрустальному! — голос дрожит от гнева и обиды. — Вы с отцом и Юнги... — он спотыкается, выдыхает. — Вы заставляете меня чувствовать, будто я не принадлежу своему же клану, и чем дольше мы будем спорить, тем меньше времени остается. Может погибнуть больше наших людей.
Хосок глядя на младшего брата не может понять, о чем он думает и что чувствует в этот момент. Желание чего он видит в его глазах. Это не жажда крови, возможно ли желание помочь людям клана. И наконец, все же замечает — понимает на лбу Чонгука, буквально горит огнем, так ярко одно имя «Юнги».
— Шуга на территории провинции Ляонин. В северо-восточный порту. Его нет в городе.
Мгновенная тень разочарования скользит по лицу брата. Чонгук явно надеялся увидеться с Юнги и от зоркого и проницательного взгляда Хосока это не остается сокрытым. Тяжелый, недовольный вздох вырывается из его груди. Он не хочет брать его с собой. Поле боя не место встречи с людьми по которым тоскует сердце. Он не станет подвергать брата опасности. Чонгук не должен, видеть то, чем занимается их клан, их семья. Кровавая бойня — не то, с чего должен начаться его путь Черного Волка. Он должен быть «штабным офицером». Хосок не хочет его брать, но почему-то все равно соглашается кивком, одарив его строгим, почти испепеляющим взглядом.
— Мистер Ли, нацепите на него бронежилет и дайте Glock 17. Думаю, этот «малыш» ему подойдет. — Уже на пороге, Хосок через плечо еще раз смеряет строгим взглядом младшего брата. — Мы ждем тебя, Чонгук, — бросает он и исчезает в коридоре, сопровождаемый Эль Капитаном.
***
Чонгук сидит на заднем сидении бронированного внедорожника, разглядывает проносящиеся мимо: чистые тротуары, фонарные столбы, изгороди из живого кустарника, аккуратно подстриженные деревья. Город за окном живет своей жизнью роскошной, сияющей искусственным блеском. Кортеж увозит его из центра Силлы. Центральные кварталы города широкие, красивые, полные лоска, света сменяются на узкие улочки. В скоре ровная дорога заканчивается и под колесами уже потрескавшийся местами асфальт, а за окном однотипные бетонные многоэтажки рабочих кварталов. По мере того как удаляется автомобиль от центра, картина за окном меняется, становится все мрачнее и безрадостнее. Света меньше, блеск и роскошь исчезают совсем. Внедорожники проезжают территорию промышленного района с бедными кварталами и, наконец, волки подъезжают к порту. Теплая, почти безветренная ночь нежно окутывает набережную, погружая всё вокруг в сладкий сон — дожидаться первых лучей солнца. Грузовые доки расположены в стороне от основных погрузочных. Кортеж проезжает дальше, к старому доку, который по документам находится на реконструкции. Когда-то уровень моря был ниже, и теперь набережная старого дока, откуда доносятся выстрелы, оказалась почти затоплена водой. Мостик покрылся илом и зарос ракушками. Но именно отсюда отправляют свой товар клан Чон, используя другой подъездной путь. Если бы не пронзительные звуки выстрелов, раздающиеся с завидным постоянством, это был бы обычный вечер на побережье Силлы. Ночь сгущается, и вместе с ней в душу медленно прокрадывается страх. Чонгук вспоминает кошмары, где ужас полностью поглощает его: бетонный пол, шум волн, бьющихся о док, и безликая сущность, от которой нет спасения, всякий раз он неизменно просыпается с чувством животного ужаса. И сейчас — всё то же самое: сердце бешено колотится, а внутри, змеей, расползается липкий страх. Волки выходят из машин. Чонгук покидает безопасный салон авто вместе со старшим братом, который уже разминает затекшие ноги. Он чувствует, как конечности словно прирастают к земле. Его будто парализует. Окинув взглядом людей, он пробегается по макушкам солдат клана. На вскидку их больше тридцати. Все стоят, всматриваясь туда, откуда доносится глухой свист пуль. Чонгук остается стоять подле брата, хотя ужас пробегающий по его телу шевелит даже волосы. Ему страшно смотреть на глаза Хосока, которые широко распахнуты и прикованы к одному складу. Тот словно озверел, в глазах — чистая ярость. Невольно сглотнув слюну, он отворачивается. — Хённим, наши застряли в двенадцатом складе с англичанами. Ваны отсиживаются в одиннадцатом — перебили всех внутри, — раздается незнакомый голос. Через пару минут со стороны складов появляется сам говорящий: молодой альфа, переминаясь с ноги на ногу, вытирает рукавом пот со лба и, чуть заикаясь, продолжает: — Примерно десять бриташек и около пятнадцати человек от Ванов. — Консильери Чон? — с тревогой в голосе и глазах спрашивает Хосок. — Успели вывести, хëнним. — Сколько наших? — Наших осталось семеро. Альфа стоит спиной к Чонгуку, но даже так он замечает, как того мелко трясет от напряжения. Довольно невысокий, крепкий молодой альфа с вьющимися черными волосами, прищуренными глазами и крупным носом — на вид ровесник Хосока, может быть, чуть моложе. — Понятно. Ты молодец, Кристофер, можешь оставаться здесь, — говорит Хосок, делая шаг к отчитавшемуся и заглядывая ему в лицо. Ладонями слегка сжимает массивные плечи альфы, выражая поддержку и благодарность. — Теперь наша очередь надрать этим уёбкам задницы. — Подбадривающе слегка хлопает его по щеке и отпускает. Тот благодарно кивает: «Хённим!» — и убегает к машинам кортежа. Внезапно становится так тихо, что отчетливо слышится рваное, взволнованное дыхание каждого из присутствующих. Чонгуку кажется, что после ухода Кристофера минула целая вечность, а помощь всё еще не двигается к оставшимся из клана Чон. Хотя на самом деле проходит не более пяти минут. Неожиданно из темноты появляется Мистер Ли и подает знак рукой. Стая наконец выдвигается. Чонгук смотрит на старшего брата — его твердый взгляд устремлен вперед. В руках Хосок крепко сжимает пистолет. Потом он переводит взгляд на Эль Капитана, который, как и все, согнувшись, пробирается вперед к пункту назначения. Волки тормозят у огромного складского комплекса, по периметру окруженного высоким бетонным забором. Главные ворота оказываются распахнуты. Машины брошены, некоторые с открытыми дверьми, стоят хаотично. Тревожная тишина застывает в воздухе. Всё вокруг будто затаивает дыхание, и только редкий ветер шумит в волосах. Чонгук украдкой оглядывается вокруг. Стук сердца отзывается в ушах. Прикрыв глаза, он призывает своего зверя не бояться. Но ладони продолжают потеть куда сильнее, чем раньше. Хосок и остальные сосредоточены до предела. Стая движется быстрыми перебежками вперед, туда, откуда вновь доносятся выстрелы, будоражащие кровь в венах. Старший брат резко тормозит, и все одновременно замирают. — Рассредотачиваемся. Я, Чонгук и еще тринадцать человек — к двенадцатому пакгаузу. И-Чжон и Мистер Ли берете еще двенадцать и идете к десятому, — командует он твердым, строгим тоном. Затем почти шепотом добавляет: — Чонгук, держись всегда позади меня. Не геройствуй и пистолет не выпускай из рук. Если почувствуешь, что жизни угрожает опасность — стреляй не задумываясь, понял?! Чонгук кивает, пытаясь натянуть маску бесстрашия. Ему нужно взять себя в руки и превратить трепещущие нервы в сталь. Их небольшой отряд движется исключительно в тени, сливаясь с окружающим миром своей черной экипировкой. Они обходят здание к запасному входу и постепенно переходят на быстрый шаг на полусогнутых ногах. Чонгук отстает, и его паникующий мозг ищет взглядом старшего брата. Это занимает не больше десяти секунд — Хосок сразу выделяется среди других, хоть большинство выше его ростом. Брат не может похвастаться крупным телосложением, но даже это не скрывает его мощной, первобытной энергии вожака стаи. Все бойцы с оружием наготове быстрым шагом подступают к пакгаузу. Глава клана вскидывает повелительный жест остановиться. Все замирают, непроизвольно выстроившись в боевой порядок по обе стороны от узкой двери, из-за которой уже совсем отчетливо слышны звуки выстрелов, голоса и крики. Чонгук понимает, что стая на месте. Двенадцатый пакгауз. Одним жестом Хосок подает знак широкоплечему альфе, и тот встает перед дверью, которую через секунду открывает с ноги. Как речным потоком стая врывается внутрь и сразу же разделяется на два русла, по обе стороны уходящих далеко ввысь стен. Чонгук словно попадает в компьютерную игру. Вокруг начинается хаос. Оглушающие выстрелы, свист пуль, рассекающих воздух, крики вперемешку с трехэтажным матом, чьи-то хриплые стоны и запах — тяжелый, железный запах крови и горелый запах пороха, витающий в помещении. Выстрелы, такие громкие, что он ощущает, будто его барабанные перепонки сейчас лопнут, но он не чувствует никакой боли, а это значит, ни одна из пуль не достигла цели. Все инстинкты каким-то образом обостряются — Чонгук слышит звуки и ощущает запахи, которые не должен, по идее, слышать и ощущать. На мгновение он оказывается дезориентирован в пространстве. Несколько секунд мир плывет перед глазами, а в нос ударяет металлический запах крови и тошнотворный запах серы. Он отступает на шаг и выставляет вперед руку. Ему нужно хоть немного времени, чтобы прийти в норму. Но чья-то рука резко хватает его и тянет в сторону, толкая за мини-погрузчик. — Сиди здесь и не высовывайся! Эти ублюдки могут быть везде. Их оказалось больше. Будь осторожен! — рычит Хосок. Чонгук не успевает что-либо ответить, когда брата уже не оказывается рядом — тот скрывается и уже находится где-то в глубине помещения. А он утрачивает ощущение времени и пространства, находясь здесь: его сердце неистово колотится, руки трясутся. Приложив руку к животу, он чувствует острый приступ тошноты. И не знает, сколько секунд или минут сидит, пригнувшись за мини-погрузчиком, прежде чем решается выглянуть. Теперь же отчетливо видит чужих и своих, палящих друг в друга из разных укрытий. В голове пульс стучит так сильно, что, кажется, она сейчас разлетится, как переспелый орех. Перед глазами приглушенный свет озаряют яркие вспышки. Вспышка — глухой звук падения тела, крики, мешанина лиц. Грозные рычания, терпкий запах альф и ощущение опасности. Чонгук видит надвигающуюся огромную тень, чувство беспомощности, отчаяния и злости приближается на него вместе с ней. Какой-то человек с неразличимым смазанным лицом толкает его. «Уходите, господин Чон, уходите отсюда!» — звучит в голове голос альфы, и это точно не голос Хосока. Кто этот альфа? Теперь уже лежащий у его ног, с расползающейся из-под тела бордовой лужей крови. Он ищет глазами брата и, найдя его отстреливающимся из-за «башни» из коробок с каким-то товаром, немного расслабляется. Он оказывается живым. Несмотря на небольшую рассеченную рану на плече с застывшей кровью, издалека кажущейся абсолютно черной, Хосок кривит лицо в гримасе боли, продолжая отстреливаться и пытается что-то ему сказать. Чонгук скользит взглядом вдоль всего помещения, пытаясь найти для себя новое укрытие. Оставаться здесь больше нельзя. Движется короткими перебежками, собрав всю свою волю в кулак. Взбегает вверх по пандусу и буквально вжимается в стену. Оттолкнувшись от нее, он перепрыгивает под защиту соседней колонны, похожий в этот момент на огромного черного волка, и палит в сторону противника, целясь в огненные вспышки. «Черт, растерялся!» Стрелки мечутся по складу как обезумевшие животные. Кольцо вооруженных людей будто всё больше сжимается и теперь звуки их шагов, криков и выстрелов неотвратимо приближаются к нему с разных сторон. Он видит как человек европейской внешности сидит за импровизированной баррикадой. Обзор у того хороший. От туда этот тип может снять много людей из его клана. Британец уже берет кого-то на прицел, Чонгук только на миг поднимает голову, и в тот же момент звучит выстрел. Кто-то из волков с криком падает, как подкошенный, сраженный этой самой пулей. Миллион мыслей со скоростью света проносятся в его голове. Сердце бешено стучит. Он не знает, а может, не ощущает из-за еще большего выплеска адреналина в кровь — страшно ли ему или нет? Одно понимает — время будто замедляется. Секунды на раздумье. Решение — действовать интуитивно. Выключить мозг и не думать больше ни о страхе ни о поражении. Нервы натягиваются до предела. Еще большего напряжения они просто не выдержат - лопнут. Чонгук впивается пальцами в рукоять пистолета, ногти скребут по жесткому холодному металлу. Он поднимает Глок и с искаженным от ярости лицом, направляет на противника, а затем спускает курок. Пораженный его пулей британец сразу падает как мешок, словно у него мгновенно не стало костей. Бурая лужа крови расползается кляксой на грязном бетонном полу. Чонгук наполняется верой в собственные силы. По крови растекается адреналин, подгоняя и придавая сил. — Сучье отродие. — Раздается холодный голос за спиной. Слишком близко к нему. — Бросай пушку, псина вонючая. На доли секунд Чонкуг замирает, затем отбрасывает пистолет. Сердце колотится, готовое пробить грудину, он медленно оборачивается — и вот он — его ночной морок, стоящий за его спиной. Точно такое же ощущение, что и во сне. Страх наваливается, прижимает к земле. Ему плохо. Его мутит. Внутри бьется и сходит с ума зверь. Он не хочет умирать. «Я не готов». Терпкий запах лавра режет нос. Страшно. Он видит дуло пистолета, направленное ему в голову и оскал рослого альфы перед собой. На секунду время замирает, когда противник слабо дергается от его громкого выдоха. Волк под грудиной ждет когда пытка ожиданием уже закончится. Это точно конец. Его загнали в угол. Даже не сбежать. Палач его не стреляет, уверенный, что приговоренному к смерти больше некуда деваться. Всё что Чонгуку остается, это загнать своего зверя глубоко внутрь и принять свою смерть, как подобает побежденному. Сидя на корточках, прислонившись спиной к опоре, он старается успокоиться и сосредоточиться. Но срабатывает инстинкт самосохранения и тело отвечает молниеносной реакцией. Низкой подсечкой он сбивает противника и британец с приглушенным стоном, падает на пол. В следующий миг склонившись над ним, Чонгук вонзает в его шею лезвие кинжала, который мгновение назад выхватывает из расположенных ножен на бедре. Весь маневр занимает секунд пять. Он сам не понимает, что сейчас произошло, потому как многочисленные тренировки научили его тело отвечать на автомате, практически не подключая к делу разум.