Глава 15 Точка невозврата
31 октября 2025 г., 11:20
Дом наполнен яркими ароматами свежеприготовленных блюд. Прислуга суетится, стараясь всё довести до совершенства перед приездом высокого гостя. В саду у террасы, под развевающимися на ветру полотнами шатра, накрывают длинный стол.
Чонгук чеканя шаг пересекает гостиную и направляется прямо в сад. Широкоплечий, в туго сидящем костюме, он выглядит еще внушительнее, чем обычно, и всё же в его облике сквозит что-то настороженное. Под сталью мышц и уверенной осанкой таится напряжение. Его взгляд на мгновение затуманен — в чертах лица проступает бесхитростное отчуждение. Но стоит родителю повернуться к нему, как эта тень исчезает, будто ее и не было.
Сонджин, придерживая поясницу ладонью, раздает распоряжения прислуге, но, заметив сына, сразу откладывает дела. Солнечный свет ложится на лицо омеги, и он видит, как младший из сыновей склоняется под благословение, пряча за этим жестом целый водоворот эмоций.
— Прости пап, что так долго не навещал вас после свадьбы, — голос его звучит мягче, чем шаги. — Но не волнуйся, со мной всё в порядке.
— Мой мальчик, всё хорошо, — торопливо отвечает Сонджин, обнимая сына и целуя его в теплый, несмотря на прохладный октябрьский день, лоб. И тут же отмечает: «Похож». Пусть глаза у сына карие, как у него самого, но эти черные кудри, чеканный профиль, особая манера вскидывать голову… «Вылитый отец!» — Я понимаю, тебе нелегко бывать здесь, со стариками. Ты теперь совсем взрослый, и у тебя должна быть своя личная жизнь. — Он успокаивающе гладит младшего по спине.
— Всё еще гоняешь прислугу? — Чонгук улыбается и скользит взглядом по столу, сервированному по всем канонам этикета. — Да, представляю, как у них поджилки трясутся.
— Ничего, тебя я тоже иногда отчитываю, — смеется Сонджин. — А отец только балует. Смотри, получилось, что надо. — Омега наконец отвлекается от хлопот и, ласково потрепав сына по голове, не выдерживает: крепко прижимает его к себе и чмокает в щеку. — Как же я скучал, милый!
— Я тоже, пап. А отец где? Я думал, вы оба здесь.
— А отец… — Сонджин нервно усмехается и бросает взгляд на часы. — Приедет через полчаса, вместе с Хосоком и нашим загадочным гостем. — В голосе омеги проскальзывает тревога. — Ох, не нравится мне вся эта затея с ужином. Всё-таки триада Ван столько лет доставляла твоему отцу хлопот… И сомневаюсь, что их новый молодой лидер так просто уступит Хосоку. — Он хмурится, но особой тревоги на лице родителя Чонгук не видит.
— Нам нечего бояться в собственном доме, — уверенно произносит он, отщипнув виноградинку от грозди и отправляя ее в рот.
— Надеюсь, всё пройдет мирно. Без пальбы и кровавого побоища… — Сонджин опускается на стул, держась за сердце. — Юнги сказал, что будет поблизости, в тени, на всякий случай… Хоть это немного успокаивает.
Чонгук дергается, услышав упоминание о брате. В последние дни он так увлекся терзаниями, что забыл — он пленник, ждущий позорной расправы или помилования. Юнги четко потребовал рассказать Хосоку о его романе с И-Чжоном.
Несколько секунд он переваривает услышанное. Потом мысли начинают нестись со скоростью молнии. Во рту пересыхает от одной мысли о том, что Юнги может рассказать семье, какой он. Неправильный... Что он катамит. Надо что-то делать. В груди клокочет, и он еле сдерживает звериный рык. «Ладно, потом разберусь. Главное — успеть до того, как это сделает Юнги». Он прикрывает глаза, слышит стук сердца и неровное дыхание.
— Что с тобой, милый? — тихий голос выдергивает его из паники. Теплая ладонь папы осторожно ложится на спину. Чужое прикосновение к прохладной коже успокаивает. И Чонгук готов сидеть так бесконечно. — Ты весь побледнел.
Он слегка трясет головой, чтобы мысли распределились более равномерно и заняли привычные места. Приобняв родителя, он смущенно говорит:
— Всё хорошо, пап... Просто устал. Дорога, заботы… — и пожимает плечами, избегая взгляда. — Не переживай за меня. Я не тот, за кого тебе следует волноваться.
Сонджин грустно улыбается, понимающе кивая. Пальцы омеги крепко сжимают ладонь, и Чонгук отвечает улыбкой — ироничной, но по-доброму, многозначительно.
— Каждый родитель переживает за свое дитя. Каким бы взрослым оно ни было, — мягко говорит омега, поправляя ему прядь волос и невзначай касаясь кожи за ухом. — Даже если ты не участвуешь в делах клана, я всё равно переживаю за тебя.
Очень не вовремя проснувшаяся совесть напоминает о том, сколько лет Чонгук уже лжёт родным о своей личной жизни, заставляет вспомнить недавнее участие в кровавой бойне на доках, пристыжает за наплевательское отношение к чужим чувствам… а потом всё заканчивается.
Он слышит пронзительный писк механизмов, и под его сопровождение, разносящееся далеко в осеннем воздухе, ворота открываются, впуская на территорию особняка кортеж черных внедорожников.
Они синхронно поворачиваются лицом друг к другу. Волнение никто из них не показывает, но на лицах каждого заметно легкое дуновение беспокойства. Оба торопливо пересекают весь дом — через гостиную и холл — и выходят на широкое крыльцо парадной двери особняка.
Чонгук невольно замирает, когда первые машины плавно вкатываются на территорию. Двигатели урчат низко и гулко, как звери, готовые к прыжку. Черные кузова блестят в осеннем солнце, отражая темный фасад особняка Чон, охрану, мелькающие силуэты.
Колонна останавливается. Тишина сада будто натягивается, как струна.
Первыми выходят телохранители семьи — широкоплечие, в одинаковых темных костюмах, с холодными взглядами. Они рассредотачиваются по двору, и даже легкий шорох их шагов звучит угрожающе.
Из центрального внедорожника выходит Чон У-Сон. Хоть уже и не молод, он всё еще глава семейства. Фигура отца величественна: строгий костюм сидит безукоризненно, глаза — острые, как клинок. Ни спешки, ни лишнего движения. Всё в нем — спокойная уверенность хозяина, которому принадлежит каждый камень этой земли.
Следом появляется Хосок. Молодой Волк — глава клана Чон. Его осанка чуть напряженная, но уверенная; он будто старается шагать в такт с отцом, отражая унаследованную силу и власть. На лице нет ни тени сомнений, хотя в глубине глаз проскальзывает жесткость — готовность к бою, если понадобится.
И наконец, из другой машины выходит «загадочный гость». Молодой альфа — черные волосы гладко зачесаны назад, в движениях чувствуется ленивое, но опасное спокойствие. Его взгляд цепляется за каждый уголок площади перед домом, оценивает, взвешивает. В лице есть что-то хищное, а кривая улыбка на губах делает его вид еще опаснее.
Перед крыльцом гость останавливается. Высокий, слишком высокий для привычного взгляда Чонгука. И всё же в его облике нет привычной грубой маскулинности: бледная кожа, черные, как крыло ворона, волосы придают внешности тень феминности. Едва зацепив его взгляд, Ван уже не отпускает внимание — тянет к себе крепче сетей. Он пристально разглядывает Чонгука своими темными глазами. Черты лица альфы чересчур выделяются, словно скульптор, создавший прекрасную статую, вдруг специально решил утрировать все детали. Слишком острые скулы, слишком глубокие глаза, слишком красивые губы.
— У вас великолепный дом. — Едва Чонгук слышит бархатный и вежливый, но при этом резкий, как ледяные осколки, голос, он тут же понимает, кто перед ним — новый глава триады Ван. — Впрочем, как и хозяева.
Сонджин нисколько не стесняется. После комплимента слегка озадачивается и смотрит на гостя уже не столько с подозрением, сколько с любопытством.
— Добро пожаловать в мой дом, — произносит наконец омега. — Меня зовут Чон Сонджин.
Приблизившись, гость улыбается теперь уже своей фирменной улыбкой — одним уголком губ — и галантно целует ладонь слегка напряженного хозяина дома.
— Ван Ибо. Счастлив встретить вас.
Гость представляется и протягивает руку уже хозяйскому сыну. На секунду Чонгук смотрит на него, а потом всё-таки немного неуверенно пожимает руку.
Альфа словно сошедший с обложки модного журнала модель. Красивый... Но таит ли что-то за собой эта сияющая, ослепительная красота?
Продолжая вглядываться в его лицо, Чонгук уже забывает о планах на вечер, оказавшись совершенно не готовым столкнуться с чужаком взглядами. «Почему? Да почему же ты не отводишь от меня своих глаз?» По спине пробегает толпа мурашек, когда он осознает, что во взгляде альфы царит странная и местами неприятная холодная заинтересованность. «Нужно прийти в себя!» Разорвать зрительный и физический контакт, чтобы скрыться от этого человека, за которым он сам еще пару мгновений назад с любопытством наблюдал.
Рукопожатие длится не больше трех секунд. Ощущение словно на площади перед домом становится холоднее, и хочется поскорее покончить с этим бессмысленным диалогом взглядов. Из этого знакомства не выйдет ничего путного. «Так зачем же терять свое время на это?»
— Добрый вечер. Погода сегодня невероятно преобразилась. Вокруг такая красота, что так и тянет окунуться в сказку, — приятным низким тоном произносит гость, явно обращаясь к нему.
