The Blood

      Ревность — чувство непродуктивное, оно не только губит многих, но и разбивает вдребезги немало отношений, крепких, на первый взгляд, семейных уз. Если бы Минхо был зверем, то сейчас у него бы встала дыбом шерсть на загривке. Горькое чувство потери снова взвывает и мечется внутри, а сердце громыхает всё время, пока он молча моет посуду за уехавшими полчаса назад гостями. После того как брат-близнец поделился планами, множество вопросов роится в его голове, словно растревоженные осы. Как сложилась бы его жизнь, если бы папа тогда не отказался от Юнги из-за новой любви? Раньше он пренебрежительно относился ко всяческим ток-шоу с определением генетического кода и родства. Пустое это — генетика, не подкрепленная живым общением. Теперь же остро мечталось о том, как бы ему жилось, если бы старший брат всегда был рядом. Такие мысли отдают фарсом и пресловутой наивностью. И всё же… И всё же… Он и Лино могли родиться и расти под воспитанием старшего брата. Да, Минхо не одобряет решение папы сбежать одному. Интересно, признал бы Лино сводного брата, живущего с ними с самого рождения? И было бы между ним и старшим братом той душевной теплоты и тесной связи, что так внезапно появилась теперь. Почему-то представлялось, что не начни папа жизнь с новым мужем в новом месте, так сказать, с чистого листа, отец не умер бы так рано, и у Минхо не развилась бы агорафобия. Эта призрачная линия жизни манит возможностью счастья. Реальная жизнь не является из рук вон плохой. Честно сказать, совсем недавно он считал её из рук вон хорошей — до того, как полюбил омегу, до того как брат украл его, и до того, как он узнал о метках. Теперь же в голове свербит непрерывно: всё было бы по-другому, всё… Глупо, конечно. Стакан с грохотом падает в раковину, разрывая тишину. Звук оглушает его, вырывая из размышлений. Он заканчивает мыть последнюю партию посуды, аккуратно раскладывает её на сушилке и, не вытирая мокрых рук, поднимается в свою комнату. Слишком поглощенный своими переживаниями, Минхо не замечает, как добирается до своей комнаты, и поэтому вздрагивает от испуга, когда открывает дверь спальни и видит человека, сидящего на краю его кровати. Минхо застывает на месте, сердце бешено колотится в груди. Он медленно осознает, что это старший брат, и не понимает, как он оказался здесь. Юнги прикладывает палец к губам, призывая к тишине, и другой рукой делает успокаивающий жест. Минхо кивает, без слов понимая его просьбу. Его губы, которые уже начали открываться для крика, снова смыкаются. Не страх, а глубокая печаль и страдание снова отражаются на его лице. — Неплохо, — немного растерянно произносит он, всё еще ошеломленный внезапным появлением брата. — Как ты это сделал? Юнги довольно улыбается — той самой своей холодной, обжигающей изнутри и замораживающей душу других улыбкой. — Окно, — лениво бросает он, кивнув в сторону. Минхо открывает рот для следующего вопроса, но Старший его опережает. — Ты хотел спросить, почему я просто не остался после ужина? Минхо, не отвечая, подходит к окну и выглядывает во двор. Его взгляд цепляется за высоту второго этажа, на котором он живет, и за то, как Юнги умудрился пробраться сюда незамеченным. Он закрывает окно, проверяет, надежно ли заперта створка, несколько раз оглядывает улицу, чтобы убедиться, что никто не заметил его. Затем задергивает шторы, проходит, запирает дверь на замок, прижимаясь к ней лбом, сердце по-прежнему громко колотится в груди. — Нет, — буркнув, Минхо добавляет уже тише, вкрадчивым полушепотом: — Кто ты на самом деле? — развернувшись, он окидывает брата каким-то по-новому оценивающим, недоверчивым взглядом. Юнги вдруг встает с места, отряхивая руки, и подходит к нему. Понимающе кивает и кладет ладонь на его плечо, глядя прямо в глаза. Прочитав в них решительность и интерес, хотя вместе с ними вперемешку идут страх за будущее и настоящее. — Я твой брат, — твердо выговаривает он. — Твой старший брат, — смотрит в глаза долго, пытливо и пристально. Только человек, понесший великую утрату в жизни, может смотреть таким тяжелым, грустным взглядом. Тишина становится абсолютной. При желании даже можно расслышать, как натужно вздыхает папа за стеной. После Юнги отходит от него и молча встаёт у стены. — Сядь, — произносит он негромко, но так, что сопротивление кажется невозможным. Инстинкты напоминают о себе. Старший альфа дает четкий приказ, и его зверь не смеет ослушаться. Он удерживает Минхо на месте. Упирается, брыкается, повинуясь своим животным повадкам. Но он человек. В нем борются два начала — животное и человеческое. Человеческие инстинкты требуют узнать правду, не доверять так запросто, а повадки зверя стремятся подчиниться более сильному. Минхо бросает растерянный взгляд на брата, но всё же не спеша проходит вглубь комнаты и опускается на край кровати. — Поговорим? — предлагает Юнги. — Думаю, тебе это нужно. Старший попадает в самую точку, словно этим вопросом задевает его за живое. Он как будто открывает сейчас частицу его сокровенного мира. Делает это так, что он не может обидеться на него, несмотря на скрытность Мина. Более того, он даже рад, что брат его об этом спросил. Подняв на него глаза, он какое-то время молчит, думая, как ответить, но в глазах