Чонгук вдыхает полной грудью и с опаской начинает выпрямляться, когда его оглушает голос старшего брата. — Сзади! В ответ все его тело сковывает оцепенением и почти сразу отзывается смирением. Оглушительный выстрел раздается в тишине. Тело замертво падает с глухим звуком. Чонгук оборачивается и видит в нескольких метрах от себя его. Своего спасителя — Мина Юнги. Пружина, которая сгибалась внутри него, вдруг разгибается. Он не смотрит на труп с дырой в затылке. Все, что он видит, это проступающие под тканью рельефные мышцы, длинные изящные пальцы, сжимающие пистолет, направленный на него. Он не может отвести от них взгляд: каждая фаланга четко очерчена, по кистям змеятся проступающие вены и скрываются под манжетами костюма. Чонгук вздрагивает, смаргивает наваждение, огонь внутри вспыхивает с невероятной силой. Зверь внутри уже мечется, будто в клетке. В своем волнении он не сразу соображает, что Юнги уже подошел к нему и сейчас стоит напротив, весь напряженный и готовый растерзать всех вокруг. — Успел… — Голос с хрипотцой выводит из оцепенения. — Как ты? Не ранен? — На его плечо опускается сильная ладонь, а Юнги уже более спокойным тоном выводит его из оцепенения. — Гуки, что ты здесь делаешь? — Он ощупывает его взглядом. Смотрит так пристально, что на коже волной проступают мурашки. — Если бы я не успел... В груди опять настойчиво скребется волк, старается выбраться наружу — не самое приятное ощущение. Ведь его вынуждают сидеть на цепи. Хочется просто вскрыть грудную клетку и наконец достать то, что так упорно пытается освободиться. — Я цел. — Растерянно отвечает он. И удивленно хлопает глазами, только сейчас понимая, что звуки выстрелов прекратились. Взгляд темных глаз непроницаем: Чонгук снова не может понять, о чем думает Юнги и что он чувствует. Предательское сердце трепыхается в груди взбудораженной птицей. Шагнув навстречу, Старший слабо улыбается и импульсивно хватает его за плечи, резко притянув к себе. Сжимает так, что ребра буквально трещат и он едва может вздохнуть. Стоя в кольце сильных рук, Чонгук слышит, как беспокойно бьется чужое сердце. — Какого хера, Гуки? — шепчет Юнги, сбивчиво и поверхностно дышит. Стискивает еще крепче так, что он ощущает жар его тела сквозь бронежилет. — Я мог не успеть. Черт, Гуки, если бы я не успел… Количество вдохов Старшего становится больше, чем количество выдохов, оно проскальзывает под воротник униформы, щекочет его шею. Юнги ниже его ростом. Склонившись еще ближе, Чонгук намеренно задевает губами его висок, обрамленный теперь уже рыжими волосами. Пламенно-рыжий — огненно-опасная харизма Шуги просто сносит и захватывает его наповал. Он замирает, а сердце яростно бьется о ребра, отчего становится очень жарко. Юнги лишь проводит ладонью вдоль его спины, но тем самым заставляет внутри все выгнуться стрункой. Зверь требует еще одного прикосновения. Но Чонгук лишь обнимает его за шею и еще сильнее льнет к нему. Взрослым он всего дважды в жизни прижимался к нему так тесно, по сравнению с их детством, когда их объятия были на регулярной основе. Ноги подкашиваются, грудь сдавливает, а дыхание спирает. Справа слышится шуршание и предупреждающий кашель, а затем протяжный вздох. Это заставляет их отшатнуться друг от друга. Хосок, все еще восстанавливающий дыхание после схватки, оглядывает убитых и раненых. Дыхание некоторых ещё слышится, но биение сердец поверженных в бою замедляется, их разум угасает, а дрожащий взгляд постепенно замирает навсегда. Юнги, всегда такой спокойный и терпеливый, в два широких шага преодолевает расстояние и хватает за грудки Хосока. — Какого хуя, Хоби! — Зло шипит он сквозь зубы. — Зачем ты притащил сюда Чонгука? Они стоят нос к носу, испепеляя друг друга яростными взглядами. Хосок раздувается вдвое против своих обычных размеров, а лицо его искажает сперва растерянность, после неловкость и наконец гнев. Юнги же совсем будто забывает, что перед ним уже не его донсэн, а глава клана Чон. Воздух электризуется и пахнет, как перед грозой. У Хосока начинает кружиться голова, но от злости он не обращает на это внимание. Чонгук замечает, как сильно Юнги сжимает ткань его жилета, вены на кистях вздуваются сильнее, и он снова будто выпадает из реальности. Взгляд мажет по рукам, но упирается в манжету черного тонкого облегающего свитера с высоким воротом и спортивной формы, а ему хочется видеть больше — как вены обвивают мускулистые предплечья, проступают на бицепсах, как переливается молочно-белая кожа под слабым искусственным светом склада. — Ты забываешься, Шуга. — Ответом Юнги служит рык Хосока, в котором слышится и уверенность, и стойкость. — Для тебя я — хённим. — Резким ударом он отбрасывает руку Юнги, и они синхронно отшатываются друг от друга. Чонгук чувствует, как начинает злиться. Шагнув прямо к братьям, смерив суровым и раздраженным взглядом обоих, он встревает, чтобы разрядить напряженную обстановку и погасить назревающий конфликт. — Успокоились оба! — Фыркает он. — Мне двадцать пять, Шуга-хён. Я уже не малыш. — Ткнув пальцем в массивную грудь старшего, он выгораживает родного брата. — Я сам вызвался. Хватит относиться ко мне как к маленькому. — Ты должен был отказать. — Юнги едва удостаивает его вниманием, продолжая испепелять взглядом Хосока, который стойко старается выдержать холодный взгляд его тёмных глаз, от которого ему не по себе, и он едва сдерживается, чтобы не показать своего страха. — Его могли убить сегодня... Спрашиваю еще раз, так какого хера, хённим, ты притащил его сюда? В его негромком голосе звучат такие повелительные интонации, что невозможно им не повиноваться, сразу чувствуется сила Дракона. Его нежная красота на контрасте с крепким телосложением — редчайшая для альф. Мин Юнги для Чонгука — чистейший соблазн. — Он не тупой и знал о рисках. Это его решение. Его выбор. — Рычит Хосок. — Или у нас в семье диктат? — Криво ухмыльнувшись, он показательно хмыкает. — Его сегодня могли убить. — Выговаривает Юнги, выделяя каждое слово. — А на завтра ты бы оплакивал своего брата у могилы и винил себя. — Но ведь ты успел. Всё хорошо, Шуга-хён. — Встревает Чонгук виноватым тоном. — В следующий раз меня может не оказаться рядом. Врезаясь в него строгим взглядом, Юнги наконец выдыхает. Понимая, что ситуация так просто не разрешится. Метнув искры в обоих братьев, он поджимает искривившиеся губы и просто уходит по направлению к главным воротам. С самого детства братья чувствовали прочную нить. Связь между нами троими была очень крепка. Они всегда знали, где найти друг друга, и что в данный момент кто-то из них троих чувствовал. Находясь рядом друг с другом, они могли даже не разговаривать, но прийти к одному и тому же мнению. Но сейчас, когда Юнги уходит и Чонгук видит его удаляющуюся спину, он ощущает, как ему тяжело удается удержаться на ногах и не рухнуть вниз. Внутри что-то болезненно царапает. Сложно упорядочить мысли и прийти в себя. Окружающий мир сжимается до размеров бетонной коробки, пропитанной запахом пороха и крови. Непонятное чувство накрывает беспощадной волной, в которой волк барахтается и не имеет возможности позвать на помощь. Чонгук и сам не может ему помочь. В душе разливается неприятная горечь.***
Хосок очень любит и уважает своего отца, но страдает от одной только мысли, сможет ли он когда-нибудь сравниться с ним. Отец для него образец достоинств истинного альфы. От осознания своего несовершенства и недостатков он рос скромным, при всем этом мальчиком он оставался озорным и непослушным и всегда умел находить общий язык со сверстниками и теми, кто старше него. В школьные годы в окружении одноклассников он показывал взрывной и агрессивный характер. Часто из-за своей необузданности юноша попадал в истории, которые иногда заканчивались совсем неблагоприятными последствиями. На этот случай в его жизни всегда был Мин Юнги. Каждый раз старший брат какими-то путями выводил его из запутанных и порой опасных ситуаций. И, конечно, всегда выступал спасителем на скользкой дороге его подросткового бунтарства. Старший брат не только вытаскивал его из опасных ситуаций, но и умел направлять неуемную энергию в нужное русло, вовлекая в спорт и однажды посоветовав заняться теннисом. Он не спешил входить во взрослую жизнь, предпочитая отстраненно наблюдать за ней из-за плеча старшего брата. При этом Хосок был очень независим в суждениях и тверд в отстаивании своих мнений. Он не боялся самостоятельности и старался стать достойным роли лидера, на которую его готовил отец. Вскоре после того, как Юнги покинул их дом, примерно через год, к тому времени ему исполнилось пятнадцать, он бросил занятия спортом и теннис. Ему казалось, что он пропускает что-то очень важное в своей жизни. Его ровесники весело проводили время, влюблялись, общались, встречались с омегами. Поэтому Хосок стал участником глупых подростковых выходок. Он был настоящим сорванцом, кипящим юностью, постоянно находясь в движении, будто боясь остановиться. Став совершеннолетним, он стал вести еще более разгульный образ жизни. А так как являл собой личность энергичную и яркую, он любил ночные гонки, любил клубную жизнь, слыл большим озорником, не гнушался выпивкой или нюхнуть порошка. Хосок наслаждался тем, что имел, и на большее перестал претендовать. Однако наркоманом и алкоголиком он не был и никогда не позволял себе утонуть окончательно. Оставаясь верным таким чувствам, как преданность, самоотверженность, исполнительность, понятию хорошего и плохого, он был справедлив, заботлив, очень любил свою семью и по-прежнему оставался тем сыном, на которого могли положиться родители. Неизвестно, что с ним стало бы дальше, если судьба не свела его в юные годы с омегой. В возрасте четырнадцати лет Хосок получил самый лучший дар, как лавина, к нему пришла любовь, которая поглотила всё на своем пути. Впервые в жизни Хосок перестал искать себя вовне — потому что нашел смысл внутри. Ян Чонин был воспитанником пансиона при церкви «Мировой Дом» и сыном домоправителя в особняке влиятельного бизнесмена Силлы. У него был лучший друг Феликс, омега из семьи, который учился в той же школе, что и братья Чон. Омеги всегда были вместе. Вместе играли, жили практически под одной крышей и вместе росли. Хосок и Юнги познакомились с ними на одной из подростковых вечеринок. И те вели себя совсем не как подобает приличным омегам, воспитанникам при церкви. С тех пор пара вместе. Когда оба стали достаточно взрослыми, подростковая дружба переросла в нечто большее. Их отношения всегда были сложные, интересные, яркие, но вот надежными и комфортными их точно назвать не могли. Страсть и огонь любви пылал в их сердцах, срывая им обоим «крышу» и напрочь выключая трезвость ума. В юные годы омеги мало обращали внимание на Хосока, но с годами интерес к нему возрос. Он с удовольствием принимал это внимание. И даже понимал, что подпитывает свое эго чужими эмоциями и желаниями, но никогда не использовал это настолько, чтобы нанести ущерб своим отношениям с Чонином. Он любил его и всегда был