Отчего-то Чонгук дает развернутый ответ о погоде, хотя изначально собирался отделаться коротким, формальным словом — тем, что не оставит собеседнику повода продолжать разговор.
Ван, будто предугадав его намерение, чуть склоняет голову, внимательно ловит каждое движение его губ, каждую интонацию. И смотрит прямо в глаза — слишком долго, слишком пристально, будто нарочно испытывая терпение.
Чонгуку чудится, что в голове этого человека крутятся мелкие, отточенные шестерёнки, складываясь в четкий, просчитанный механизм.
«Самодовольный красавчик с одной извилиной — и та короной намята», — раздраженно думает он.
Раздражение быстро растет, заполняет грудь, как пар в котле, пока не вырывается наружу.
— Нет, — резко бросает он, не отводя взгляда от красивого, хищного лица напротив. — Волшебство — лишь миф.
— …Надеюсь, ваш визит в наш дом принесет улыбки и приятные эмоции, — добавляет, подчеркнуто вежливо, почти сквозь зубы, стараясь удержать равновесие под чужим взглядом.
На секунду ему кажется, что Ван улыбается — не губами, а глазами, в которых светится тихое, опасное любопытство.
Хлопок двери автомобиля. И из внедорожника гостей практически вываливается еще один гость. Почетная стража клана Черных Волков с хорошо спрятанной насмешкой наблюдает за высоким щуплым мужчиной, который копошится у заднего сиденья, предоставляя обзор только на свою спину и задницу. Наконец, выпрямившись, он являет хозяевам встречи свое лицо в форме сердечка. С очень острым подбородком и глубоко посаженными глазами. В его руках оказывается небольшой кейс для документов. Со стороны второй гость запросто может показаться незнающим людям неврастеником: резкие суетливые движения, бегающий взгляд и постоянно появляющаяся робкая улыбка на лице. Вот только в действительности это один из самых могущественных людей в триаде Ван.
Ван Ибо раздраженно закатывает глаза. Сегодня все словно сговорились выводить его из себя. Он почти выкрикивает в сердцах, злясь на своего нерадивого помощника, что-то на китайском. Тот глядит на него исподлобья и молча семенит к хозяевам особняка.
— Простите, это мой личный помощник. — Ван прячет руки в карманы брюк и от нетерпения притопывает начищенными до блеска черными туфлями.
Помощник кланяется, отвечает приветствием. Сметливый, плутоватый альфа, желая и честь воздать, и не показаться нескромным, пожимает всем поочередно руки.
— Цзи Ли. — Человек непонятной наружности: вроде и низок, а вроде высок; вроде строен, но странная худоба в ногах и руках. Лицо того же свойства: в нем поразительно равны красота и безобразность. Черные брови, слишком широкий лоб и длинные зачесанные налево волосы падают за ухо. В общем, склизкий тип с напомаженными темными волосами. После рукопожатия помощник вытирает ладонь о платок.
«Игра» начинается достаточно спокойно. Все приступают к ужину. И пока поглощают еду, за столом царит молчание. Но что удивительно, оно не напряженное. Скорее безмятежное. Относительное спокойствие нарушается лишь стуком панцирей о тарелку и чмоканием, с которым достают очередную улитку из раковины, звякивание приборов по тарелкам, и редкими перешоптыванием присутсвующих.
Однако Чонгук знает — собравшиеся «игроки» просто тянут время и присматриваются друг к другу.
Он постоянно ощущает на себе взгляд Вана и задается вопросом: заметил ли это кто-то из родных.
Чонгук медленно цедит вино, наслаждается едой и украдкой рассматривает сидящего напротив отца гостя. Сейчас по нему видно, что молодой лидер триады устал. Пиджак альфа снял, рукава рубашки закатаны, обнажая сильные предплечья и ремни портупеи, плотно обхватывающие торс. У него довольно тонкие запястья и длинные пальцы. А вот лицо сейчас бледнее, чем ранее, да и морион в его глазах кажется чуть потускневшим.
А еще он видит, что Ван точно так же рассматривает его. Переводит взгляд от его рук к плечам, к вороту накрахмаленной рубашки, у которой расстегнуты три верхние пуговицы, но открытым остается разве что кадык. Когда же альфа смотрит на его губы, у Чонгука вдруг возникает дикое желание их облизать. Нет, не специально — просто ему кажется, что на них осталась капелька соуса. И всё же он благоразумно использует салфетку.
Оживленную беседу ведут удивительным и нелепым образом нашедшие общий язык бывший первый омега клана Чон, то есть его папа, и личный помощник Вана, тот самый Цзи Ли.
Но закаленные опытом отец и Хосок знают: такая манера общения у помощника Вана явно привычная, ставшая его личиной — маскировка, чтобы влезать под кожу, заползать в уши и пробираться, как говорится, «без мыла» в любую душу и мозг.
Хосок вступает в беседу с Ваном. Говорят о чем-то нейтральном — не касающемся передела территорий, убийства Вана-старшего и сговора того с британцами. Отец, сидящий по правую руку от Хосока, вставляет несколько философских замечаний, которые поднимают присутствующих на новый уровень обсуждения. Разговор плавно переходит к размышлениям о традициях и культурных особенностях, объединяющих их народы.
Наемная прислуга, которая каждый раз приезжает к ним, чтобы навести порядок перед большим приемом, а затем обслуживать гостей, невидимыми тенями движется за столом. Выносит блюда, меняет приборы и следит, чтобы бокалы не пустовали.
Внезапно Чонгука обдает незнакомым ароматом трав и лесных цветов, но слишком знакомым — разогретых на солнце камней. Запах летнего вечера на побережье. По спине пробегают мурашки. А когда он поднимает голову, натыкается на колючий взгляд: на него смотрят черные глаза, обрамленные густыми ресницами. В ушах Юнги покачиваются серьги‑кольца, ловя свет серебряными вспышками. Длинные выбеленные волосы собраны в тугой хвост. Лицо его будто стало другим, более нежным, возможно потому, что Чонгук видит на Старшем макияж.
Он не успевает испугаться: запах наполняет всё его существо — дурманящий и отбирающий волю. Блаженно втянув его, он ощущает на губах детскую, бессознательную улыбку — укромную, только для него. Он чувствует незнакомый аромат одеколона, смешанный с естественным морским бризом.
Аромат тонкий, но такой знакомый тут же заполняет шатёр. Проникает в легкие, заставляет их сжаться. Чонгук подсознательно не хочет впускать этот запах, но проклятая красная нить берет верх. Он делает глубокий вдох и встречается взглядом с темными, как бездна, глазами Мина. Тьма этих глаз окутывает, тянет на дно, чтобы оставить на съедение морской пучине. Обоняние заполняет хорошо знакомый аромат бескрайних, будто родных земель, и нега, разлившаяся по телу, всё более поглощает сознание, вытесняя мятный след Вана.
Юнги ничем не выдает себя. На его лице застывшая безэмоциональная маска обслуги, движения отточены до автоматизма, словно он робот, запрограммированный на выполнение чужих приказов. Фрак, идеально сидящий по фигуре, белоснежные перчатки, полотенце, перекинутое через предплечье — всё это делает его похожим на безликую тень, тень человека, существующего лишь для того, чтобы служить.
Гости не обращают на него внимания, словно его здесь и нет. Семья ведет себя так, будто Юнги невидим, будто не ощущают его присутствия. Возможно, именно поэтому Чонгук сначала почувствовал лишь аромат трав и цветов, заполнивших шатёр. Но на самом деле они не чувствуют его: не смотрят на него, лишь изредка касаются бокалов пальцами, отдавая приказы. Настолько он обезличен.
А Юнги уже подходит к Вану с правой стороны. Но до бокала ему сложно дотянуться, и он обходит слева, берет его и наливает вино на весу. Ван откидывается на спинку стула, смеряет подошедшего взглядом от пояса и медленно поднимает взгляд выше — к лицу. Дожидается, когда слуга поднимет глаза и встретится с ним взглядом. Словно не он мгновение назад опалял кожу Чонгука, словно не его глаза смотрели жадно и предвкушающе. То, что Ван обратил внимание на его старшего брата — и не только обратил, но и заинтересовался альфой, — когда Юнги одет в невзрачную одежду обслуги, кажется невероятным. «Неужели Ван Ибо действительно интересуется альфами? Значит, его интерес ко мне не показался?»
Закрыв глаза, Ван вдыхает пьянящий аромат пробивающегося от Юнги морского бриза. Слуга отходит в тень... И тут в груди Чонгука вспыхивает ревность, обжигая легкие так, что сбивается дыхание. Пульс стучит в висках, и мышцы будто деревенеют. Он чувствует его — своего зверя. Прикосновение чужих глаз — короткое, быть может даже случайное, к тому, с кем Чонгук связан истинной связью — он ощущает так ясно, словно чувствует на своей коже. «Моё!» — хочется прорычать. Никто не смеет трогать то, что принадлежит ему. Невероятно хочется перемахнуть через стол и загрызть главу триады у всех на глазах.
— Что с тобой, Гуки? — обеспокоенный голос папы рядом, и мягкое прикосновение к плечу приводит в себя. Сонджин сжимает его налившийся сталью, под тканью костюма, бицепс.
— Всё в порядке, пап. — Голос звучит холодно, что не укрывается от внимательного родителя. Омега пристально смотрит ему в глаза, будто пытаясь найти в них причины перемены его настроения. И нашел бы, вот только сознание очень крепко запечатано от любого ментального проникновения. Спасибо Матушке-природе или воспитанию Юнги.
Аппетит пропадает, будто его никогда не было. Отложив приборы, Чонгук снова делает глоток вина, решительно посмотрев в глаза гостю. Лицо Вана вдруг проясняется, губы альфы кривятся в ухмылке. «Блядь, он догадался.»
***
Слуга раскрывает двери, пропуская хозяев и гостей, затем запирает кабинет. Все рассаживаются на диванах по обе стороны низкого столика. Чонгук пристраивается рядом с отцом. Ван Ибо и его помощник с чемоданчиком в руках садятся напротив. Хосок занимает кресло во главе, лицом к огромному панорамному окну, в которое он смотрит. — Что ж, рады встрече с вами, — осторожно и даже слегка заискивающе произносит помощник. — Господин Ван заинтересовался северо-восточными провинциями Танься. Там уже работают наши люди. — Тогда, господин Ван, вас должна заинтересовать новость: мы владеем территориями провинции Ляонин, — резко отвечает Хосок. — Вот как, — кивает Цзи. — А мы владеем Танься. — Опасная, ледяная, самодовольная улыбка скользит по его лицу. — Но между нами проходит государственная граница... Здесь господин Ван не может обеспечить полноценную защиту своей собственности — ни от перекупщиков, ни от левых торговцев, ни от государственных структур. Думаю, Дом Черного Волка не откажет нам в помощи. Помощник делает мягкий жест руками, подытоживая: — Триада Ван вскоре станет достаточно сильной, чтобы бросить вызов вашему клану. Но сейчас нам нужен союзник, и потому мы предлагаем договориться мирно, на выгодных для всех условиях. И возможно мы станем друзьями... Именно вы можете прикрыть наш бизнес на территории Когурё. — Мы можем обеспечить вашему бизнесу безопасность. Это для нас не проблема, — гордо заявляет Хосок, сдерживая внутреннее раздражение. — Но мы не хотим работать на вас. Скажем так… мы предпочли бы работать с вами. — Я думаю, господин Чон хочет сказать, что… — начинает Цзи, но его перебивает сам глава триады. — Я прекрасно знаю, что вы хотите сказать, господин Чон, — Ван отмахивается от помощника, как от надоедливой мухи. — Я вас понимаю. Я вас услышал. — Он выставляет руки в примиряющем жесте, но в глазах проскальзывает скрытая угроза. — Мы на вашей территории. — Верно, — твердо говорит Хосок. — Но я готов обсудить сложившуюся ситуацию, — кивает Ван, передавая слово помощнику, не отводя взгляда от Хосока. — И вот мы передаем небольшой знак дружбы, — снова вступает в разговор Цзи, указывая на кейс и подбивая Чонов воочию оценить цену сделки. — Чтобы покрыть будущие издержки. Откройте, пожалуйста. Чонгук открывает кейс, отец заглядывает, вытянув шею. Чемоданчик оказывается до краев набит деньгами. Его разворачивают лицом к Хосоку, сидящему по центру стола. — А вот второй уже от меня, — перехватывает инициативу молодой лидер триады. Он выуживает из кармана маленький пакетик с порошкообразным содержимым. — Мои личные дела, с которыми мне требуется помощь. «Поцелуй Дракона»… разжигающий страсть, — соблазнительно и тягуче произносит альфа. И если бы это была любовная игра, а не реальные переговоры, Чонгук сглотнул бы с вожделением. — Даже зажатый омега в фартуке у плиты не устоит — захочет попробовать, каково это — гореть от страсти в прямом смысле слова... У меня есть десять тысяч тонн чистейшего наркотика. Позаимствовал мозгами лучшего в своем деле «алхимика». Продукт, созданный именно в нашей лаборатории, — Ван нарочито медленно втягивает воздух. — Омега с запахом мандаринов, таинственно пропавший после смерти моего отца. А ведь старик был в него по уши… — он принимает задумчивый вид. Тряхнув головой, будто сбрасывая мысли, добавляет: — Слишком опасно следить за нашими поставками, пока вокруг ошиваются такие мелкие шавки, как «Химера» с их «Розой пустыни». Ван Ибо явно осведомлен о союзе объединенного клана с «Карин». — С их чёртовым принцем-девственником, омегой Ким Сокджином, и его младшим братом — слишком красивым, чтобы прятать от мира, — рассуждает он вполголоса, как будто сам с собой. — «Розовый принц», которого называют «мясником» — не иначе как за безумства, что он творит. Но тоже прекрасный молодой омега. Гордый и красивый. Красотой, которой грех не поделиться с другими. Откинувшись на спинку дивана, Ван нервными движениями постукивает по подлокотнику в такт собственным мыслям. Его слова эхом отзываются в ушах, усиливая напряжение, уже заполнившее каждый угол. — И его альфой, именуемым «Монстром», что возводит для него пьедестал из трупов несчастных членов синдиката «Бахлул». — Десять тысяч тонн чистейшего «Поцелуя Дракона». Берите — не пожалеете, — Ван подталкивает пакетик к У-Сону. — Мы можем вместе подвинуть «Химеру» вместе с вашим Домом Черного Волка во главе с Чон Хосоком. Вашим консильери Чон У-Соном… и его прекрасным младшим сыном Чон Чонгуком. «Долбанный катамит стреляет глазами именно в меня», — проносится мысль в голове Чонгука. Внутри всё вспыхивает от раздражения. «Он ведь точно понял, что мне дорог тот слуга с запахом бриза. Вот теперь играется со мной.» — Осилите, господин Чон Хосок? — Ван произносит каждое слово с нажимом: — Кстати, поздравляю со свадьбой. Говорят, супруг у вас необычайной красоты. Как скоро ждать прибавления? — он хмыкает. — «Химера» набирает силу, подчиняя, благодаря красоте своих омег, союзные дома, такие как Чхве и «Нефалемы». А во главе их клана стоит главный защитник этих омег — «Пульгасари»... Троица из клана Ким. Ибо цокает языком, озабоченно вскидывая подбородок: — Да уж, Сокджин проделал немало… — Он качает головой, ударяет по подлокотнику и выпаливает: — И вас не бесит, что этот выскочка — всего лишь омега? — Будет больше, этого пакетика на пробу. — Довольно дергает головой Цзи, складывая пальца вместе, и откидываясь на спинку дивана, говорит как змей искуситель. — Десять тысяч тонн… Осилите такую задачу? У‑Сон пересекается взглядом с Хосоком, вскидывая руку на спинку дивана, принимая расслабленное положение. — Думаю, мы осилим, — коротко подводит итог. — Что ж, хорошо. Тем кто их достанет через вас — уйдет 10% прибыли. Остальное мы поделим пополам 20 — вступает помощник, с умным видом, перебрасывая руку сперва в сторону Хосока, а затем Вана. — на 70 от общих поставок через ваши каналы в Силле. Всё же это нам придется отчислять проценты в карманы служителей закона и порядка... И если дело выгорит, мы постараемся воспроизвести ингредиенты этой дури. — он указывает на пакетик с «Поцелуем Дракона». Можем мы рассчитывать на ваше участие? — 50 на 50, господин Ван. — заявляет Хосок, метнув многозначительный взгляд на отца. — Вы же знаете,что наш Дом связан с оружейным бизнесом, а значит мы не так слабы, как вы думаете? Наше влияние уже вышло далеко за пределы Когурё и провинции Ляонин. — Вы мне нравитесь господин Чон, 50 на 50. — Ухмыляется Ван, качнув головой. — По рукам. Юнги, стоящий в тени — в качестве глухого, слепого и немого обслуживающего персонала, призванного обеспечивать лишь комфорт переговаривающихся сторон, — понимает: помощник Вана даже не пытается скрывать своего статуса в триаде. «Он же, блядь, синоби»... Его подзывают и жестом показывают открыть бутылку шампанского. Щелчок пробки разрезает тишину. — Рад, что мы пришли к соглашению... Это правильно, — поднимает бокал Цзи. — Останьтесь у нас погостить? Мы предоставим вам лучшие развлечения этого города. Мы угощаем, — начинает У-Сон, обращаясь к главе триады. — Любых размеров и форм омег. Какого захотите. Да? — он кивает в сторону Хосока, ища в глазах наследника одобрение. — Мы всё устроим. — Я предпочитаю альф, — без тени смущения отвечает Ван, бросая вызывающий взгляд на главу семейства. — Простите, что вы сказали? — недоумевает У-Сон. — Я сказал, что предпочитаю альф. Красивых, подтянутых, молодых. Но и омегами не брезгую. У меня было несколько. Последнего я в бараний рог скрутил — еле жив остался, — Ван отпивает шампанское, скрипнув зубами. — У меня нет предрассудков. Считаю, ограничивать себя, выбирая что-то одно… Нет, жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в желаниях. Повисает неловкая тишина. Слышно только, как пузырьки шампанского поднимаются в бокалах. В голове начинают роиться вопросы: как правильно вести себя с таким человеком? Как принять его природу, чтобы ничем не оскорбить? Неловкая пауза затягивается, а улыбки хозяев вечера медленно сползают с лиц. У-Сон вдруг начинает хохотать и выговаривает: — А вы смелый малый! Вот так открыто признаться… Для этого яйца должны быть крепкими, как пара кастаньет! Знаете, что я вам скажу, господин Ван? Браво! Салют! — он поднимает бокал. Все поддерживают его, повторяя тост и чокаясь бокалами. — Мне по вкусу ваш слуга, — Ван бросает острый взгляд, которым раздевают без прикосновений, на стоящего у стены Юнги. Тот, не дрогнув ни одним мускулом лица, продолжает смотреть перед собой в ожидании распоряжений хозяев. — Сколько? — Нет! — слишком резко реагирует Чонгук, но, осознав, что выдал свою заинтересованность, всё же не тушуется. — Нет, господин Ван. Мы не продаем то, что находится в этом доме. Должно быть, реакция отразилась на его лице, судя по тому, как расширились глаза Вана, и на его губах появилась понимающая кривая ухмылка. Чонгук рассерженно думает о том, что над реакцией собственного тела он не властен, а действия мог бы контролировать и лучше. Ибо удивленно наблюдает за ним. Его энергичные брови хмурятся. — Тогда мы, пожалуй, вернемся в отель, — трудно не услышать негодования в его голосе. — Всего хорошего. Юнги, пересекая комнату, одновременно распахивает створки двери и отходит в сторону, услужливо склонившись. Он смотрит в пол, не поднимая головы. Распущенные длинные пряди по бокам падают на лицо, скрывая его от взгляда гостя, а хвост белокурых волос послушно рассыпается по спине. Он видит лишь, как мимо проходят ноги, обутые в дорогие туфли, чеканя шаг по паркету.***