верен ему. Но на его пути постоянно попадались меркантильные омеги, ставившие целью заполучить наследника Дома Черного Волка для себя. Некоторые были довольно изобретательны, в своих попытках выставляя свои сети, в которые зачастую попадал сам Чонин. Нахальное вторжение охотников до кошелька наследника империи Чон в их отношения с сыном простого слуги по итогу выливались в скандалы с очередным по счету расставанием. Именно в эти периоды Хосок пускался во все тяжкие. Результатом всех этих попыток стало только то, что он стал считать всех других омег существами коварными, эгоистичными и жадными. Более десяти лет отношений, множество расставаний и воссоединений, где упрямство и гордость обоих лишь подливали масла в огонь. Долгое время Хосок не мог определиться, чего же хочет от своего партнера. С одной стороны, ему нравился независимый нрав омеги и его уверенность в себе, несмотря на его неблагородное происхождение и стремление взять главенство в их отношениях на себя. А с другой — его все еще мучили предрассудки, которые постоянно нашептывали ему друзья на ухо о том, что омеге не пристало демонстрировать характер, да еще являясь отпрыском простого слуги. Чонина это знатно бесило, а потому он периодически попадал в немилость и лишался доступа к желанному телу. Что мешало обоим наслаждаться проведенным вместе временем, когда наступало очередное перемирие. Мир мог рушиться вокруг, но для них обоих оставалось несомненным одно: во всем остальном они действительно были созданы друг для друга. Уже больше двух лет назад Хосок наконец понял, что Чонин для него важнее всех предрассудков и пересудов. На протяжении всех этих лет со дня знакомства и по сей день всё, что есть между ними, остается трепетным и волнительным: то, как они горят от страсти, смеются, плачут, разделяют интересы друг друга. Они только тогда веселые и счастливые, когда вместе, переплетая пальцы, дышат одним воздухом. Хосок старается не думать, что может потерять его. Он думает лишь о том, что с омегой ему хорошо, и когда ему понадобилось нечто большее, он с легкостью отказался от их дружбы и предложил возлюбленному создать семью. Омега простил ему все прошлые сомнения. Окрыленный счастьем альфа встал на одно колено перед своей парой прямо на улице, и Чонин стал обладателем кольца из белого золота с бриллиантом в крупнокаратном размере. Родители Хосока приняли омегу тепло с самого начала и были безумно рады, что их старший сын решил остепениться. Отец поддержал его выбор, посчитав, что наследник исправится, возьмется за ум, да и семейная жизнь благотворно повлияет на его поведение. У-Сон часто думал, что пора бы уже передать бразды правления своему сыну, но тот был слишком взбалмошен и необуздан. А из таких людей очень редко получаются хорошие лидеры. К тому же впереди маячила война с триадой Ван, британцы лезли как тараканы из всех щелей, да и «Химера» постоянно дышала в спину, и менять в такое время главу было попросту глупо. Теперь же, после официальной помолвки, У-Сон принял решение, что Хосок в дальнейшем займет достойное место главы клана и займется другой публичной, законной деятельностью под руку со своим омегой. Великий несменяемый Черный Волк, которому шел уже шестой десяток, наконец-то оставил пост главы клана и отошел от текущих дел, заняв место консильери. Поэтому всё, что оставалось сделать, — это как следует отметить свадьбу пышным торжеством. Четыре дня у них ушло на то, чтобы подготовить церковь «Мировой Дом» для церемонии. На выбор нарядов ушло ещё два дня. Наконец, наряд омеги был выбран, и он был бесподобен. Примерно столько же дней потребовалось у них на рассылку приглашений. До свадьбы оставалось два дня. Костюм для Хосока и его братьев они купили за один день. Оставшийся день до торжества Чонин, Феликс и Сонджин провели в спа-салоне. А Хосок переехал на время подготовки к Чонгуку. Свадьба назначена на самый разгар дня, а перед ней должен состояться обряд венчания. В день торжества и еще на пару дней после него все члены клана, не привлеченные к охране молодоженов и их семьи, освобождены от работы и проводят это время по своему усмотрению. Вечер решили отметить в ресторане Black Swan с разнообразными угощениями, а для гостей приготовили сувениры из драгоценных металлов. Сегодня Волки ликуют. День радости и веселья. Сегодня праздник Дома Черного Волка: он справляет свадьбу своего сына, обручает альфу с омегой; с ним вожак Волков сегодня соединится навсегда. Утро в Чонгуковой квартире начинается с полупустой чашки на журнальном столике с кофе, с пепельницей, полной окурков, свидетельствующих о том, что Хосок нервничает перед тем, как сделать самый главный шаг в своей жизни. Чонгук любит старшего брата и, как может, всесторонне ему помогает, в том числе справиться с волнением. Уже как четвертый день Хосок ночует на отведенном для него диване. И все эти дни Чонгук допоздна говорит с ним на самые разные темы, поддерживает, советует и пьет алкоголь, углубляясь вместе с ним в детские воспоминания и ностальгию. О том, что им не хватает сейчас рядом очень близкого человека, оба стараются не говорить. Мин Юнги не объявлялся с той самой ночи в доках три дня назад. К двум часам братья выходят из квартиры, и Чонгук садится за руль автомобиля, выезжая на оживленную городскую трассу. Хосок, откинувшись на соседнем сиденье, полулежит и смотрит на проносящийся мимо город, освещенный раскалившимся солнцем. Прошлой ночью он немного освободился от груза сомнений, обнулившись, и сейчас мчится открываться навстречу новой жизни, новому циклу в своей биографии.***
До начала церемонии Чонин находится в отдельной комнате с отцом и лучшими друзьями — Феликсом и Хван Хёнджином, дружба с которым завязалась относительно недавно. Хёнджин тоже из влиятельной семьи и когда-то был лишь другом Феликса; именно он познакомил их несколько лет назад. Хосок тем временем находится в своей комнате с родителями и младшим братом. Священнослужитель церкви приходит к омеге, а затем к альфе, чтобы кратко объяснить ход церемонии и последовательность всех действий. Пока они готовятся, гости постепенно проходят в зал и рассаживаются на скамейки: приглашенные со стороны Янов — справа от прохода, а со стороны Чонов — слева. Первыми входят Сонджин с синей свечой и Феликс с красной — он берет на себя роль второго родителя, так как у Чонина нет папы. Цвета эти символизируют баланс и гармонию. Зажигая свечи на постаменте, они занимают места в первом ряду, создавая торжественную атмосферу. И вот, когда всё готово и внимание гостей приковано к центру зала, двери медленно открываются. Хосок делает первый шаг по проходу, уверенно и гордо, но с легкой дрожью в груди от волнения. Он останавливается на середине, чтобы осмотреть зал, и в этот момент за ним следует Чонин, которого сопровождает отец. В руках у него — уверенность и нежность одновременно, и как только отец передает омегу жениху, Хосок ловит его взгляд и в который раз осознает, насколько невероятно красив его возлюбленный. Солнечный свет, струящийся сквозь витражи, освещает лицо Чонина, и он снова влюбляется. Каждый раз, видя его, он испытывает то же трепетное чувство, которое сопровождало их с момента знакомства. Крошка Ян Чонин, которого он привык называть Йени, — самый прекрасный, словно розовый бутон, идеальный для него на всем свете. Он ни на кого не похож из омег, которых Хосок встречал прежде. Чонин смотрит на него чудесными лисьими глазками, словно у пустынной лисы, выглядывающей из-под копны нежно-золотистых кудряшек, точь-в-точь как у ангела. Его пристальный взгляд напоминает фенека: острый и внимательный, но стоит ему улыбнуться — глазки исчезают, а на щеках появляются ямочки, делая его невероятно милым. Кожа нежная, цвета лепестков чайной розы. И Хосок думает, как же ему повезло. И как он мог сомневаться еще пару часов назад? Он не понимает. Как мог усомниться в том, к чему шел всю свою осознанную жизнь? Как мог сомневаться в чувствах к самому желанному ему омеги на свете? Чонин протягивает к нему миниатюрные ручки, и Хоску хочется прижать его к груди. То, что омега выбрал именно его, каждый раз согревает сердце, бьющееся в бешеном ритме только рядом с ним. Хосок произносит его имя и чувствует, как тело наполняется теплом, а волчье сердце оказывается в руках этого маленького лисенка. Они неспешно идут к постаменту. Сначала новобрачные, у каждого из которых по два сопровождающих — у Чонина это Феликс и Хёджин, у Хосока — Чонгук и И-Чжон, занявший место, так и не появившегося Юнги, — подходят к противоположным концам праздничного постамента. Сопровождающие расстилают для них коврики и омывают им руки, символизируя очищение и начало новой жизни. Пара встает лицом друг к другу и кланяется: омега делает это дважды, альфа отвечает одним поклоном, затем они повторяют обряд еще раз. После этого оба опускаются на колени, и священнослужитель произносит молитву: — Небесный Отец, в своей бесконечной мудрости Ты задумал брак как союз, в котором две души становятся единым целым, отправляясь в жизненный путь вместе. Сегодня мы поднимаем эту новоиспеченную супружескую пару, вверяя их Твоей любящей заботе. Мы молимся, чтобы сила и стойкость стали краеугольным камнем их союза, когда они будут проходить неизбежные испытания супружеской жизни. Пусть их любовь станет свидетельством Твоего величия, зеркалом, отражающим Твою безусловную любовь. Направь их на пути праведности, чтобы любовь углублялась не только в привязанности, но и в искреннем стремлении служить и почитать друг друга, следуя Твоему примеру бескорыстной любви. Аминь. Приходит очередь венчающихся обменяться клятвами верности, переживая торжественный момент единства. Пара поднимается с колен и встает лицом к лицу. Глаза сияют, руки переплетены, скрепляя союз. Альфа и омега твердо и без колебаний желают принадлежать друг другу и только друг другу. — Я, Чон Хосок, вверяю тебе, Ян Чонин, часть своей души, свое сердце, свою кровь и плоть, свою жизнь и верность до последнего вздоха, — произносит Хосок, проговаривая каждое слово с полной отдачей. — Я принимаю твои дары. Отныне ты — мой предначертанный. Предательство твое будет равно моей смерти, а верность — моей наградой. С этого дня смерть не разлучит нас ни в этом, ни в том царстве. — Я, Ян Чонин, вверяю тебе, Чон Хосок, часть своей души — самые сокровенные мысли, чувства и воспоминания, бережно сохраненные мной в течение всех этих лет. Вверяю тебе своё сердце, свою кровь и плоть, свою жизнь и верность до последнего вздоха. — Я принимаю твои дары. Отныне ты — мой предначертанный. Предательство твое будет равно твоей смерти, а верность — моей наградой. С этого дня смерть не разлучит нас ни в этом, ни в том царстве. Каждое слово звучит ясно и твердо. Священник обвивает их запястья красной нитью в три витка, символизируя соединение двух душ. После слов клятв и напутствий молодожены скрепляют союз целомудренным поцелуем. Традиционные кольца они смогут надеть на пальцы друг друга во время праздничного ужина или в любое удобное время. Красную церемониальную нить супруги обязаны хранить до конца жизни как символ вечного единства. После официальной части наступает время застолья. Назначенное на семь часов вечера, гостей приглашают в ресторан, чтобы продолжить празднование этого важного события. Банкетный зал Black Swan выдержан преимущественно в черных тонах. Украшение зала ненавязчивое, но элегантное и благородное. Гости рассаживаются за круглыми столами по восемь–десять человек, что позволяет им свободно вставать, перемещаться по залу и танцполу. Благодаря грамотному размещению каждый имеет возможность видеть новобрачных из любой точки. В центре ресторана возвышается отдельный президиум для молодоженов и их семей, главный акцент всего зала. Он украшен бамбуком, сосной, свечами красного и синего оттенка, фигурками уток-мандаринок — символами долгой семейной жизни, богатства и счастья. На столе новобрачных особое место занимает сваренный целиком и нарядно украшенный петух — знак верности и плодовитости. Здесь же лежат каштаны как пожелание плодородия и финики как символ долголетия. Остальные столы накрыты привычными блюдами: лапша, рис, легкие бульоны, кимчи, жареное мясо, морепродукты и множество острых и пряных соусов. Когда гости устраиваются, первым слово берёт консильери. Однако никаких заумных речей У-Сон не произносит. Глава семейства Чон лишь рассказывает краткую историю становления старшего сына — историю, которую тот успешно пропускает мимо ушей, смущенными глазами оглядывая присутствующих вокруг себя. Завершив короткое выступление, он желает молодоженам здоровья и счастья, советует поддерживать друг друга в трудные моменты, отпускает пару безобидных шуток и, наконец, объявляет начало торжества. Праздник набирает ход, и Хосок, сидя рядом с Чонином, смотрит на гостей. Он отмечает, что все выглядят безмятежными и ни капли не осуждающими. Люди вокруг довольны, доброжелательны и учтивы — и с ним, и с его избранником. Он чувствует это по их ясным и открытым взглядам, устремлённым на их пару с искренним восхищением. Для нового главы клана это непривычно. Слишком часто на его пути встречались люди в масках — алчные, эгоистичные, с наигранными чувствами. А сейчас окружающие его люди дарят ему ещё большую уверенность в правильности сделанного выбора. Под звон бокалов и общий гул гости не замечают, как дверь зала приоткрывается. Никто не обращает внимания на вошедшего, пока тот не пробирается к своему месту и не плюхается на стул, словно растворяясь в шуме. Оглянувшись по сторонам, новоприбывший подмигивает Чонгуку, сидящему через место рядом с новобрачными, и ловит на себе заинтересованные взгляды всей семьи Чон, которая недоуменно переглядывается. Чонгук сидит неподвижно, видя перед собой лишь серую пелену и размытые очертания зала, завороженный потрясающим чувством близости Дракона. Рядом со скрежетом отодвигается стул. Молодой жених встает и подходит к опоздавшему со спины. Мин неуклюже оборачивается. Хосок засовывает руки в карманы и пристально, почти укоризненно смотрит на него. Они о чем-то говорят, но Чонгук ничего не слышит из-за гомона и музыки. Юнги виновато улыбается, беспомощно выставив обе руки ладонями вперед, будто оправдываясь. Потом всё же встает, берет бокал с шампанским и послушно идет к сцене. Решительно поднимается по ступеням, невольно осматривая гостей, хватает микрофон со стойки. Голоса и музыка стихает. — Хённим. Мне очень повезло с тобой. Во всех смыслах. Я всегда был один… Но ты появился в моей жизни. С тех пор, как я впервые пришел в ваш дом, ты подарил мне возможность стать не только другом, но и братом. Ты младше меня, и на момент нашего знакомства тебе было всего семь лет, но уже тогда ты казался взрослым и четко знающим свое предназначение. Возможно, поэтому я был требователен и строг к тебе больше чем к твоему брату. Я хочу, чтобы ты знал: я очень уважаю тебя и горжусь тобой. Даже в те моменты, когда твои опрометчивые решения сводят мое терпение на нет, — он колет взглядом Чонгука, так больно, будто в самую грудь, словно подзатыльник от строгого отца, — я всё равно уважаю и люблю тебя. Радуюсь твоим победам и огорчаюсь поражениям. Сколько ругаю тебя за необузданность, столько же восхищаюсь твоей стойкостью и непокорностью, которых так не хватает многим в наше время. Уверен: ты обязательно будешь хорошим и надежным мужем. Но больше всего я хочу, чтобы ты был счастливым. Чтобы ваши отношения всегда были наполнены доверием, взаимоуважением и теплотой. Чтобы твой супруг поддерживал тебя в любой ситуации и дарил тебе уверенность и чувство бесконечной любви. Не меньше… Ведь у тебя всегда была и есть любящая семья. Моя главная роль в твоей жизни — защитить и направить. Я надеюсь всегда быть для тебя не только другом, но и братом. Не сомневайся: я первый встану на защиту твоей семьи. Мое сердце и душа всегда открыты для тебя. За вас! Гости поднимают бокалы. Кто-то ударяет их друг о друга. Чонгук вздрагивает: каждый звук кажется ему таким громким, словно у самого уха, заглушая рык Дракона, который его Волк так отчетливо слышит. Через секунду Хосок вскакивает и выкрикивает: — Люблю тебя, брат! За столами вновь стоит громкий восторженный гул, состоящий из разговоров, тостов и поздравлений. За свадебным президиумом, где восседают только самые близкие члены семьи Чон, все как один поднимаются со своих мест и дружно аплодируют, пораженные речью сумрачного, вечно молчаливого и нелюдимого Мина. Юнги, спустившись со сцены, проходит между столами, кивком головы подавая знак следовать за ним. Музыка вновь разливается по всему залу. Хосок, приобняв супруга за плечо, тихо что-то говорит ему на ухо, а затем удаляется вместе с консильери, следуя за шпионом клана. — Где мы можем поговорить? — В голосе, как и во взгляде Юнги, такая серьезность, подобная той, которая бывает у людей, постоянно сосредоточенных и не знающих ничего кроме своего дела. — Пройдем в кабинет директора, думаю Юнхо не будет против, если мы тут похозяйничаем. Хосок первым входит в кабинет без стука, распахнув дверь. Где за столом, лениво раскинувшись в кресле, сидит лощеный темноволосый альфа, скорчившийся от удовольствия, а между ног у него виднеется светловолосая макушка какого-то омеги, моментально притихшего в этот момент. Альфа отпихивает от себя любовника, в волосы которого еще секунду назад была погружена его рука, и подрывается с места, попутно заправляет рубашку в штаны и застегивает ширинку. Хосок не решается переступить порог, брезгливо отшатываясь назад, а уголки его рта подрагивают в попытке сдержать смех. Слишком уж забавная смесь из шока и смущения, видит он на лице застуканного на горячем директора. А из-за стола выглядывает белобрысая головка с парой испуганных глаз. — Господин Чон! Чем могу быть полезен? — Съебались отсюда оба! — приказывает Хосок. Те не смеют ослушаться, упорно пряча лица от света, и поспешно удаляются, проскочив мимо расступившихся альф. Глава клана по-хозяйски указывает приближенным на диван, встает напротив, слегка присев на стол, дожидаясь, когда те устроятся поудобнее. Его глубокий, по-мальчишески дерзкий голос внезапно меняется на сугубо деловой: — Итак, я слушаю тебя, Шуга. — У меня новости из самой гущи событий, — отвечает Юнги, уставший, но явно довольный собой. — Надеюсь, хорошие? — Не буду ходить вокруг да около. — Расслабленно положив ногу на ногу и сцепив руки на коленях, Юнги продолжает: — Как вы знаете, я уже как год варюсь в одном котле с Ванами. — И… — перебивает его Хосок, пальцами нетерпеливо постукивая по столу. Видно, как он страстно желает вернуться к своему новоиспеченному супругу поскорее. — После того инцидента в ваших доках глава триады Ван был убит. — Черт! Такое событие, а мы даже не в курсе, — с довольной ухмылкой отзывается Хосок. У присутствующих вытягиваются лица от удивления, брови подпрыгивают. — Твоих рук дело? — спрашивает консильери, обращаясь к шпиону. — Новость пока закрытая, так сказать, для остального мира. — Недолгая пауза, тень ухмылки пробегает по лицу Шуги. — Ищут неизвестного омегу с запахом мандаринов и голубыми волосами. — Омега? — догадливо протягивает У-Сон, прищурив глаза, внимательно сканируя Юнги, отлично понимая его навыки маскировки и перевоплощения. — Сейчас во главе триады встал его сын, молодой альфа Ван Ибо. — Это хорошо или плохо? — спрашивает Хосок, вопросительно выгнув бровь. — Тут как посмотреть. С одной стороны — новая кровь. Долой чертовых старых педерастов с их вековыми устоями. С другой — парнишка слишком молод, ровесник нашего Чонгука. Амбициозен и решительно настроен показать, на что способен, с пунктиком на Чонов. — Когда официально объявят о новом главе триады, тебе, мой сын, следует пригласить его к себе на ужин в свой дом и лично поздравить с вступлением в права наследника, — наставительно добавляет У‑Сон, заметив на лице своего преемника озадаченность и растерянность. — Да, ты прав, отец, постараемся установить коннект с… — Ты обещал никаких деловых переговоров сегодня! Разговор прерывается появлением Чонина. Альфы едва успевают встать со своих мест и завершить неформальное совещание, как омега раскрасневшийся, необычайно взволнованный, при этом злой, врывается в кабинет директора. Открыв дверь с ноги и явно находясь в дурном настроении. Хосок бросает на вошедшего острый взгляд, в то же время режущий, как кинжал. В его глазах, когда он смотрит на супруга, какой-то фанатичный блеск, как у помешанного сумасшедшего. Такой, что даже у сидящих на диване мужчин по спине бегут целые табуны мурашек. Такой, что откровенно пугает. Двое альф уже готовятся наблюдать шумную ссору. Но вместо этого Хосок и Чонин молча стоят на расстоянии друг от друга посреди кабинета, где уже повисает удушающая атмосфера. Внезапное вторжение Чонина заставляет воздух в помещении накалиться так, что дыхание перехватывает. — Что ж, ладно. Идем, Август, здесь сейчас полетят шерсть и клубы пыли. Эти разборки уже нас не касаются. Альфы, понимающе переглянувшись, одновременно встают с дивана, уважительно кивнув хёниму, покидают кабинет.***
Хосок отрывается со своего места не спеша, делает шаг к супругу. Ступает мягко — как волк, загоняющий лисенка в угол. — Сколько раз тебе говорить? — грозно наступает он. Проводит по губам кончиком языка, и жест выходит откровенно развратным. — Сколько мне еще повторить? Через мгновение супруги уже стоят лицом к лицу, едва не касаясь друг друга. Несколько секунд, молча, они смотрят глаза в глаза. Хосок еще сильнее убеждается, что безумно любит своего фенека. Что именно этот омега — половина его сердца и души. Что никогда и ни на кого он его не променяет. Только его желает видеть каждый день, каждый час, каждую минуту. Возбужденный разум кипит от одного вида теперь уже законного супруга и омеги Черного Волка. Но, против воли внутреннего зверя, требующего взять свое, Хосок продолжает играть в свою игру. — Никогда не смей врываться и устраивать истерики, когда я решаю дела клана. Не смей раскрывать рот и повышать на меня голос при альфах клана. Иначе мне придется заткнуть твой миленький ротик. По телу омеги пробегают мурашки. Он интуитивно хочет спрятаться от альфы и его безумного взгляда. Обладатель этого взгляда — Чон Хосок, жестокий и способный убить, раздавить, уничтожить врага, даже не задумываясь и не сожалея. Глядя в зеркало души волка, омега не сомневается в правдивости сплетен. Но Чонин прекрасно знает: только он может сдерживать и подчинять зверя своего альфы, осознаёт, какую власть имеет над ним и как способен успокоить, обуздать излишнюю ярость вожака стаи. Поэтому смело включается в игру. — А ты не смей мне угрожать, долбаный Чон Хосок, — с придыханием шепчет Чонин в ухо супругу. Возвращает такой же взгляд, и на ярко-алых губах играет обольстительная улыбка. — Ты же знаешь, мой милый Хоуп: из нас двоих я — Власть. Он упирается ладонью в грудь альфы, пытаясь сохранить хоть какую-то дистанцию. Крепкие руки Хосока тут же обхватывают его за талию, но легким шлепком по ладони Чонин приказывает убрать кольцо рук, уже готовых сомкнуться за его спиной. — А-а... не трогать! — довольно мурлычет Чонин. Слух омеги задевает недовольное ворчание, слова которого трудно разобрать. Хосок нервно, возбужденно стягивает пиджак и отшвыривает его на диван. Улыбнувшись хищно, он демонстративно расстегивает несколько верхних пуговиц белоснежной рубашки. Лис ведь всё равно подпустил его слишком близко. Не дожидаясь, альфа резко притягивает супруга в свои объятия и впивается в губы поцелуем — тем, что не позволял себе целый день. В памяти вспыхивает досада на многочасовую церемонию и часы без его вкуса. Губы, приоткрывшиеся от возмущения, становятся добычей: язык прорывается внутрь, и поцелуй превращается в наказание за дерзость. Но неожиданно — и для самого Хосока — оборачивается наказанием для него самого. Он снова теряет здравомыслие, вместе с ним — всё, что делает его человеком. Мысли бегут прочь, оставляя одни лишь инстинкты. Губы омеги — нежные, сладкие, податливые. Жадные касания языком, мокрые следы на щеках и шее, сбившееся дыхание — и снова новые поцелуи. Омега прерывисто дышит, подставляя лицо, тело охватывает жар желания. Оба мгновенно вспыхивают и уже не могут остановиться. Хосок нагло хватается за упругие полушария его попки и с силой сжимает. Губы жадно скользят по скуле, по ложбинке тонкой шеи. Из груди Чонина срывается сладостный стон. Жаркое дыхание стремительно наполняет маленький кабинет. Тело омеги извивается, он нетерпеливо гладит крепкий живот и возбужденную выпуклость под белыми брюками свадебного наряда. Чуть задрав голову, Чонин прерывисто выдыхает и приоткрывает рот, его руки скользят по предплечью альфы. Альфа жарко вылизывает нежную шею своим горячим языком, грубо скользит ладонями по бедрам и бокам, властно сжимает ягодицы. Омега стонет, всё тело нареченного уже готово растечься лужицей под его ногами. Почувствовав, как ладонь пробирается к возбужденному омежьему естеству под ткань нижнего белья, Чонин распахивает глаза и тут же отталкивает его. И уже сам наступает. Хосок упирается в столешницу за спиной. Омега подходит вплотную и касается выпуклого