Когда гости, наконец, уезжают, семья Чон собирается в саду — под шатром, чтобы выпить и поговорить. Разговор выходит вялым, усталым: они снова вместе, как родные люди, впервые встретившиеся за одним столом после долгих десяти лет, но общая тема сегодня — визит Вана. Каждый ощущает неприятный холодок — особенно теперь, когда встреча завершилась. Неуверенность витает в воздухе, всем не по себе, и каждый уходит в свои мысли. Молчание первым нарушает Чонгук: — Как вы думаете, какие цели на самом деле преследует глава триады? — отрывисто спрашивает он. Ответом ему становится тишина. Во время встречи каждый не раз задавал себе этот вопрос, но сейчас разговор вспыхивает лишь вполголоса. Говорят о Ване Ибо и его помощнике, делятся впечатлениями, спорят, делают выводы. Тему же предпочтений молодого главы триады все обходят стороной — будто сговорившись. Никто не высказывается. В глазах отца и Хосока тогда мелькало живое любопытство, но всем хватило деликатности не касаться щекотливой темы. — Нельзя ему доверять полностью, — тихо, но уверенно произносит Юнги. — Он вполне может предложить аналогичную сделку «Химере». Ван Ибо лжёт о количестве имеющихся в его распоряжении запасов. — Глубоко вздохнув, он качает головой. И снова, неожиданно для себя, начинает погружаться в то время, что провел в лаборатории Вана. С тех самых пор, как он, скрываясь под видом омеги, начал работу над ингредиентами «Поцелуя Дракона», старший Ван не давал ему покоя — ни днем, ни ночью. Тот постоянно добивался внимания розоволосого «гения» — настойчиво, липко, высасывая из него последние силы своим назойливым ухаживанием. — Ну а я знаю, как нам нужно поступить, — говорит У-Сон, водя пальцем по узору переплетённых нитей на льняной скатерти. — Тебе, мой сын, нужно заключить с Ваном соглашение о взаимной поддержке в случае вооружённых столкновений с другими кланами. Сонджин с негодованием смотрит на мужа и резко выпаливает: — Не хочу даже слушать об этом! Не произноси этого вслух. — Омега импульсивно машет рукой, будто отгоняет дурной знак. — Не хочу даже думать, что может случиться что-то подобное. Вооружённый конфликт, бойня, перестрелки. — Молодой наследник, конечно, прогрессивен в своём образе жизни, — У-Сон прочищает горло — так он делает всякий раз, когда пытается уйти от неловких тем. Выжидает время, формулирует мысли, прежде чем выпустить их на свободу. Глядя на реакцию родных, Чонгук разочарованно вздыхает про себя. Мысль о том, что нерешенная проблема его тайного романа с альфой висит дамокловым мечом, мешает ему чувствовать себя комфортно в кругу семьи. Он случайно сталкивается глазами с Юнги, и сердце пропускает удар. Психологическое давление — холодное, давящее присутствие Старшего, который знает его тайну, — нервирует его. Липкая паутина навязчивого контроля вездесущего Шуги порой душит похлеще рабского ошейника. — Но как глава он должен чтить традиции триады. А они испокон веков верны клятвам, данным под печатью лотоса, — заканчивает отец. — Что за печать лотоса? — скептически подняв бровь, Хосок всё же цепляется за услышанное, нервозно потирая подбородок. Молчит, пытаясь уложить в голове услышанное. Звучит как невероятный бред, но, судя по выражению отцовского лица, он и не думает шутить. — Печать лотоса — это не что-то мифическое или абстрактное, — вновь вступает в разговор Юнги, сохраняя спокойный тон и размеренность речи. — Это печать, которую глава триады использует вместо подписи, и доступ к ней имеет только один человек — он сам. — Подперев кулаком подбородок, тот удобнее устраивается на стуле. — Сомневаюсь в верности Ибо старым традициям. По слухам, которые я слышал внутри их «кухни», наследник не был в теплых отношениях с отцом. Хосок щурится, словно пытаясь разглядеть что-то доступное лишь ему, и устало потирает лоб над бровями. — Подумаем обо всем завтра, — наконец говорит он. Его голос звучит твердо, но тихо — как у человека, который сам себе приказывает не сомневаться. Он поднимается на ноги. — Мне с утра в аэропорт. Утром возвращается Чонин. Члены семьи в молчаливом согласии кивают и больше о визите гостей из Танься не говорят. Непроизвольно встают следом за Хосоком. Чонгук слышит густой, чуть хрипловатый голос Юнги: — Чонгук, выпей со мной, — говорит мягко, с интонацией просьбы, но при этом звучит как приказ. Вспышка зажегшихся ламп в доме освещает окна за спиной Юнги и разливается желтым светом по террасе. Он даже не оборачивается, будто вокруг ничего не происходит, и не сводит со спины Чонгука глаз. Грудь сжимается, и по позвоночнику пробегает тревожная дрожь. Чувствовать на себе взгляд Юнги — всё равно что наблюдать, как с дерева снимают кору, или как с тебя сдирают кожу. Как раскрываются рёбра, как вынимают сердце. Это заставляет Чонгука чувствовать себя непривычно слабым и маленьким. Он думает о Желтом Драконе, сжимающем в ладонях его душу. Он думает о себе, поглощённом ядом, пока между ними тянется эта чёртова нить. Просьба Старшего застает его врасплох. Тон Юнги беззаботный, но требует немедленного ответа, и Чонгук, сам того не ожидая, отвечает искренне: — Почему бы и нет. Сердце колотится в груди, заглушая большинство мыслей. И, пожалуй, к лучшему — он бы сошёл с ума от такого потока, разбирая каждую по отдельности. — Посиди немного со мной, — велит Юнги. Вроде бы простая просьба, но снова звучит как приказ. Голос его проникает под кожу и подчиняет своей воле. Ползущий скрежет зверя под грудиной ощущается не так отвратительно, как в последний раз, но всё равно крайне неприятно. — Нам нужно поговорить. Знаю, ты пока что совсем не готов меня выслушать. Чонгуку хочется возразить, но еще сильнее — поддаться любопытству. И он знает, что способен сопротивляться приказу старшего альфы. Но не делает этого. Спустя секунду ступора к нему приходит решительность, чтобы кое-что на слова Мина всё же ответить: — Ну, давай поговорим. Он оборачивается, проходит и слишком шумно садится на место напротив. Юнги должен знать, что он далеко не так беспомощен, как может показаться. Несумев удержаться, он добавляет с язвительной интонацией: — О чём ты хочешь поговорить? — Почти две минуты Чонгук смотрит Старшему в глаза с вызовом, молча, не произнося ни слова, а потом внезапно опускает голову и плечи, как будто из него вытаскивают стержень. С наивной беспомощностью он начинает перебирать пальцами бахрому салфетки на столе и с грустью смотрит в окно за спиной Мина, в котором гаснет свет. Их взгляды пересекаются, и у Чонгука возникает чувство, что Юнги читает его, словно открытую книгу. Старший скорее всего видит в нем нервозность, шок от собственных действий и угрызения совести. И, кажется, наслаждается всем этим. По спине и рукам пробегают мурашки. Но он, тем не менее, старается сконцентрироваться на самом главном. — Снова будешь поучать? — буркнув, тянется к бутылке. Сгоряча плеснув в стакан виски почти до краёв, он опрокидывает его в рот, но, не привыкший к спиртному, вдруг начинает кашлять. Юнги быстро наливает воду и ставит перед ним стакан. Выпив ее крупными глотками, Чонгук успокаивается. — Не нужно, — коротко бросает Старший, убирая бутылку со стола. — И не смотри на меня как на врага. Я же хочу просто поговорить. Чонгук молчит, уставившись в одну точку полуприкрытыми глазами. Потом чуть слышно говорит: — Ты всегда так говоришь, прежде чем выпотрошить из человека душу. Он дерзко пожимает плечами, стараясь при этом не разлить воду, и снова наполняет стакан. — Неужели я для тебя кажусь таким монстром? — хрипло, внезапно поникшим голосом молвит Юнги, досадливо усмехается, потирая шею. — Извини… — неловко шепчет Чонгук, закусив губу. Он ставит стакан на стол с глухим стуком и пальцами взбивает причесанные волосы. Юнги в ответ усмехается с явным удивлением и удовлетворением, будто ему в некоторой мере нравится, что сейчас происходит. Несколько секунд он продолжает его разглядывать — слишком медленно, слишком откровенно. Особенно губы. Затем всё же отклоняется на спинку стула. Чонгук еле успевает вдохнуть, прежде чем снова не прилипнуть к холодной спинке стула. А Старший выпрямляется, прямо как ведущий на сцене, и произносит голосом, от которого по плечам пробегают мурашки: — Ты так вырос и изменился, удивительно. Был ниже меня, бегал под столом... а сейчас! — Он на секунду запинается, но тут же продолжает: — Это ты извини меня, Чонгук. — Взгляд его становится внимательным, пронзительным, будто в