бугорка на его брюках, погружая его словно в транс. Он ощущает, как под массирующими движениями супруга стремительно напрягается его орган и возбуждается еще сильнее. Пульс учащается. Тихонько простонав, он конвульсивно вздрагивает. Чужое дыхание прямо около его уха: неровное, сбитое. Постепенно становящееся еще громче. Чонин едва слышно скулит и чувственно выдыхает горячий воздух. Из собственной груди вырываются тихое рычание. Постепенно доходя до кондиции возбуждения, супруг начинает еще активнее массировать его налившийся член. Внезапно омега с поспешностью вырывает из его брюк тщательно заправленную рубашку и расстегивает ему ремень. И заставляет его поднять ее полы и сжать их в своей руке. Проскользнув вниз, Чонин утыкается лицом в его живот и покрывает торс быстрыми легкими поцелуями, прокладывая языком дорожку вниз. Что-то животное в моментально просыпается в омеге стягивая низ живота в напряженную пружину. Ладони скользят по мощной груди мужа. Он часто дышит, в то время как альфа уже превращается в один сплошной нерв. Хосок застывает, боясь спугнуть возлюбленного малейшим движением, зато волк внутри него становится послушным щенком, млеющим от прикосновений фенека. Чонин облизывает алые губы и, не сводя возбужденного взгляда с его напряженного члена, опускается перед ним на колени. Расстегивает ширинку. Проводит руками по его бедрам и ловкими пальцами вынимает из ставших в одночасье тесных брюк возбужденный орган: напряженный и горячий. Смотрит, словно изучая, крепко обхватывает стоящий колом пенис своей рукой и нежно целует крупную головку. Хосок чуть вздрагивает, ощутив горячее дыхание и сразу следом мягкие губы. Все сосредотачивается на одних только ощущениях — сладких, властных, испытывающих силу воли его зверя. Не остается ничего, кроме влажного и горячего рта и шустрого язычка омеги. Горячий язык и губы супруга смело пробуют его на вкус. Невозможно мучительно сладко так, что Хосок стоит, запрокинув голову к потолку, сжав пальцами край столешницы и стиснув зубы, отдается безумному и прекрасному наслаждению. Он закусывает губу, а потом широко раскрывает рот, громче дышит. И подается бедрами вперед, стараясь оказаться в горячем ротике глубже. Звенящая пустота комнаты заполняется его стонами. Причмокивающие звуки, мокрый рот и блондинистая голова супруга сводит с ума. Ни капли смущения в глазах Чонина. Омега едва слышно продолжает рычать и увлеченно скользит ртом по его жилистому члену и горячей головке. Спустившись к яичкам, он начинает нежно водить кончиком языка по его мошонке. Со всем энтузиазмом ласкает тонкую кожицу, мягко посасывает ее и медленно водит маленькими ручками по стояку. Член стремительно твердеет и становится красным от прилившей крови. Омега несколько раз раскрывает толстую головку и насколько позволяет его гортань, заглатывает напряженный орган. Вытащив возбужденную плоть изо рта, нежно скользит влажными губами по уздечке. Спускаясь к яичкам и проводит кончиком языка от основания до головки. Плавно двигает головой, челюсть омеги напряжена. И он все так же возбужденно рычит. Иногда переходя на прерывистые стоны, словно ощущая его желание. Каждое движение даже стоя на коленях у первого омеги величественное и полное роковой страсти. Его хочется брать ежесекундно, двадцать четыре часа в сутки. Семь дней в неделю. Трахать до звона в ушах. — Бесстыжий Лис. — Хрипит Хосок. Он хватает шелковистые светлые волосы в кулак и, не сдержавшись, утробно рычит. Направляет омегу так, как ему нравится, ускоряя темп. Супруг еще крепче обхватывает напряженный ствол и быстрее двигает головой. Мокрые губы скользят по возбужденной головке, доводя его до предела. Хосок ощущает, что его тело вот-вот взорвется. Член, твердый словно камень, пульсирует в горячем розовом ротике омеги, и ему нестерпимо сильно хочется большего — уложить лисенка на спину или нагнуть как суку и жестко его оттрахать. Чтобы он стонал под своим вожаком и кричал его имя, содрогаясь от сладкого оргазма. От таких фантазий его мозг будто пускает жидкий огонь по всему телу. Откинув голову, Хосок громко рычит. Сильная шея напрягается, сухожилия натягиваются, словно струны. Тело буквально на мгновение замирает. Он смотрит на нареченного. Омега, глядя ему прямо в глаза, продолжает делать минет. Старательно посасывает толстую головку. Алые губы и скулы ритмично шевелятся, совершая сосательные движения, громко причмокивая. Видно, как Чонин и сам тоже ощущает возбуждение. В лисьих глазах томная поволока. Черты лица становятся жестче, будто он испытывает боль от невозможности ощутить физическое прикосновение. Вся выдержка Хосока летит коту под хвост. Уже не в силах сдерживать страсть, он резко дергает омегу за подмышки и отталкивает от себя. Резко разворачивается — и всё, что лежит на столе, с грохотом летит на пол. Вернув внимание к новоиспеченному супругу, альфа обхватывает ладонями его упругие ягодицы, поднимает и сажает на столешницу. Сам, устроившись между стройных ног, упирается своей твердостью в пах омеги и валит его спиной на стол. Чонин выдыхает, охваченный сладкими спазмами, пронзающими хрупкое тело. — Трахни меня, как суку. — Жарко приказывает он, хищно улыбнувшись. У Хосока кружится голова от его голоса, а по телу пробегает горячая волна. Желание подавляет разум. Противиться власти омеги он не в силах. Руки спешно срывают белый костюм и штаны. Блузка мешает, скрывает тело и неимоверно раздражает, а еще нервирует самого Чонина, который никак не может дождаться, когда его разденут. В одно мгновение, перехватив полы белоснежной рубашки альфы, омега резко дергает ткань, и дождь из пуговиц рассыпается по полу, а следом летит и сама рубашка. — Блядь, I.N, что ты со мной делаешь? — рычит Хосок. Шаловливые пальцы уже изучают торс нареченного. Наконец расстегнув ряд крючков на блузке жениха, альфа позволяет изголодавшему зверю сорвать блузу и отшвырнуть ее в неизвестном направлении. Освобожденное тело омеги требует ласки, и Чонин льнет к его голому торсу, вдыхая аромат вереска. Теперь их разделяет только тонкое нижнее белье, которое мгновенно слетает следом. Хосок нависает над ним огромной скалой. А омега смотрит прямо в его лицо. Проводит пальцами по свежим шрамам, что тянутся не только на животе, но и на плечах, груди, немного на руках. С трепетной нежностью он скользит в густые черные волосы альфы. Хосок ловит его испуганный взгляд и ощущает легкий укол вины. Чонин умоляющим тоном произносит: — Пожалуйста, всегда возвращайся ко мне. — Лицо с четко очерченными скулами кажется таким тонким и нежным. Дымчато-карие глаза несколько секунд смотрят прямо в его душу, а голос постепенно становится требовательным: — А сейчас… вернись к тому, что начал. — Давай, как мы любим. — Хитро усмехнувшись, обнажая белизну зубов, произносит Хосок. — Мне нравится твое предложение. — Чонин довольно улыбается, так и оставаясь обнаженным на столе. Хосок подходит к дивану и поднимает свой пиджак. Сунув руку в карман, извлекает оттуда пакетик и шаветт.* Вернувшись к супругу, он спрашивает: — Ну что, любимый, ты готов? Раскрыв бритву, он медленно ведет кончиком лезвия по губам супруга, оставляя на коже холодный след. — Я весь в нетерпении, — почти с придыханием шепчет омега, не сводя взгляда. Хосок ухмыляется, наигранно встряхивает перед его лицом пакетик с порошкообразным содержимым. — Продегустируем новый вид дури. Называется «Поцелуй Дракона». Как раз его можно смешивать с чем угодно. Говорят, сам глава триады Ван активно использовал его в своих оргиях. — Ты первый. Сильные, но нежные руки альфы проводят по шее Чонина. Острое лезвие проскальзывает по его груди, обводит соски, которые тут же напрягаются и теперь торчат прямо перед острием. Прохладный металл продолжает спускаться к животу. Омега дрожит от желания и страха. Муж целует его грудь, прикусывает темные бусинки, дует на них, а потом оставляет влажную дорожку губами и языком ниже, ниже… Пощекотав впалый живот, Хосок спускается к выступающим тазовым косточкам, кусает каждую с яростной жадностью и вдруг резко делает неглубокий надрез чуть выше лобка. Красная капля мгновенно набухает, и кровь, пульсируя, стекает наружу. Хосок следит за этим с болезненным восторгом. Белый порошок ложится на рану, и Чонин тут же шипит — от боли, от жара, от сладостного безумия. Резкий, кислый запах ударяет в нос, кружит голову. Вкус металла и химии смешивается в воздухе, и у обоих захватывает дыхание. Волк внутри Хосока рычит, довольный. Альфа наклоняется и слизывает кроваво-белую смесь с живота супруга, ощущая на языке горьковатое жжение. Но этого мало. Вновь взяв шаветт, он медлит лишь секунду — и аккуратно проводит лезвием по собственному запястью. Из тонкого пореза сразу выступает темная полоса крови. На нее ложится щепоть «Поцелуя Дракона» — и жидкость бурлит, едва касаясь кожи. Хосок приподнимает голову Чонина, прижимая свое запястье к его губам. Омега сначала вздрагивает, но затем жадно впивается в кровоточащую рану. Его язык жадно слизывает порошок и теплую кровь, оставляя ожог внутри рта. Он пьет, словно обезумевший, и альфа с трудом удерживает его, отдергивая руку только тогда, когда тот почти рвет его кожу зубами. Хосок резко разворачивает супруга и прижимает к столу, вдавливая в спину так, что Чонин с глухим стоном ложится животом на холодную поверхность. — Раздвинь ноги, — командует он. Чонин повинуется, разведя ноги в стороны. Ему нечего стесняться, особенно после того, как они отведали какой-то дури и сейчас он находится в перевозбужденном состоянии, желая большего. Муж склоняется к его бедрам и целует его ягодицы. Неожиданно делает надрез на одной из них и повторяет ритуал. Вздрогнув, Чонин шипит от такой ласки и хватается пальцами за край столешницы. Тем временем альфа широко разводит его половинки и лижет у самого входа. — Охуенно… Меня кроет, — он стонет и весь дрожит. Гибкий и сильный язык мужа проскальзывает по пульсирующему колечку мышц. — Черт! — кричит Чонин, не сдерживая своих чувств. Хосок останавливается, глядя на бьющееся в возбуждении тело супруга, и довольно ухмыляется. Коснувшись пальцами лезвия, он сжимает руку в кулак и режет ладонь. Кровь ручьем струится по предплечью, поблескивая в полутьме — горячая, медленно остывающая. Он сыпет порошок на свежий порез. Резко дернув его на себя, зажимает рот окровавленной рукой. Чувствует, как Чонин, обводя языком поврежденную кожу, начинает высасывать кровь, шумно дыша носом. Хосок прикрывает глаза, когда острые зубы впиваются в его плоть. Кровь гонит по венам через рану, и голова восхитительно кружится. Мысли путаются. Ноющая боль уходит так же внезапно, как и возникает. Словно горячий огонь просачивается сквозь кожу, вплетаясь в каждую клетку, между атомами тела. Как яд, он отнимает остатки контроля над телом и разумом. Теплый свет кабинета бьет в глаза, кожа горит, и Хосоку кажется, будто его заперли внутри собственного тела. Волк внутри бушует и неистовствует. — Вот это приход... — пораженно шепчет он. Вены будто вздуваются, живот сводит судорогой, мышцы напрягаются и дрожат, а под кожей растекается магма. Слух внезапно обретает неведомую чуткость. Зрение обостряется: всё вокруг становится резким, почти болезненно выразительным. Ноздри вздрагивают: запахи ударяют в нос. Резкие — репейник, табак, лакированное дерево, морской бриз. Сладкий — яблочный. Родной — вереск. И наконец — его любимый грейпфрут. — Тебе нравится? — голос Хосока низкий, с хищной хрипотцой. — Очень... — Чонин отвечает прерывисто, дрожа от накрывшей волной. — Я чувствую твою силу в себе. Хосок наклоняется ближе, его губы едва касаются уха омеги. — А я слышу, как течет кровь в твоих венах. — Натяни меня как следует. — Нагнись. — Хосок давит на его плечи, и омега покорно ложится. Без предупреждения он снова вторгается языком между его упругих ягодиц. От невозможных ощущений глаза Чонина широко распахиваются, а из легких вырывается крик. Он сильно выгибает спину. По телу пробегает волна, чтобы дать дорогу огню, растекающемуся по венам и сосудам. Ласка мужа настолько сладкая, насколько и мучительная. Что он стонет уже в голос, забыв про какое-либо стеснение, и сильнее цепляется в стол под собой, потому что ловит нереальное наслаждение, перемешанное с невыносимой сладкой болью. Хосок крепче сжимает напряженные бедра супруга, придвигается еще теснее, продолжая вылизывать сочащуюся смазкой мышцу. — Пожалуйста… — хрипит тот. — Прошу. Но он словно не слышит его и продолжает наслаждаться своим занятием. Глаза закрыты, а из груди доносится удовлетворенное рычание волка. Он доводит лиса до исступления и острых ощущений. Второй рукой сжимая его розовый член. Водит по ягодицам, сжимая их. Чонин уже готов взорваться. Его ноги и руки бьются как в припадочных конвульсиях. — Ты такой вкусный, мой крошка Йени. — Прохрипев возбужденно, Хосок снова нависает над спиной супруга. Обвивает его шею предплечьем. — И сейчас я буду тебя трахать. — Жестко ухмыляется он, вторгаясь внутрь омеги тремя пальцами, и начинает ритмичными поступательными движениями трахать пульсирующее нутро, постепенно увеличивая скорость. Тело Чонина переполнено истомой, и кажется, будто он сейчас истает, как льдинка, и вот-вот превратится в лужицу. Даже стонать нет сил. Внутри всё пульсирует, и сердце готово вырваться из груди. Муж впивается в кожу тонкой шеи, поджигая ее. Он трясется, задыхается, извивается. Из-под Черного Волка не вырваться. Ноги дрожат, отказываясь его держать, а глаза закатываются. Пальцы альфы двигаются быстрее, алые губы распахиваются, когда каждая мышца натягивается, сдаваясь всепоглощающему наслаждению. Он уже не властен над собой. С собственным телом ничего поделать не может. Оргазм нарастает, распирая изнутри и причиняя невыносимое желание получить освобождение от этого жара внутри. И вдруг Хосок отступает, бросая его на самом краю. — Какого хуя? — Недоумевает Чонин. — Почему ты остановился? — Я должен тебя наказать тебя, мой крошка Йени. — Хосок сильнее давит на спину, и он впечатывается щекой в поверхность стола. — Ты посмел повысить на меня голос и сорвать совещание. — Что, блядь? — Успевает только возмутиться омега, как муж резко входит твердым как кол членом в его сочащееся смазкой нутро. Хосок проникает внутрь на половину и со стоном произносит: — Какой же ты горячий. — Не колеблясь проталкивается дальше. Несмотря на то, что омега влажный и уже готовый его принять, член его всё равно очень большой. Войдя до самого основания, он от удовольствия взвывает. — Блядь, Йени! Я готов кончить только от того, как у тебя там узко и горячо. — Разорви меня. — Чонин уже сам насаживается, продолжает шипеть и противоречить себе же. — Блядь, всё никак не привыкну к твоему размеру. Пожалуйста, не спеши. Мне больно. Альфа замирает, весь дрожит, едва сдерживаясь. Чуть качнувшись, он вытаскивает напряженный орган, а потом возвращает, а влажное нутро омеги вбирает его в себя. Он тяжело дышит, с силой сжимая упругие ягодицы супруга. Раскачивается туда-сюда, и с каждым разом Чонин принимает его легче, подстраиваясь под его размеры, и уже сам получает максимум удовольствия. — Хороший мальчик, — стонет Хосок и резко входит до самого узла. Чонин лишь громче прежнего рычит. Он медленно выходит, а потом снова резко входит ещё глубже. Толчки становятся резче и быстрее. — В тебе так узко! — Гортано храпит он, с невероятной скоростью работая бедрами. Остервенелыми толчками доводя супруга до пика. — С тобой каждый раз как первый. Будто девственника трахать. — Ещё! — Кричит Чонин, срывая голос. Снова ощущая невозможный огонь, который разливается по его телу, вызывая и боль, и наслаждение. Соединившись, они растворяются друг в друге. Кажется, ничего, кроме их всепоглощающей страсти, не существует. Мир взрывается на тысячи ослепительных осколков, вселенная разверзается их криками. Души устремляются к звездам, а тела, тяжело дыша, захлебываются экстазом. — Да, сука! — Хосок срывается следом за супругом, голос его ломается на крике. — Блядь, I.N! Ты мой бог! С трудом переводя дыхание, он обессиленно обрушивается на омегу, прижимаясь щекой к его вспотевшей спине. В этом усталом упоении хочется остаться навсегда: просто лежать, дышать в унисон, утонуть в чужом тепле. Но долг зовет — мир не ждет. Чонин, помня об этом, пробует пошевелиться, хочет встать, стряхнуть с себя сладостную послеоргазменную негу. Но Хосок властно подминает его, не позволяя подняться. — Люблю тебя... до самых звезд и обратно. До самых далеких планет и обратно, — Чонин шепчет, и голос его крепнет, становясь всё более страстным. — И я тебя... до самого начала времен и обратно. До самых глубин моей души и обратно, — Хосок отвечает, глаза его горят обещанием и нежностью. — Мы вместе навсегда, Хоуп. В этой жизни и в следующей. В этом мире и за его пределами, — Чонин заканчивает, а Хосок сжимает его в объятиях, будто клянется уже телом. — Да, Йени... вместе. Всегда. — Он утыкается лбом в его лопатку, слова звучат глухо, но с безусловной верой. Омега уже тянется за своим нижним бельем. — Нам нужно возвращаться к гостям. А ты до сих пор во мне… — Я не хочу, — выдыхает Хосок, еще раз прижимая Чонина к себе. Некоторое время они просто лежат в объятиях, позволяя минуте растянуться. Но Чонин, несмотря на нежелание разрывать близость, всё же осторожно выбирается из его объятий. Он находит свою блузку, попутно поднимая с пола белую рубашку мужа и кидает ее Хосоку. Только он собирается что-то сказать, как дверь кабинета резко распахивается. На пороге появляется чужой альфа, и Чонин мгновенно теряется, спеша прикрыть оголенный торс — никто, кроме Хосока, никогда не видел его обнаженным — и теперь в эту интимность ворвался чужой. Незнакомый альфа застывает на пороге, глаза его округляются, дыхание сбивается. Он смущенно крякает, откашливается, будто пытается вернуть себе голос. — Простите… господин Чон, — наконец выдавливает он, но его взгляд всё еще прикован к сцене, которую он видеть не должен был. Глаза вошедшего альфы расширяются, а лицо бледнеет. Бедняга совершенно не понимает, что ему делать. Омега открывает рот, возмущенно ловит воздух, пытаясь что-то сказать. Он спешит натянуть блузку, но путается в рукавах и к своему ужасу обнаруживает, что два крючка в середине оторваны. Чонин ловит на себе взгляд незнакомца и ощущает, как неловкость и смущение множатся. Сердце бьется сильнее, лицо заливается краской, руки дрожат. Вторженец, схватившись за ручку, уже собирается уходить. Хосок наблюдает за всем этим, растирает шею, и этот жест невольно привлекает внимание директора на мускулистую грудь главы клана в расстегнутой рубашке. — Стоять! — властно приказывает Хосок. Альфа подчиняется, раздавленный аурой вожака стаи. — Подойди. Директор, словно во сне, на подгибающихся коленях проходит в кабинет и встает в нескольких шагах от главы клана. Переступив порог, он натыкается на холодный, суровый взгляд Черного Волка. Хосок смотрит пристально, в упор и недобро. Директор Black Swan слышал о нем многое, но не ожидал столкнуться лицом к лицу с «героем» всех этих слухов и сплетен, особенно когда вожак стаи выглядит так устрашающе, как хищник перед добычей. — Простите, господин Чон. Я не знал, что вы всё еще здесь. Хосок снимает рубашку, откидывает ее в сторону и садится на край стола. Директор крепче цепляется за свое запястье, опасаясь нападения доминантного альфы, но Чон лишь вонзает в него леденящий взгляд, препарирующий, кажется, до самых костей — до самой грудной клетки, где уже трясется его испуганный зверь. Жуткие глаза. Ужасающей силы взгляд: враждебный, ледяной, презрительный. Некоторое время Чон продолжает молча смотреть на него, не поднимаясь с места. А затем, наконец, произносит: — Ты видел моего омегу без рубашки, — говорит таким голосом, что кажется, можно плавить сталь. По тону его голоса сразу видно, что он — абсолютный властелин своего омеги. — Простите, господин, я растерялся. Я не знал, как мне реагировать! — испуганно отвечает он, бросив мимолетный взгляд на первого омегу клана Чон, робко и неуверенно, как вор, пойманный с поличным. — Ты должен опускать глаза в присутствии омеги Черного Волка. — Да, господин, конечно… Простите, простите. — Дорогой, что ты делаешь с теми, кто смеет даже бросить взгляд на то, что принадлежит тебе? — слышится со стороны саркастический голос супруга главы клана. Глаза блондина темнеют до глубокой черноты, и непонятно, чего в них больше: ярости, жажды крови или глубоко спрятанной издевки. В глазах прелестного создания — бездна и пламя. Безумие, то же, что и у волка. — Я лишаю их зрения. — Нет, господин, прошу вас! У меня двое детей и беременный супруг. Прошу, смилуйтесь! — Однако это не помешало тебе засунуть свой член в глотку того яблочного омеги. — Смилуйтесь, господин. Я ведь ничего не успел заметить. — Неужели? А мне показалось, ты одним только взглядом поимел меня во всех мыслимых и немыслимых позах, — издевается Чонин, вскинув одну бровь. — Нет, нет. — Ты хочешь сказать, что не представлял моего омегу у себя между ног? — Нет, господин. — Почему же? Ты, по-видимому, считаешь, что мой супруг недостаточно сексуален и красив? Совершенно растерянный вопросом, директор мнется, не представляя, какой из вариантов ответа может помочь ему избежать наказания, и говорит то, что первое приходит на ум: — Что вы, господин. Ваш супруг подобен ангелу. Хосок наклоняется чуть вперед, пальцы касаются стола, взгляд сверкает ледяной сталью. С каждым его движением директор ощущает вес власти, словно тяжесть Черного Волка давит прямо на спину и грудь. — Да-а... — довольно тянет Хосок и подходит к нему так близко, что директору приходится слегка отступить. Чона словно забавляет его страх, и он, ухмыльнувшись, добавляет: — Возможно, мой супруг и выглядит как ангел, но не смей даже на секунду допустить мысль, что он ангел по существу. — Прошу, господин Чон... — истерично шепчет альфа. — А сейчас снимай рубашку, — грозно произносит глава клана, посылая в его сторону холодный убийственный взгляд, означающий, что он не потерпит возражений. — Нет, пожалуйста... — трясущимися руками директор снимает пиджак и кое-как расстегивает пуговицы рубашки. Горло сдавливает, так, словно чья-то невидимая рука стальными холодными пальцами сжимает его. Молодожены явно не спешат, наслаждаются страхом загнанного зверька и сами сейчас напоминают двух хищников. Директор судорожно стягивает пиджак. Пуговицы не поддаются — пальцы дрожат, путаются. Каждая секунда тянется мучительно долго. Чон не двигается. Только следит. Воздух в кабинете становится гуще, плотнее, как вязкая тьма, давящая на грудь. Первая пуговица. Вторая. Третья. С каждой — будто с тела сдирают слой защиты. — Пожалуйста… умоляю… — сбивчиво лепечет альфа, стягивая с себя рубашку, как кожу. Он ощущает, как чужой хищный взгляд раздевает его быстрее, чем собственные руки. — Давай сюда, — приказывает Чон, протягивая руку и требуя злосчастный предмет гардероба. Директор дрожащими пальцами отдает рубашку. Чон медленно надевает ее на себя — ткань ложится на широкие плечи так естественно, словно всегда принадлежала ему. В этот миг альфа ощущает себя окончательно раздетым — лишенным не только одежды, но и остатка силы, мужества, достоинства. Буквально через несколько минут из кабинета выходят супруги, умудрившиеся за столь короткое время привести себя в порядок. Хосок, взяв руку Чонина, решительным жестом кладет ее на свой локоть, и они возвращаются в банкетный зал. Мировой Дом* — место, в котором жили первые люди до изгнания на землю и лишения бессмертия. (Религия в Омегаверс) Шаветт* — бритва со сменными лезвиями, аналогичная по форме опасной бритве.***