него вшит рентген, и прямо сейчас Мин сканирует его. Хотя сейчас Старший, пожалуй, больше похож на детектор лжи. А ведь для работы такого аппарата нужен прямой контакт. Заправив черный локон за ухо, Чонгук проговаривает как можно увереннее: — Не у меня тебе стоит просить прощения. Похоже, тот воспринимает его сарказм за детскую обиду, с пренебрежительным фырканьем. Но неизменным остается то, как Мин смотрит на него. Ему знаком этот взгляд. Как правило, так смотрят родители, для которых Чонгук всегда остается всего лишь ребёнком, а не равным им собеседником. Ничего так не выводит из себя, как это. В конце концов, он в несколько раз старше, чем большинство взрослых, с которыми ему доводится пересекаться. И хотя Чонгук уже успел к этому привыкнуть, по каким-то причинам его нервирует то, что именно Юнги не воспринимает его серьёзно. — Я обязательно попрошу прощения у И-Чжона, — Старший чуть наклоняет голову, будто желая получше его рассмотреть. Затем, видимо что-то для себя поняв, встает с места, обходит стол и садится рядом с ним. Выпрямляется и проговаривает: — Я не имел права требовать от вас честности, ставить вам ультиматум и уж тем более распускать руки. Судорожный вздох вырывается из его раскрытых губ, и он прикусывает их, выдавливая из себя откровение с большим усилием: — Еще раз прости меня, Гуки… Он будто освобождается от слишком тяжелого груза и резко поддается вперед, а его глаза оказываются крепко зажмурены. Гнетущая атмосфера вокруг рассеивается мягким каскадом и разряжается. Юнги смыкает губы, чувствуя жжение там, где кусал их, — слизывает влажное пятнышко крови. — И прости за ту ночь… год назад. Я… я тогда позволил себе слишком многое, — запинается, раскрывает веки. В его глазах сверкают льдинки — голубые линзы; губы трогает виноватая улыбка. Чонгук успевает уловить эту незначительную заминку. «Что он хочет мне еще сообщить? Может, свалит то, что произошло между ними, на алкоголь. Ну и ладно», — с горечью думает он. Того, что уже сказано, и так достаточно. Чонгук скрещивает руки на груди. Да, закрытая поза, как говорят психологи, но ему хочется закрыться — чтобы выслушать признание изнутри своей защиты. Хотя остро не желает слушать чужие оправдания. Разочарованно хмыкнув, Юнги скользит взглядом по его шее, ниже — туда, где он упорно продолжает прижимать руки к груди. — Извини меня за моё неосторожное обращение к тебе. Я, наверное, причинил тебе дискомфорт, — Старший явно уже обдумал, что говорить, по многу раз: он будто спорит сам с собой, защищается и бичует самого себя, перебирает в сознании воспоминания о ночи, проведенной в объятиях друг друга. — Моему поведению нет оправдания… Пока Юнги говорит, боль опустошённости наполняет Чонгука. Она бежит по венам с невыносимым холодом, словно кровь превращают в лёд. Его обуревает тоска по тому, что он теперь теряет — по той ночи, что так усердно хранит его память. Ничего ведь предосудительного между ними не произошло. В конце концов, то, что он творит с И-Чжоном, и близко не стоит по уровню пошлости с невинным поцелуем Юнги в его ключицу. Но тот поцелуй… Тогда он впервые испытал сладкое, теплое чувство в своем сердце. Чонгук знал, почему он так себя чувствовал: его сердце было счастливо. Он ни о чем не жалеет — о каждом слове, каждом неожиданном прикосновении, которое уже невозможно вернуть. У него перехватывает дыхание. Рёбра сжимаются так сильно, будто хотят раздавить сердце. На губах чувствуется вкус крови — только теперь он понимает, что тоже прикусил губу. — И-Чжон очень хороший человек. Надежный, верный и… — Уверенный тон Юнги раздражает, но любопытно узнать, что он скажет дальше. — И если дорогие мне люди нашли счастье друг в друге — это радость для меня. Старший улыбается, кивает с таким милосердным видом, будто делает ему одолжение. Чонгук едва сдерживается, чтобы не выплеснуть ему воду в лицо, но подносит стакан к губам. «Его слова»… Инстинкты сходят с ума, бьют тревогу так громко, что ему хочется тут же сбежать, как только Юнги закончит свою тираду. Мин кладет руку ему на плечо, и большой палец почти ласково скользит по ключице. Но Чонгук отталкивает его резким, порывистым движением. — Не прикасайся ко мне. Ему так тяжело, что откровенно хочется лечь и умереть. Слишком несправедливо, слишком обидно и больно. Кажется, что весь он — от характера и привычек до самой души — распластан, рассечён на части и сшит заново. Он осознает, что уже привык жить с таким собой. Но сейчас особенно тяжело. Дракон внутри рычит от злости, и стоит больших усилий не ответить крепким хватом запястий Младшего. В тоне Чонгука мелькнуло что-то, заставляющее сердце Юнги забиться от нежности. Хочется прижать к себе эту упрямую голову, погладить темные волосы, лишь бы не видеть больше этого дикого разочарования в его глазах. — Прости, прости, — примирительно вскинув ладони, бормочет Юнги. Он не отдает отчёта, сколько проходит времени, но расслабляет руки, когда видит перед собой безэмоциональное лицо всё еще любимого донсэна. Рот Чонгука возмущенно приоткрыт, а в глазах застывшая боль и разочарование. «Действительно, я монстр». Он ладонью потирает лицо, чтобы больше не видеть этих глаз. Юнги чувствует на себе взгляд, от которого бросает в холод не хуже, чем от только что налетевшего порыва ветра, всколыхнувшего полы шатра. Когда Чонгук смотрит вот так, хочется либо расправить крылья и парить, либо спрыгнуть с крыши головой вниз — лишь бы не видеть больше этого взгляда. — Прости… слышишь, больше никогда не позволю себе лишнего. У тебя есть пара. И мне не следует… — Хватит! — Младший слишком сильно бьёт кулаком по столу. И тут же потирает травмированную руку. Фыркнув, Чонгук одной рукой поправляет выбившуюся прядь волос, чтобы немного успокоиться и окончательно прийти в себя; вторая его рука по-прежнему прижата к груди. — Пожалуйста, хён, заткнись. Юнги встает, возвышаясь над ним — высокий, очень красивый и очень мужественный. — Нет, я всё же договорю, — произносит твердо. И кладет ладонь ему на грудь, туда, где ноет от удара рука, — вдруг замирает. Глубокая морщина прорезает кожу между бровей. Старший прикрывает глаза, глубоко вдыхает, а потом медленно, словно через силу, опускает его руку. — Когда-то я обещал тебе сохранить всё, что ты мне доверишь. И я обещаю тебе, что сохраню все твои тайны. Никогда не упрекну тебя… Поступай со своей тайной, как знаешь. Громко выдыхая, Юнги делает резкий шаг вперед, обжигает льдом в глазах, сверлит испытывающим взглядом. — Я всего лишь твоя тень. Твой щит. Я твоя броня. Он опускается рядом с ним на колени, заглядывает в глаза — замирает близко-близко, обдавая прохладой. Чонгуку хочется поделиться с ним теплом, хоть толикой благодарности. Юнги склоняет голову, подставляется — и Чонгук поддается вперед, не испытывая более нужды скрывать свою жажду в его присутствии. «Ты — моя душа». Мысль обжигает у самого корня языка. Чонгук прижимает ладонь к его шее, а лбом утыкается в щеку — холодную, но мягкую. Память словно стирает недавнюю обиду, оставляя только их: замороженная клюква, терпкая сладость и свежесть трав — будто с размаху нырнул головой в прохладное море. «Сколько же страсти в этом ледяном Драконе… сколько жаркой жажды в каждом вдохе.» Чонгук обхватывает руками его плечи. — Клянешься… Зачем? — шепчет он, сжимая тонкими пальцами — сильно, до боли. — Опять… чёртов синоби. Дышится с трудом, в груди что-то сладко дрожит. Стон скребется на языке — и вдруг сдавливает горло, глубоко в гортани засевший ком. Холод стремительно спускается по груди, ухает куда-то внутрь — всё ниже, ниже. Немеет затылок, леденеют пальцы, губы дрожат так, что ни слова не срывается, хоть Юнги и пытается заговорить. Ледяная рука скользит по фраку прислуги, выше — снова хватает за шею Юнги. Губами Чонгук тянется к его губам, влажно задевает уголок — но натыкается на застывшего от шока человека. Старший отдергивается, громко вскрикнув. Холод расползается. Закачавшись, Юнги пятится, ударяется о стул и падает в него, задыхаясь. — Гуки, ты чего это?.. — слишком расстерянно вырывается у него. Реальность возвращается — осторожно, на цыпочках. Вот раздаются сдавленные ругательства, вот Юнги обтирает ладонью свои губы. Пахнет осенними листьями, вином и чем-то остро-пряным. Язык обжигает вкус чужого лосьона — но даже это приятнее, чем видеть Юнги в ледяном оцепенении. Жгучее разочарование поражает острой обидой. Будь Чонгук хоть чуть разумнее — давно бы понял: это не его человек. Как Мин Юнги может быть тем самым? Но всё равно он заглядывает в прошлое, снова видит его — таким, каким он был в ту ночь в его пентхаусе. Юношески заносчивый и поразительно красивый. Голос и глаза — те же самые. Голос! Чонгук знает его слишком хорошо. Подобно сирене, он манит его в ночных видениях, преследует его. Оглянувшись на окна гостиной, Чонгук осознает скандальность своего поступка. Если родные их заметят и выйдут — ему придется объяснить… то, что объяснить нелегко. — Чего удивляешься? — он даже на