Вдалеке остались крики и гул свадебного празднества, вдалеке остались взрывы фейерверков. Ночь всё плотнее опускалась на землю, укутывала и успокаивала. Темнота уже заглядывала в окна, когда семья и самые близкие к молодоженам решили продолжить торжество в тесном кругу, покинув ресторан Black Swan и переместившись в особняк Чон. Молодожены же ушли раньше других. Их кортеж с охраной, с Хосоком и Чонином, стремительно растворился в ночи. Им предстоял путь к докам, а затем — на яхте — новое путешествие: к уединенному острову, где их ждала вилла в тропическом стиле. Там, вдали от забот, они проведут три дня, погружаясь друг в друга и ловя каждое мгновение счастья. Позже Чонин вместе с друзьями отправится в небольшое путешествие по Европе — подарок Хосока. Для главы клана это станет лишь коротким вздохом покоя, ведь дела не отпускают его ни на миг. Он понимает, что клан ждет его возвращения, и это знание давит на него тяжелым грузом. Но Хосок верит, что эти три дня станут их тихой гаванью, островом света посреди бесконечных забот, где они смогут быть только друг для друга. Юнги — из тех редких и странных людей, которые нигде не могут найти себе места. В нем слишком много дракона, чтобы слиться с волками, и слишком много волка, чтобы жить среди овец. Он слишком дик, чтобы его приручили, и слишком приручен, чтобы раствориться в тенях. И оттого в нем живет покой мертвеца. Ему бы хотелось остаться только с семьей, но те, кто весело болтает в гостиной — родственники и друзья семей Чон и Ян — не оставляют ему выбора. Проскользнув невидимкой на место, он садится только рядом с хорошо знакомыми людьми, уткнувшись взглядом в бокал. Обычная жизнь его не радует — скорее выводит из себя. Иногда он прячется в хозяйственной каморке и читает надписи на бутылках с дезинфекцией — лишь бы отвлечься от эмоций, которые, как ему кажется, разрушают его изнутри. Иногда он мечтает быть таким, как все остальные, чувствовать больше, подчиняться правилам без лишних раздумий, не бояться малознакомых людей, слепо уважать их, и, может быть, перестать видеть сны и сталкиваться с чужими, опасными омегами. Тишина наконец наступила, но облегчения не принесла. Настроение на нуле, и выходить из столовой, где он уже час, совсем не хочется. Последние слова Чонгука, несколько дней назад произнесенные в доках, звучат у него в голове, словно заезженная пластинка: «И когда он решил, что стал взрослым!» Юнги мысленно отчитывает младшего брата и даже не хочет выходить в гостиную, чтобы лишний раз не встречаться с ним взглядом. Он понимает, что не сможет всё время прятаться в комнатах дома, но сейчас это жизненно необходимо. Он бы, наверное, и вовсе ушел в затворники, если бы не воспоминание о том британце, который держал Чонгука на прицеле. Чуть больше полугода назад Юнги исполнилось двадцать девять лет. Он всё так же остается красивым, но в данный момент тонкие черты лица приобрели неестественную жесткую форму. Никто из близких не узнал бы в нем того самого Юнги, что всегда был душой их маленькой семьи или компании: умел играть на гитаре, мог рассказать интересную историю или философский опус так, что становилось понятно любому — независимо от настроения и уровня интеллекта. Потому что с ними он другой. Его опущенные плечи, медленно перебирающие кончик пиджака музыкальные пальчики, безжизненный взгляд говорят о полном отсутствии интереса к реальной суматохе праздника. Разум пытается решить задачу, которая чужда и противна его натуре. Слишком много народу — незнакомцев, тех, кто не является его семьей. Легкий жар пытается украсить его лицо румянцем, но его нежные и легкие щупальца не прибавляют бледному лицу никаких красок. Его обычный «кошачий» взгляд теряет свою соблазнительность и блуждает по лицам гостей вечера. Холодный и потерянный — таким его не видел Чонгук уже давно. Юнги продолжает осматриваться по сторонам. Очевидно, Старшему не хочется, да и он не может не заметить любопытных и удивленных взоров, направленных на него. Уже длительное время у Юнги не возникает желания покурить, но сейчас организм требует легкой табачной дымки. Единственное сильное желание, которое он ощущает каждой клеточкой, — вдохнуть никотиновую струю. Ему кажется, что именно сейчас его мозг хочет ощутить этот вредный туман, в который он с наслаждением погружается после длительного перерыва. Он выходит на террасу сада. Тихо, будто крадется, и золотистые лепестки кленов осыпаются ему на плечи, словно приветствие осени. Воздух пахнет сырой листвой и камнем. Подойдя к мраморным парапетам, он замирает, вглядываясь в раскинувшийся внизу мир. Там, на уровне его взгляда, тонкой струей срывается вниз искусственный водопад, вливаясь в гладь маленького озерца. В тенях за ним прячутся деревья, настороженные, будто живые. «Неужели придется сидеть до самого утра?» — мелькает мысль. Он рвет защитную ленту на пачке и, только с третьей попытки добившись искры, поджигает сигарету. Тонкое пламя охватывает ее, и первая затяжка обжигает горло. Вторая, третья… Теперь можно остановиться, прислушаться к этому, будто давно забытому привкусу. Глупое решение, он знает это, но в эту минуту ни сил, ни желания искать иной выход у него нет. Да и времени на лишние раздумья не хочется тратить. Мысли постепенно выстраиваются в линию — из хаоса, из растерянности и немоты. «Можно простоять здесь, пока все не разойдутся. Но… люди ведь не отличаются пунктуальностью, не знают меры в гостеприимстве», — он бросает взгляд на тлеющий огонек. — «Я могу тянуть время искусственно. Но что это изменит? Десять, пятнадцать минут… разве они спасут меня от назойливого разговора? Разве мир за это время успеет измениться?» Минуты тянутся. Почти докуренная сигарета летит в урну. Он принимает решение мгновенно. Выпрямив плечи и мельком взглянув на часы, вытаскивает руку из кармана и закуривает вторую. — Разве ты не знаешь, что курить вредно? — раздается за спиной голос с ироничными нотками, заставляя Юнги обернуться. Он отвечает не сразу. Задумавшись и бросив взгляд в сторону окон, произносит: — Мне не хватает силы воли. — И снова смотрит на нарушившего его уединение омегу долгим взглядом. — Привет, Ликс. Затушив сигарету о специальную урну для курящих, Юнги берет бокал с балюстрады* и на какие-то доли секунды замирает перед тем, как поднять взгляд, будто набираясь уверенности. И встречается с пленительно-голубыми глазами, невольно отвечая улыбкой, только вот в глазах Феликса замечает скрытые отголоски грусти. Юнги продолжает всматриваться в друга из юности, совсем забыв о приличиях, поэтому омега решает заговорить первым: — Что-то не так? — и, ничего не говоря больше, улыбается теплой улыбкой. Что-то в альфе завораживает, и это, на удивление, не голос. Что-то другое, неуловимое для простого взгляда. Уже через несколько секунд Феликс, опомнившись, говорит: — Привет, Август. Для него он всегда остается только Августом — это имя крепко врезалось в память еще с юности, и даже теперь, спустя годы, он не думает о том, что за ним может скрываться другое. Юнги снова пристально смотрит на него, и Феликс чувствует, что смущается под этим неожиданным, откровенным взглядом. Он машинально переступает с ноги на ногу, чуть сильнее сжимая букет, словно тот способен укрыть его от пристального внимания. Так давно на него не смотрел даже жених. Этот взгляд проникает до самого основания позвоночника, оставляя новое, радостное беспокойство. Чтобы скрыть смущение, омега гордо показывает букет молодоженов: — Взгляни на мою добычу! Смог поймать, хотя, казалось бы, с моим ростом… — усмехается он. — Да, роскошный букет, — отвечает Юнги напряженным голосом и смотрит поверх букета ему в глаза. Омега всё больше смущается от этого настойчивого, чуть ли не назойливого внимания, хотя признаться — оно льстит ему. — Пусть ты и не вырос за эти годы, но определенно стал еще красивее. Казалось бы, комплименты Август редко кому-либо говорил, а между тем в каждом его слове звучит что-то лестное для него. Омега, весь в белом… Юнги почему-то испытывает желание отвести глаза: ему редко приходится видеть у взрослого человека такой простодушный, беззащитно открытый взгляд. Узкое милое личико в россыпи золотых веснушек; белокурые волосы — часть собрана на затылке в узел, остальные струятся по плечам, подхваченные осенним ветром; трогательные ямочки в уголках губ, когда он улыбается. — Столько лет прошло… — с ностальгическим вздохом произносит омега, не требуя продолжения, просто вспоминая их юность. — Ты тогда так внезапно исчез… — легкая полуулыбка касается его лица. — Ты не знаешь… да и никто не знает… но я проплакал тогда целую неделю. — Прости, что не попрощался, — мягко говорит Юнги. — Я понимаю, что ты чувствовал… И как ни странно, но моя беззаботная жизнь закончилась с нашего первого и последнего поцелуя. Его взгляд задерживается на губах Феликса, будто возвращая обоих туда — в тот вечер, где всё началось и закончилось. И только потом он прячет свое признание в глотке вина. Феликс смотрит на него и понимает: годы не стерли, а лишь усилили то обаяние, перед которым невозможно устоять. Взгляд Августа — глубокий, уверенный, словно несущий ответы на вопросы, о которых Феликс боялся думать. В этой проницательности чувствуется сила и внутренняя гармония, и всё же ее смягчает едва заметная, теплая улыбка, словно созданная, чтобы разрушать стены и дарить доверие. Его облик, безупречно собранный до мелочей — костюм, сидящий как влитой, волосы, уложенные с легкой небрежностью, — не кричит о высокомерии, а говорит о внутреннем достоинстве. Забота о себе у Августа никогда не была игрой на публику: это уважение, которое он излучает в равной мере — и к себе, и к тем, кто рядом. Феликс помнит это с юности: Августу не нужно много слов, чтобы понять его. Он замечает малейшие изменения в тоне, во взгляде, даже в том, как тот вздыхает. Иногда кажется, будто альфа читает его желания и тревоги ещё до того, как они успевают проявиться. Когда он слушает — это не просто молчание ради вежливости. Он умеет быть внутри разговора, внимательный до мелочей, искренне интересующийся. В подростковые годы это одновременно пугало и восхищало Феликса. И сейчас, спустя годы, ничего не изменилось: взгляд по-прежнему дает ощущение, что его слышат по-настоящему. Август снова смотрит на него так, будто читает открытую книгу. И всё же пока не спешит переворачивать страницу. Феликс ретроспективно возвращается в тот день — конец февраля, четырнадцать лет назад. Тогда Август с братом тайком пробрался через сад к его спальне. Они были подростками, и подобные безрассудства будоражили их кровь. Омегам казалось невероятно романтичным иметь таких дерзких ухажеров. Феликс тогда гордо «вилял хвостом», жадно ловя внимание Августа, стараясь смеяться звонче и быть заметнее. Теперь же, спустя годы, огоньки теплых чувств к нему всё еще живут в сердце, и только сейчас он понимает, как глупо вел себя в ту зиму. Август сразу располагает Феликса к себе, и, поскольку они уже давно знакомы, общение с альфой нравится ему всё больше. У них обнаруживаются общие друзья, они вспоминают тех, кто тогда ходил на вечеринки параллельно с ними, и смеются над приключениями «сладкой четверки», которые занимают большую часть их разговора. Омега расстегивает брошь на галстуке-жабо своей блузки, но, собираясь снять ее, передумывает — Август бросает на него заинтересованный взгляд. Белые лакированные туфли на стройных ногах, затянутых в тонкие брюки, невольно приковывают блуждающий взгляд молодого альфы. Поднимаясь выше, он с интересом разглядывает перемены, произошедшие в когда-то таком дорогом ему теле. Это уже не та тоненькая омежья фигура, которую он помнит, а взрослый омега с округлыми бедрами, покатыми плечами и стройной талией. На нём лёгкая белая блузка и приталенный белый пиджак — классика, которая никогда не теряет актуальности. Белокурые длинные волосы, спадающие на плечи, соблазнительно открывают беззащитную шею. Многое изменилось за эти годы, но неизменной остаётся любовь Феликса к белому цвету и тонкому аромату духов с нотками зеленого чая. Омега стоит, упершись руками в резную балюстраду террасы, спиной к нему, что позволяет Юнги без тени смущения ловить глазами все произошедшие изменения. Одинокий силуэт омеги, освещаемый льющимся из панорамных окон мягким светом, так четко вырисовывается на фоне темноты полукруглой террасы, что от него трудно оторвать взгляд. Юнги стоит в тени, слегка привалившись к колонне, ощущая давно забытое чувство мальчишеского волнения. Омега молчит, жадно вдыхая свежий осенний воздух и наблюдая за яркими огнями гирлянд в саду. Юнги, в свою очередь, не может не залюбоваться красотой его силуэта на фоне ночного пейзажа. На секунду голова Феликса поворачивается — он явно замечает взгляд, но молчания не нарушает. Пару минут они стоят, погруженные каждый в свои мысли. Тишину нарушают лишь доносящиеся из дома звуки веселья: звон бокалов, заливистый смех, тонкие голоса вперемешку с басовитым, громкая музыка. Юнги замечает легкую дрожь озябшего омеги, беззвучно подходит и накидывает на его плечи свой серый пиджак. — Чтобы не заболел потом, — тихо говорит он, остановившись рядом. Феликс чувствует, как его окутывает тепло чужого тела, всё еще скрытое под плотной тканью. Запах хорошо знакомого морского бриза напоминает самые приятные моменты из прошлого, заставляя сердце сжиматься от ностальгии. — Столько лет прошло, а ничего не изменилось, — с ноткой сожаления произносит омега. — Ты изменился. — Хочешь сказать — постарел? — усмехается Феликс. — Нет, ты стал еще более… — Юнги запинается, не находя нужного слова. Попытка альфы сделать комплимент, такая привычная в его молодости, мгновенно узнается. Ощущение близости словно переносит его на много лет назад, в юность, возвращая задорный блеск в глаза, легкое ощущение бабочек в животе и волнительное сердцебиение. — Не старайся, Август, — мягко улыбается омега. — Тебе никогда не давались комплименты. — Если честно, я рад тебя видеть, — искренне признается Юнги. — Я тоже… Мне было приятно вспомнить юность. — И мне. Я правда жалею… — начинает альфа, но обрывается, когда их головы резко оборачиваются на холодный, властный тон, смутно знакомый Юнги. Пелена, окутывавшая друзей прошлого, рассеивается, с легким привкусом горечи возвращая их в настоящее. В дверном проеме появляется среднерослый альфа, приковывая внимание стоящих на балконе. В нем есть что-то от старых кинозвезд: мерцающие темные глаза, напоминающие взгляд большой хищной кошки, и идеально уложенная прядь волос, падающая на лицо. Он неторопливо движется в монохромном полосатом костюме от известного бренда, завораживая. Строгий наряд придаёт ему воинственности и выглядит невероятно уместно в этот момент. Твердой походкой он подходит к ним, яростно сжимая в руке наполненный бокал. Юнги весь подбирается, чувствуя, как остов его тела наполняется электрическим напряжением. Альфы молчат, и молчат так, что даже крик матом не произвел бы больший эффект. Чтобы не допустить перерастания гробового молчания в побоище, омега бросается вперед к своему жениху: — О, дорогой! — обхватив его лицо руками, Феликс заставляет смотреть себе в глаза. Слова сами слетают с губ, хотя их еще нет в его голове, и голос будто принадлежит не ему. — Как хорошо, что ты вышел к нам. Представляешь, я встретил друга детства. Взгляд разгневанного жениха прикован к пиджаку Юнги, уютно лежащему на плечах омеги, рождая в нем еще большую бурю. Юнги едва заметно усмехается — то ли интуиция, то ли хищное чутье обостряются до предела в присутствии скрытой агрессии. Взгляд альфы — темный, колючий, будто обитый шипами. Черная шпинель* его глаз на мгновение вспыхивает ледяным блеском и тут же гаснет, оставляя ощущение осколков промерзшего хрусталя, готовых резануть кожу. — Почему вышел без пальто? — хрипло требует ответа он, напрягая впечатляющие мускулы рук и плеч, ставшие в одночасье будто налитые свинцом. Притянув омегу к себе, он касается его губ легким, почти формальным поцелуем — скорее отметкой на чужом, чем проявлением нежности, — и всё это время прожигает Юнги взглядом исподлобья. Феликс плотнее жмется к нему и обнимает, но напряженное тело жениха не отвечает на прикосновение. — Прости, — шепчет он, крепче сжимая его в объятиях, совершенно забыв, что главный триггер для альфы сейчас покоится на его плечах. — Может быть, представишь своего друга? Юнги не нравится его тон, в котором невольно проскальзывают саркастические нотки. Феликс, всё это время стоявший без движения с тревогой в глазах, отделяется от жениха, весь разом подбирается и, суетливыми движениями схватив его под локоть, излишне жестикулируя в сторону Юнги, начинает представлять своего парня. — Август, познакомься — это мой жених Лино. — Обняв его рукой за плечо, омега смотрит на него с какой-то немой мольбой. — Мы планируем обвенчаться весной, — зачем-то добавляет он, обрушивая на Юнги подобную информацию. — Ну что ж, поздравляю… — отставив бокал на балюстраду, Юнги натягивает непринужденную улыбку. Низкий, гулкий голос звучит дружелюбно, но от былого радушия в нем не остается и тени. — Август Ди, — представляется он, протягивая ладонь. — Ли Ноу. Но можете звать меня Лино. Очень приятно, — альфа крепко сжимает его руку, улыбаясь шире, чем нужно. Морщинки у глаз в этот момент выглядят скорее как следы напряжения, чем знаки радости. — И мне… наверное, — отвечает Юнги, уверенно пожимая холёную ладонь. — Феликс мне ничего о вас не рассказывал, — с легкой укоризной, скользнув взглядом по жениху, произносит Лино. — Видимо, мой омега — любитель хранить секреты. В воздух поднимается теплый и свежий запах: терпкий, с перечно-лимонными и древесно-бальзамическими гранями элеми*, он кружится, подхваченный озоновым ароматом шторма. — Лино самый молодой главный суперинтендант Главного агентства полиции в истории Когурё, — с искренней гордостью отзывается Феликс о своем женихе. — Август он… он… — Феликс вдруг не верит своим глазам. Стоящий напротив человек знаком ему с юности, но познакомиться им толком не удалось. Они только вспоминали прошлое, и всё, что они знают друг о друге, — это имена и минимум информации, почти бесполезной. Август Ди, так зовут его, старше его на год, всегда был нелюдим и скуп на эмоции. Сейчас же он выглядит раздраженным, усталым и словно хочет, чтобы от него отстали. — В последний раз мы виделись… четырнадцать лет назад, и я не знаю… — О чем же вы беседовали тогда? — язвительно говорит Лино, ухмыльнувшись. — По меньшей мере двадцать минут. — Я композитор, — спокойно, даже лениво отвечает Юнги. — Работаю в Ямато… — скользнув по жениху омеги острым взглядом темных глаз, одаривает его приклеенной ко рту неестественной улыбкой. — Думаю, воспоминания о старых друзьях вам будут не столь интересны, ведь вы не знаете этих людей. Жениху Феликса лет под двадцать пять, что сразу подмечает Юнги. Темноволосый, коренастый, словно бойцовый пес, господин офицер отличается военной выправкой, явно редким упрямством и, по всей видимости, сложным характером, который наверняка доставляет преступникам немало проблем. Юнги в плане сложения выглядит скромнее, хотя отнюдь не является задохликом, и гораздо опытнее. Да что там говорить — он ведь синоби. Но упрямо выдвинутый подбородок, сведенные у переносицы брови, поджатые губы и яростный блеск в глазах наглядно доказывают, что уступать ему молодой офицер полиции не собирается. Влажные от духоты гостиной смоляно-черные волосы, облепившие смуглое лицо начальника Главного агентства, делают его черты еще более резкими и подчеркивают опасно вздувшуюся вену, ритмично пульсирующую на правом виске, как всегда бывает, если человек на кого-то злится. — Пойди попрощайся со всеми, — неожиданно говорит Лино, коротко взглянув на Феликса. Черная прядка рассыпается на лоб, а темный взгляд снова прожигает дыру в Юнги. — Мы уезжаем… невежливо злоупотреблять гостеприимством. — Хорошо, — покорно отвечает Феликс и отпускает его руку. Тяжело развернувшись, он направляется к раздвижной двери террасы. Понурив голову, смиренно и молча удаляется. Прямая, напряженная спина ясно выдает, что ему совсем не хочется оставлять их наедине. Он сворачивает за угол, и длинная вытянутая тень омеги еще несколько секунд скользит по гранитному полу, пока наконец не исчезает. Они остаются вдвоем на пустой террасе, залитой тусклым светом гирлянд. Офицер подходит почти вплотную к Юнги. Они не ругаются — просто громко сопят, буравя друг друга глазами, словно заклятые враги, и ни один не желает уступать. — Я отлично знаю, чем промышляет ваша семья, господин Ди, — бычится Лино, еще больше походя на пса, защищающего хозяйское имущество. Даже срывается на рык, окончательно потеряв терпение. — И признаться честно, я не в восторге, что Феликс вхож в ваш дом… Дружба с первым омегой клана Чон не к лицу супругу главного суперинтенданта Национального агентства полиции. — Смею заметить, Феликс пока лишь ваш жених, не более, — спокойно произносит Юнги, по привычке избегая лишнего накала. — Я бы посоветовал вам не загадывать наперед. Ваша профессия связана с огромными рисками для жизни. Последние слова звучат настолько двусмысленно, что Лино невольно смотрит на него с догадкой в глазах. Но Юнги лишь расслабленно глядит в ответ нечитаемым взглядом. — Я скажу так: если бы было достаточно свидетельств, то у вас и вашей семьи был бы повод для опасений, — Лино цедит слова сквозь зубы, снедаемый мрачными подозрениями. — Газетчики пишут, что ваш бывший начальник был связан с консильери клана «Химера». Говорят, их сговор стоил ему жизни… Как же его звали… Кон Ю, кажется. — Юнги делает вид, что старательно пытается вспомнить имя, хотя сам уже успел побывать в морге, где лежали тела убитого офицера полиции и консильери Пака. Он ознакомился с отчетами патологоанатомов и теперь знает больше, чем пытается показать. Его лицо остается непроницаемым, и он равнодушно пожимает плечами, словно это его совсем не касается. — И кто теперь может чувствовать себя в безопасности? — Опасные слова, господин Ди… — Но и время опасное… Слова нужно выбирать тщательно, как и своих соратников, офицер. — Прищурившись, выделяет последнее слово Юнги, выдавая за улыбку оскал. — Вы не особо боитесь. — Едко ухмыляется Лино, глядя на него в упор. — Вы не особо пугаете. — В последней фразе Юнги проскальзывает откровенная насмешка. По мере дуэли глазами брови Юнги сходятся к переносице всё ближе и ближе, а улыбка становится всё незаметнее, пока полностью не исчезает. Юнги молчит. Беззвучная борьба взглядов в полутьме продолжается. Веселье за окнами внутри дома становится тише, а двое, словно увязшие в глазах друг друга и повисшей между ними тишине, стоят оцепеневшие по какой-то неясной обоим причине. Лино просто стоит и, тяжело дыша, смотрит на противника. Юнги тоже вглядывается в черты его лица, пытаясь рассмотреть хоть что-то, кроме ярко сверкающих темных глаз. Его заставляют отвлечься только торопливые шаги по гранитному настилу террасы, которые он слышит с необъяснимой четкостью. Они приближаются. Три, два, один — как в замедленной съемке. Он бросает короткий взгляд за плечо офицера. — Лино, дорогой… — От звука голоса Феликса офицер вздрагивает всем телом и оглядывается. Феликс рад, что в этот момент за его спиной надежный холодный камень стены, на который он натыкается, отшатнувшись от густой мрачной ауры двух альф. Лино, впрочем, тут же опускает голову, проводя руками по лицу и черным волосам. На секунду возникает ощущение, что с его шеи только что убрали невидимую руку, и он тревожно выдыхает. — Я хочу домой… — Собственный голос звучит так тихо, что, кажется, омега произносит слова в конце длинного тоннеля, и они проникают в разум, окутанный густым туманом. Желание застонать. Возникает ощущение, будто ему сдавливают череп каким-то средневековым орудием пытки. Феликс хочет коснуться лба, но рука не слушается и остается на груди, словно придавленная тяжелой гирей. Давящая аура агрессивно настроенных альф от резкой боли побуждает его проморгаться, но, открыв в очередной раз глаза, пестрота, обрушившаяся на него, заставляет тотчас их закрыть. Теперь кажется, будто по голове бьют кузнечным молотом. Пульсирующая боль становится невыносимой. Ласковая прохлада касается его лба, и боль немного стихает. Морской бриз — он чувствует запах моря. На этот раз, когда ему захотелось шевельнуть рукой, та слушается. Вцепившись в мягкий шёлк галстука-жабо, омега снова открывает глаза. Всё перед ним кренится, пространство плывет. Зажмурив глаза, затем, глубоко вздохнув, Феликс считает до пяти, решительно открывает их и не обращает внимания на соблазн погрузиться в мрачное, хотя и приятное, забытье. — Поехали домой, Лино. — Он произносит снова, и голос его, чуть громче шепота, звучит мягко и успокаивающе. — Чувствую себя совершенно неважно… Кажется, я выпил немного лишнего. — Да, идем. — Лаконично отвечает Лино, буквально в два шага вырастая перед ним. Он машинально берет его под локоть и сжимает немного сильнее, чем собирался. Феликс тихонько вскрикивает, и он отпускает его руку. — Прости. Это всё от напряжения, — извиняется он. — Всё в порядке, милый. — Омега потирает руку, но дает понять, что прощает жениха. — Заедем по дороге в ночной магазин, мне дико хочется клубники. И, может, удастся посмотреть еще одну серию нашего любимого сериала. Не разрывая зрительного контакта, Лино внимает каждому его слову и заметно успокаивается. Большая ладонь приятной тяжестью ложится на его талию, притянув к себе, и впечатывает в твердое, натренированное тело. Омега не сопротивляется. Близость своего альфы ему нравится, как и взаимопонимание, снова появившееся между ними. Феликс кидает благодарно-извиняющийся взгляд на Юнги из-за плеча жениха, который быстро разворачивает его, ведет в дом. На несколько секунд Юнги замирает, обескураженный взором омеги. Ощущая себя как в тумане, как в странном, беспокойном сне. Не понимая, что именно произошло, он жмурится, мысленно возвращая себя к действительности, а когда открывает глаза — никого уже нет. Опомнившись и отбросив ненужные мысли, он разворачивается к саду. Балюстрада* — ограждение (обычно невысокое) лестницы, балкона, террасы и т. д., состоящее из ряда фигурных столбиков (балясин), соединенных сверху перилами или горизонтальной балкой. Черная шпинель* — условное название разновидности минерала шпинели. К ней относятся камни черного цвета разной прозрачности: от совершенно непрозрачных до визуально чистых. Оттенки определяются примесями железа. Элеми* (манильская камедь) — ароматическая смола, которую добывают из дерева канариум лусонский (Canarium luzonicum). Растение произрастает преимущественно на Филиппинах.