секунду жалеет, что не родился роковым красавцем-омегой, мимо которого не прошёл бы ни один альфа. — Я же долбаный катамит! — пытаясь как можно ядовитее произнести, Чонгук ухмыляется с особым усердием. — Брезгуешь, Мин Юнги? Тут Старший, заметив наконец его обиду, смотрит прямо в душу. Холодный пот тонкой струйкой пробегает по хребту, когда их взгляды встречаются. Глаза Юнги — два темных колодца, затягивающих свет вокруг. Ему кажется, что он заглянул в бездну. Или это бездна заглянула в него? Юнги резко приближается вплотную, разворачивая к себе Младшего, прячущего свое лицо, слегка прижимая спиной к спинке стула. На удивление, Чонгук не пытается ни вырваться, ни оттолкнуть его — лишь глядит без былой обиды. Холодный мрамор лица наконец приходит в движение, изобразив что-то среднее между непониманием и любопытством. Крохотная победа подогревает его искренний настрой, и он спешит закрепить успех: — Никогда, слышишь?.. Никогда так не думай, Гуки. Младший обхватывает себя руками и смотрит ему в глаза. Чонгуку жизненно важно услышать то, что Юнги сейчас скажет, и его всего трясет. Потому что если претензии от родителей и старшего брата он еще как-то готов выслушивать… хорошо, не готов, но пережить способен, то от него — нет. Только не сейчас. Но тот ничего не говорит. Просто подходит к стулу, на котором висит его плед, и, взяв его, снова возвращается. Дальше остается только молча слушать и постараться не выдать охватившего его волнения. Если в начале разговора Юнги еще пытался оправдываться и что-то объяснять, то в конце лишь молча кивает, и весь подбирается. — Спокойной ночи, Гуки. Щёки горят, подступающие к горлу рыдания мешают дышать. Старший просто берет и просто уходит, даже не дождавшись его ответа. «Я опять всё сделал не так… Юнги, наверное, обиделся. Или — разозлился?» Чонгук судорожно всхлипывает. Сидит, не моргая, глядя в одну точку на столе, изо всех сил стараясь не расплакаться. Но вот узор на скатерти дрожит, смазывается и начинает плыть в прорвавшихся всё-таки слезах. Он всхлипывает, уткнувшись лицом в ладони. Больно. Очень обидно. А еще появляется чувство, будто его предали.***
Сокджин внезапно просыпается с ощущением жуткой усталости. Тело кажется ватным, глаза слипаются, в мыслях царит разброд. Сердце гулко частит в груди, ноги запутаны в сбитых простынях. Через окно спальни льется поток света. Быстро глянув на электронные часы на тумбочке, он убеждается, что проспал лишь от силы четыре часа. Затем вспоминает: сегодня воскресенье — и расслабляется. Ни подниматься, ни шевелиться совсем не хочется. Всю ночь Намджун со всем пылом, будто давно никого не трахавшего человека, на который он отвечал, со всем пылом давно не трахавшегося омеги, буквально истязали друг друга. Он нервно переводит взгляд на соседнюю половину кровати. Привстает и снова откидывается на кровать, прикрыв ладонью глаза от слишком яркого света. Мужа нет. Намджун опять ушел, не удосужившись его разбудить. Специально. И наверняка он снова не обнаружит своего костюма. Тот наивно полагает, что если избавится от всех его деловых костюмов, то он от него не уйдет. Сокджин вздыхает: «Это уже начинает раздражать. Блядь, бесит!» Колени саднят от трения, ломит поясницу, тянет внутреннюю сторону бедер. Болит всё — похлеще, чем после самых изнуряющих тренировок. Еще бы — растяжка у него, оказывается, дай бог каждому гимнасту такую. Подняв ногу, он замечает, что на ней, запутавшись, висит всё, что осталось от подаренных мужем стрепов. И сразу же, будто напоминание, чувствует, как острый край неприятно впивается в кожу ягодицы. Пальцами он нащупывает находку, поддевает ногтем — и когда взору предстает граненая, как бриллиант, стразинка, раздраженно закатывает глаза. Камушек летит на пол, глухо стукаясь о паркет. Бальзамический запах альфы стелется по комнате, густой, плотный, почти вытесняющий его собственный — нежный, розовый. Сокджин закрывает глаза, выравнивает дыхание. В груди всё еще дрожит остаточное раздражение, но постепенно наступает тишина. В голове — пустота, только жаркое дыхание и тягучий аромат микросилона с эфирными маслами кедра, с которыми Намджун любит принимать ванну. Появляется знакомое ощущение присутствия кого-то еще. «Скорее всего, прислуга приходила недавно», — устало думает он. Взгляд лениво скользит по комнате, не цепляясь за предметы. На противоположной стене — плазма, огромная, как витрина, теперь служащая лишь пылесборником. Чтобы заглушить липкое чувство одиночества, Сокджин включает телевизор погромче. В доме становится чуть живее. На экране — передача о животных, и он не переключает. Доводит звук почти до предела, чтобы слышать даже из кухни, куда собирается отправиться готовить себе еду. По пути подхватывает с пола белую рубашку мужа. Со вчерашней ночи вещи Намджуна нашли пристанище на различных горизонтальных поверхностях, хаотично покоясь там, куда тот их отшвыривал в порыве страсти. Сокджин снова раздражается. «Боже, какой неряха». Намджун не хотел покидать постель, где еще недавно держал в объятиях своего супруга. Но звонок от главы КАПО с важными новостями не оставил выбора — нужно было вернуться к обязанностям главы клана. Тяжело вздохнув, он расправил одеяло и, рухнув на него, некоторое время лежал на спине, затем осторожно, стараясь не потревожить омегу, тихонько обнял его, прижав к себе. Почувствовал ровное горячее дыхание на шее, убедился, что Сокджин спал. О каком сне можно думать рядом с этим розовым омегой? Он будоражит, дурманит. Рядом с ним хочется чего-то необыкновенного, безумного. Кровь бурлит, кружит голову. После вчерашнего изнуряющего марафона, длившегося до самого рассвета, он еще не пришёл в себя. Намджун почувствовал, что снова его захотел. В этом не было ни малейших сомнений. Больше всего мучало то, что желание это не отпускало его ни на секунду — обжигало, поднимаясь изнутри, захватывало полностью. Он щутил, как поднимается вздыбившийся бугор в широких шароварах, которые успел натянуть, удалившись в гардеробную, когда говорил с Со-Джуном, чтобы не разбудить супруга. Лишённый покровов одежды, омега выглядел еще красивее. Сокджин — невыразимо прекрасен. Длинные карамельные пряди волос мягко ложились на плечи, нежными змеями обвивая шею. Узкая талия, изогнутая, как гитарная дека, лишь подчёркивала изящество его наготы. Он замер на секунду, пальцы сжались на простыне. «Страсть разорвет мне сердце, если я осмелюсь сейчас дотронуться до тебя, Джини», — прошептал Намджун, накинул на супруга легкую простыню, снова улыбнулся, поднялся, преломившись в коротком поклоне, почти с военной выправкой отступил назад. Затем развернулся и направился в гостиную. Телефон в руке завибрировал — охрана у двери в его апартаменты оповестила о прибытии гостя, ожидающего аудиенции. Признаться, приход родственника стал для Намджуна полной неожиданностью. Пак Со-Джун принес новость о смене власти в триаде Ван и о визите нового лидера к Черым Волкам. Впрочем, нужды являться к нему домой не было — всё это можно было обсудить в официальном офисе отцовской фирмы или на складе с товаром, где базируется основной нелегальный бизнес клана. С показным спокойствием, развалившись в кресле, Намджун слушает подчиненного, хотя пальцы нервно постукивают по стеклу стакана. Размяв шею и пошевелив пальцами ног, он с удовольствием потягивает холодный кофе из стеклянного стакана. Кубики льда бьются о стенки, а звон эхом разносится по пентхаусу, подчеркивая тишину, в которой хозяин дома слушает новости. Когда неожиданно по пентхаусу разносится поставленный голос диктора, вещающего о невероятной скорости гепарда — ироничное совпадение, ведь сам Намджун привык быть охотником, не добычей. Растянув ухмылку, он прячет ее за краем стакана, с видом довольного кота, дорвавшегося до сметаны. Еще более вальяжно откидывается в кресле, широко разводя колени. Шёлковый халат сильнее расходится на груди, обнажая торс, на котором лиловыми пятнами проступают следы укусов и яркий засос чуть выше ключицы. Выглядит он так, будто является владельцем самого редкого произведения искусства в мире. Со-Джун не верил сплетням, доносившимся от солдат клана. Начали ходить слухи, что сам Принц-девственник теперь делит ложе с главой клана. Что тот воляет одновременно и фиктивного супруга, и любовника, которого без стеснения поселил этажом ниже. А сейчас, видя самодовольную морду родственничка, у него сводит пальцы от желания схватить его за шею и нагнуть голову так, чтобы позвонки разлетелись — чтобы услышать, как тот захрипит. Это кажется чудовищно несправедливым: ведь только он имеет право любить Розового принца. С мученическим вздохом Пак сильнее смыкает пальцы на собственном запястье, будто стараясь не сорваться, и не сорвать кожу. Сокджин вертит в голове тысячу мыслей, поэтому путь до гостиной проходит как в тумане. Он видит только паркет под ногами, а когда поднимает голову — взгляд сразу упирается в глаза Пак Со-Джуна, от чего он замирает на месте, как вкопанный. По инерции тело делает еще несколько шагов — и снова врастает в пол. Бывший любовник скользит взглядом черных глаз, внимательно оглядывая его. Смотрит недолго, но слишком грустный взгляд пробегает по всему телу, уделяя особое внимание обнаженным ногам, и затем Пак резко отворачивается к окну. Отведя глаза от главы клана, Со-Джун увидел Розового принца, застывшего в широком проеме. Свет, пробивавшийся из-за его спины, очерчивал тонкие линии тела, делая их почти нереальными. Его прекрасные обнажённые ноги казались бесконечными; рубашка, едва прикрывавшая мускулистые бёдра, подчеркивала их идеальную форму. Высокий рост позволяет омеге обходиться без каблуков, а сейчас ступни с аккуратными пальчиками и вовсе оказались обнажены — живые, теплые, вызывающие. Сглотнув, он отвел взгляд. Слишком хорошо помнился вкус чужого омеги — солоноватый, тревожащий, оставшийся под кожей. В ту недолгую секунду, когда их глаза встретились, сердце болезненно сжалось, будто кто-то дернул за старый нерв. Захотелось дать себе пощечину, чтобы прийти в чувства — лишь бы не шагнуть навстречу и не выдать то, что он уже многие годы прячет от своей семьи. Теперь же приходится смиренно сидеть, не поворачиваясь в сторону омеги, и пытаться не разучиться дышать. Вид мучителя его памяти и фантазий тянет так, словно жаждет удавить — медленно, с наслаждением, не оставляя ни шанса вырваться. «Пожалуйста, заставь его прикрыться, или сейчас здесь прольётся твоя же кровь», — мысленно Со-Джун обращается к ненавистному кузену. Намджун резко оборачивается и бросает взгляд туда, куда только что смотрел визитер. И видит оторопевшего в смущении супруга. Злость вспыхивает в груди ярким пламенем, разбегаясь по венам ядовитой яростью — кажется, она способна испепелить любые здравые мысли. Намджун вскакивает на ноги, отставляет стакан с кофе на столик, сбрасывает с себя хаори и буквально подлетает к супругу, оборачивает его шелковой тканью, завязывает рукава халата за спиной. — Вот так. — Кажется, что все его действия были слишком резкими, и одеревеневшее тело омеги напоминало марионетку, покачиваясь, пока он прятал его оголенные ноги, выбивая воздух из носа. — Почему не спишь? — Вопрос слишком глупый, но он уже не разбирает, что несет. Язык сам выталкивает из тяжело опустившейся диафрагмы нелепые слова. Всего лишь из-за мимолетного взгляда, брошенного на супруга, в нем рождается острое желание выколоть Со-Джуну глаза — хотя тот лишь на секунду посмотрел на омегу и тут же учтиво отвел взгляд. — Спать?.. — выдавливает из себя Сокджин, постепенно выходя из ступора. Пальцы мужа приятно проходят по волосам, спускаются по шее и останавливаются на предплечье, мягко сжимая. — Не до сна… много дел. Теперь уверенность, свойственная его натуре, заставляет его рукой убрать мужа с пути и пройти вперед — между журнальным столиком и диваном, не поворачиваясь спиной к визитеру, — и сесть полубоком, сразу же закинув под себя ноги. Но всё же не до конца покинувшее стеснение вынуждает схватить декоративную подушку и положить перед собой, будто это щит от чужих глаз. — Доброго дня, господин Пак, — омега одергивает рубашку, поправляя ворот. Задевает пальцами третью пуговицу и застывает. — Доброго, — кивает Со-Джун и поворачивается к возлюбленному, хоть и чувствует, как в шее скрипят заиндевевшие мышцы. Зрение будто возвращается, и первым проступает лицо Розового принца. Ох, как у него полыхают глаза, ох, как горят щёки, ох, каким жаром обдает его искусственная улыбка. И холодом манит. А он не может оторваться. Глядя на ожившую красоту, ни о чем не жалеет. Произнесенное приветствие бывшего любовника звучит так, будто скорее означает: «не испытывайте меня». В сочетании с наигранно холодным взглядом и сухой улыбкой оно не оставляет надежды, что Со-Джун, связав себя узами брака, наконец забудет его и найдет утешение в объятиях законного супруга. — Что заставило вас покинуть постель молодого супруга и так внезапно прийти к нашему хённиму? — произносит Сокджин с твердой решимостью. Его голос звучит уверенно, спокойно, как никогда прежде — и он этому по-настоящему рад. В нем нет и следа смущения прошлых минут: лишь непоколебимая вера в себя и в свою способность держать власть над обоими альфами. Со-Джун, чувствуя себя отупевшим болванчиком, снова кивает. Глаза омеги светятся гордостью и глубоким равнодушием, но в этом свете есть что-то, от чего пересыхает во рту. Он видит, как внезапно преобразился Сокджин: как наполнился силой, как расцвела его внутренняя сущность. Как игриво выглядывают пальцы его ног — будто нарочно подергиваются, поднимая воспоминания их последней ночи, проведенной вместе. Пак невольно тяжело сглатывает, нервно дергая ворот, чтобы впустить воздух в схлопнувшиеся легкие. Кажется, он до сих пор способен нарисовать их форму своим языком — и от этой мысли тело предательски наливается жаром. Намджун теперь так и стоит вполоборота — там, где мгновением ранее застыл его смущенный супруг. Будто неведомая сила пристолбила его к месту, а он, не в силах выплыть из водоворота эмоций, наблюдает за откровенно дерзким поведением своего омеги. Сокджин слишком хитро занял его позицию лидера и ведет разговор, не просто сохраняя достоинство, а властвуя каждым движением — изгибом запястья, поворотом головы, изгибом губ. Намджун стремительно приближается; его отчего-то начинает мутить. Возникает одно желание — оборвать их контакт, как только он видит, что супруг будто играется с его кузеном, как кошка с мышкой. И этот его томный, тягучий тон… «Это уж слишком…» Строго поведя бровью, соблюдая манеры, Пак снова отворачивает голову и осторожно откашливается в кулак. Суровое, со следами душевных мук лицо становится отстраненным — хотя по венам всё еще бежит горячая кровь, будто от прикосновения, которого не было. — Со-Джун пришел с новостью о новом главе триады Ван, — Намджун перебивает его раньше, чем он успевает сказать хоть слово, и ему ненадолго становится легче. Но очень ненадолго. Темно-карие глаза Сокджина пылают, соблазнительные пышные губы поджимаются. Возникает иррациональное желание поцеловать их — прямо на глазах у его собственного мужа. Встряхнув головой, Со-Джун поворачивается лицом к омеге, силой воли усмиряя разбушевавшееся торнадо чувств в груди. Когда глава клана возвращается в свое кресло, и снова оказывается напротив — достаточно близко, чтобы видеть, как у Сокджина подрагивает уголок губ, будто омега нарочно дразнит его молчанием. Сокджин, словно издеваясь, продолжает вопросительно смотреть на него. — Со дня на день ожидаю приглашения в частную резиденцию триады, — произносит омега и, закатив глаза после вмешательства мужа, отклоняется на спинку дивана, приподнимая уголки губ. Не глядя ни на одного из них, берет паузу, сосредоточенно рассматривая ногти, словно старается вспомнить, зачем вообще продолжает этот разговор. — Чего? — Вопрос кузена звучит достаточно резко. — Ты, чёрт возьми, знал о том, что творится на другом конце полуострова и не сказал мне! — обвиняющим тоном выпаливает он. Во взоре читается оскорбление. Глаза пылают гневом, на лице отражается горечь разочарования. — И когда же ты узнал, если уже успел попросить о встрече? — Ты бы тоже узнал об этом раньше, если всё время не затыкал мне рот своим языком! — выкрикивает отрезвляющим голосом Сокджин. Намджун весь выпрямляется, взгляд делается хмурым, он смотрит на супруга с вынужденным пониманием. Не отвечает. Со-Джун, склонив голову, наблюдает за супругами исподлобья. Намджун жует губу, разминая пальцы — особенно угрожающий жест на фоне последних новостей. — Ты правда решил, что я позволю тебе сунуться на территорию триады? — Намджун окидывает своего супруга медленным, придирчивым взглядом, недовольно хмыкнув. — Опять своевольничаешь… Забыл, чем это обычно кончается, когда ты начинаешь действовать за моей спиной? — голос его звучит низко, с упреком. — Перестань уже идти поперёк мне. — Сколько раз мне еще повторить… — порыкивает Сокджин. Зубы сжимает так сильно, что слышится скрежет; пальцы его впиваются в край подушки, костяшки белеют. — Я не простой омега, которому положено лишь греть тебе постель. Я — Ким Сокджин. Ворон. Консильери клана «Химера». Намджун снова не отвечает. Просто расслабленно развалившись в кресле, смотрит на него так, будто видит насквозь, полностью игнорируя взбешенного супруга. — Прости, дорогой, но я не могу подвергать тебя опасности, — переводит взгляд на Сокджина, который становится холодным, а тон — настолько покровительственным, дающий понять — дальнейший разговор теряет смысл. — Ты никуда не едешь. Я не отпускаю... Думаю, мы закончили. Он отпивает кофе, одобрительно посмокав, потом снова обращает внимание на него и неожиданно спрашивает: — Подкинешь до офиса? — Конечно, — сухо отвечает Со-Джун. — Мне нужно остудиться... — бурчит, продолжая недовольно сверкать глазами. — Десять минут — и выезжаем. Кузен уходит в сторону спальни — весь напряженный, упрямый, с видом неумолимости, который не оставляет места для спора. Сокджин раскрывает кулак: на ладони — полумесяцы от ногтей, следы от ярости, вминавшейся в плоть. Бескровное клеймо там, где гнев не нашёл выхода. Омега резко подскакивает, гневно и обиженно топнув ногой. Взмахивает руками, сжимая кулачки, и, вытянув палец, тычет им в спину уходящего мужа: — Не смей мне указывать, что мне делать! Невесомая ткань халата, струившаяся по бедру и ласкавшая кожу, срывается вниз от резкого движения, мягко скользит и падает на пол, обнажая крепкие омежьи ноги. Сердце громко ухает, легкие сжимаются, не выпуская воздух. Грудь ломит, а перед глазами плывет дымка, сквозь которую просвечивает тело его возлюбленного... «Блядь…» — взвывает про себя Со-Джун, прикрываясь ладонью, сложив ее козырьком, и упирается локтем в подлокотник. — Отвернись! — выпаливает Сокджин, угрожающе переведя палец уже в его сторону. Все же он попался под горячую руку своенравного омеги. Со-Джун выставляет руку вперед, отгораживаясь от его гнева: — Я не смотрю, — заверяет он, но уголки губ всё равно дрожат в сдержанной усмешке. Лучше вообще слиться с интерьером — что он и постарается сделать. Но когда слышит нарочито громкий топот рассерженного и обиженного человека, всё же не выдерживает и провожает глазами, удаляющуюся в сторону гостевой ванной утонченную фигуру. Тело и разум будто бы не сообщаются друг с другом — совершенно не подумав, Со-Джун бросается следом за омегой, напрочь забывая, где находится и кому, собственно, принадлежит этот омега. — Чего тебе? — распахивается дверь. Сокджин опешивает, когда Пак сразу делает шаг к нему. Его окутывает свежий аромат парфюма и терпкий запах самого альфы. Он пораженно замирает, задрав голову, чтобы посмотреть в его потемневшие глаза. В их глубине сияет пламя — понять которое в эти секунды ему недоступно. Сокджин ухмыляется. «Не выдержал» — звучит победный возглас в голове. Со-Джун качает серьёзно головой, и отчего-то омеге становится больше не до улыбок. Шаг за шагом он идет к нему, сокращая расстояние — будто притягиваемый невидимой силой. Хочет рассмотреть его ближе, а Сокджин, наоборот, пятится. Вот только не отступает: выглядит так, будто заманивает. Глаза прищурены и блестят от хитрой улыбки. Их цвет меняется, и Со-Джун никак не может понять, но всматривается так, будто теперь знать их цвет становится жизненно необходимым. — Что… — лепечет Сокджин, пытаясь отступить. — Встретимся? — спрашивает он, когда, наконец, видит их необычайный темный цвет. Взгляд омеги вблизи не такой дерзкий — он нежный и кажется совсем беззащитным, и ему хочется думать, что эта перемена вызвана именно его присутствием. Он находится так близко, что Сокджину больше некуда отступать. Упирается ладонью в стену у его головы — и этот маленький жест превращает пространство между ними в ловушку. Из последних сил альфа удерживает себя, но всё внимание приковывается к полуоткрытым, пышным губам, на которых невозможно не застыть взглядом. Они будто сами зовут — попробовать, вспомнить вкус, которому не место в реальности. Ладони Пака ложатся на талию Сокджина, не позволяя уйти. Сжимают крепко, до дрожи, сбивая дыхание. Или это не хватка — а близость? Сердце трепыхается в груди, низ живота отзывается коротким толчком, когда альфа, не произнеся ни слова, нагибается и целует. Губы — твердые, требовательные — впиваются в жадном поцелуе, разметая остатки воли и здравого смысла. Сокджин не сразу понимает, что отвечает. А когда осознает — становится уже поздно. Простонав в его губы, Со-Джун сжимает его крепче, углубляя поцелуй и не оставляя ни малейшего шанса вырваться. Хотя, может быть, этого шанса и не было с самого начала. Слишком настойчив альфа. А он — слишком растерян. Никогда прежде Сокджин не испытывал ничего подобного. Страх быть застуканным — словно ходить по лезвию ножа. Он разливает по венам адреналин, хлеще любых американских горок. Мысли путаются, ими безраздельно владеет бывший любовник, неистово терзающий его губы. Кожа горит от прикосновений, сердце бьётся так громко, что оглушает, а внутри из искры, оставленной Намджуном, разгорается пожар — настоящий, неуправляемый, готовый сжечь дотла несчастного влюбленного Пака. Со-Джуну кажется, что он уже весь пылает. Огонь искрится в каждой клетке, бьётся угольками внизу живота, кипятит кровь, обращает в прах любую трезвую мысль, пытающуюся пробиться сквозь туман желания. Сокджин приходит в себя первым, когда мир вдруг переворачивается. Поцелуй обрывается. А он нависает над омегой, прижимая к стене, тот, застыв в кольце его рук, смотрит на подернутое пеленой пространство, будто пытается вспомнить, как дышать. — Какой же ты красивый, мой Розовый принц, — шепчет Со-Джун восхищенно, вновь потянувшись к его губам. Передышка позволяет лучше присмотреться к альфе: заметить лихорадочный блеск в глазах, пот, выступивший на лбу, и резкость движений. Сокджин упирает руки ему в грудь, не позволяя себя поцеловать. — Что ты делаешь? Намджун может нас застукать. И тебе придется распрощаться с жизнью. — Хочу тебя, мой принц, и больше не могу молчать, — решительный блеск глаз альфы пугает. — Скажи мне, сколько еще ты будешь терпеть этот дерьмовый брак? — говорит он с трудом: от волнения его мучает одышка. — Я могу тебе помочь избавиться от мужа. — Остановись, — прилагая больше сил, Сокджин пытается выскользнуть из-под его широкой груди. Но Пак, как скала, не сдвигается с места. — Притяжение… — Со-Джун резко выпрямляется. — Ты поглощаешь мой разум, Джини. Буду называть вещи своими именами: мне плевать на мой брак, я его не хотел, но думал, что забуду тебя. Не смог… Один намёк — и твой муж умрёт. Исчезнет, растворится в пустоте. Обратится в ноль. Его не станет, как будто и не было никогда… Останусь только я, настоящий, любящий. Я или Намджун — любопытно, кто из нас двоих окажется сильнее? — Хён, перестань, — Сокджин подносит кончики пальцев к вискам, машет головой, будто отгоняя страшное видение. — Мой принц, — голос альфы становится ласковее, — ты прекрасно знаешь: наш замысел должен осуществиться. Всего лишь надо подождать удобного момента. Тебе не кажется, что он настал? Сокджин нервно сплетает пальцы в замок, будто пытаясь удержать себя от необдуманных слов. Но вскоре всё же продолжает, ровно, почти шёпотом: — Еще не время. Нужен наследник. Пак отвечает не сразу. — Так вот что тебя волнует… Вот почему твоё прекрасное лицо такое хмурое. Я хотел бы прикончить его, но ты, видимо, не дашь сделать этого. — Не лезь… — с жаром шепчет Сокджин. — Чхве согласился: фамилия первенца будет Ким, — тихо, но отчетливо произносит омега. — Доморощенный политик сделает всё, чтобы стать мужем моего брата. У меня есть любопытный план, — продолжает он взволнованно, вздергивая подбородок, смотрит в глаза Со-Джуна. — Если задуманное осуществится, то я отдам тебе право решать судьбу моего мужа. Но поклянись: до моего приказа ты и пальцем не тронешь его. — Я всегда буду делать только то, что ты скажешь, мой Розовый принц… — Я помню об этом, — сухо обрывает Сокджин, — и ценю твою верность и преданность. — Он толкает его в грудь. — Уходи — пока Намджун не вернулся. — Ты так и не ответил мне — мы встретимся? — Нет, — ясно и четко отвечает Сокджин, еще и улыбается, заглядывая игриво в глаза. Со-Джун отрывает взгляд от его губ. «Что? Серьезно?» — такой ответ его не устраивает. И он, на всякий случай, решает уточнить: — Нет? Сокджин качает головой, всё еще улыбаясь. — Всего лишь один раз. Я думал, ты из тех, кто держит своё слово, Джини. Ты ведь всё-таки лёг под него, — пробует спровоцировать омегу, но его это не берет. — Держу, — тот спокойно отвечает. — Но ты лезешь в мои планы. Если хочешь услышать «да» — тебе придется ждать. Сказано ровно, без эмоций, но так, что у него будто перехватывает дыхание. Со-Джун должен бы думать о другом, но теперь хочет поцеловать его еще сильнее. Омега играет — с ним, с ситуацией, с его слабостью. Снова дразнит, вынуждая задыхаться от ожидания. Он не отводит взгляда, пока Сокджин ведет кончиком пальца по ремешку его инкрустированных камнями часов — тонкий жест, почти издевательский. Напоминание: жалкие десять минут утекают, как песок сквозь пальцы. Догадавшись, сколь много стоит для него поцелуй подаренный им, омега неожиданно сам берет его лицо в ладони — и целует. Молча. Медленно. Точно ставит метку. Печать. Владение. Со-Джун не сразу понимает, что именно произошло. Казалось бы, после нескольких минут вместе ему известно всё о губах возлюбленного: как они улыбаются, говорят и злятся. Но он не ожидал тепла, которое пронизывает до кончиков пальцев, не ожидал, что эти руки, создающие множество хитрых ловушек, могут держать так крепко. Неуверен, но вроде бы Сокджин даже издает негромкий гортанный звук — рык, не то предупреждение, не то обещание. И в тот же миг отпускает его. — Уходи, — произносит тихо, равнодушно. Со-Джун еще раз осматривает лицо любимого, будто пытаясь запомнить каждую черту, прежде чем развернуться и выскользнуть из ванной комнаты.