брата почему-то светится неподдельная радость, и всё, что он может, — это просто кивнуть ему в ответ и беспомощно улыбнуться, как ребенок. — Итак, — осторожно начинает Юнги. — Что у вас с Феликсом? Минхо чувствует себя беспомощным: его вопрос бьёт безжалостно, точно наотмашь, прямо в самое сердце. Он качает головой. Кажется, Юнги своими вопросами будто вытягивает из него последние нервы. Дрожащей рукой проводит по лбу, краска разливается по лицу. Но прежде чем он находит слова, Старший продолжает: — Не говори, что ничего. — Невольная теплая улыбка скользит по его лицу. Юнги смотрит на Минхо, оценивает эмоции, изучает мимику. В его глазах читается тревога. Что ж — Старший явно умеет ждать. — И не обманывай меня: я всё равно увижу ложь. В начале мне казалось, что ты — как открытая книга, но чем больше я общаюсь с тобой, тем отчетливее понимаю, как много можно увидеть, умея читать между строк. Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем мне всё это нужно, но это неверный вопрос — если попробуешь ответить на него, сам всё поймешь. Оторвавшись от стены, он подходит ближе и встает посреди комнаты. — Повторю еще раз: я твой старший брат. Да, может, мне непросто впускать в жизнь кого-то нового, особенно тебя, но я готов подстраиваться по мере возможности — поддерживать и ограждать от того, что тебя пугает или тревожит… — на мгновение он умолкает. — Я очень хочу тебя узнать. Узнать то, что я вижу в твоих глазах, и то, что ты носишь в своем сердце. Минхо надолго задумывается, пытаясь осмыслить всё сказанное. Поначалу ему даже кажется, что происходящее — галлюцинация, будто Юнги говорит не с ним, а он сам разговаривает с собой. Но, к его счастью, всё происходящее — реально. Он не ощущает ни чуждости, ни диссонанса между своими чувствами и словами старшего брата. Напротив — забытое прикосновение живого тепла, невероятное ощущение единения и та искренняя, незамутненная честность, какая бывает только у детей. Юнги не является частью его самого, как Лино, но рядом с ним исчезает щемящая пустота одиночества. Ощущения трудно облечь в слова: новоиспеченный брат каким-то образом дополняет его, оставаясь самим собой. — Я давно уже не тот наивный юноша, что когда-то отстаивал свое право перед всеми, — тихо говорит Юнги. — За моими плечами прожитые годы, на них же бремя клятвы. Если я могу терпеть кого-то рядом с собой достаточно долго — для меня это уже своего рода любовь. А с тобой мне легко… за исключением моментов, когда я боюсь навредить твоему состоянию. Невероятно сильные и чистые эмоции заполняют пустоту в душе Минхо, пробуждая давно забытые чувства. Благодаря этому он снова ощущает себя по-настоящему живым. Еще несколько минут братья сидят молча, наслаждаясь удивительной близостью не только крови, но и душ. — Минхо, если ты не готов об этом говорить, я не буду настаивать. Понимаю, что пока не заслужил твоего доверия. — Я доверяю тебе, — шепчет он, — просто не хочу расстраивать. Всё ведь относительно хорошо… — Минхо вздыхает, словно ставя точку. — Относительно?.. — Юнги чуть отстраняется и замирает, тяжелым взглядом уставившись в пространство. — Даже если и так… Не бойся меня расстраивать, обижать или послать… Такова жизнь. Темное и злое легко бьёт в самое сердце, когда оно нараспашку. Родители всегда твердят: «Это нельзя, то нельзя» — но так не получится, когда ты живой человек… Разве способно мертвое на эмоции? Минхо самому становится смешно от собственных слов: он бы рассмеялся в голос, но давно разучился. Теперь смех рождается только рядом с Феликсом. Вместо смеха внутри по-новому начинает клокотать и ныть рана. Семья, любимый человек, первый поцелуй — наверное, навсегда закрытая для него дверь. Ничего не будет: ни ласкового взгляда, ни нежного прикосновения, ни живого тепла в объятиях любимого омеги. Только пустота и стены. Он уже привык к этой мучительной мысли, навсегда отсёк лишнее. А тут этот рыжий — словно сама жизнь — протягивает дружбу, обжигает огнём. Нужно довериться, нужно. Может, Мин Юнги поможет найти в нем силы для борьбы или для принятия. Отчаяние подступало к нему так часто, а вдруг еще не всё потеряно. Может, вот он — его шанс облегчить боль утраты, поделиться своей историей. — Я… — он поднимает голову. Сверху на него выжидающе смотрят глаза, переливающиеся светом и тенью, с черными зрачками. Юнги моргает, будто подбадривая, и под кожу ныряет волна смущения. Пауза тянется. Старший вдруг берет его руку и едва заметно сжимает. Минхо больше не смотрит на него. Он слышит только стук собственной груди — оглушающий, будто каждый удар твердит: «Не рассказывай. Разве тебе не стыдно?» Но отмолчаться уже явно не получится. Особенно когда старший брат так неловко держит его ладонь. И что-то сдавливает грудь, будто на нее кто-то тяжелый навалился. И вот, наконец, миг настает, и в окружающей болезненной тишине раздается его шепчущий ответ: — Я люблю Феликса. Минхо, наконец, поднимает глаза, встречая взгляд брата. Тот холодный и тяжелый, но при этом в нем нет ни капли осуждения. — Я понял это еще за ужином, — спокойно и ровно произносит Юнги, отпуская его руку. Но тут же бросает на него осторожный взгляд и, чтобы не смущать, отворачивается, садясь в его компьютерное кресло. — Лино, по-видимому, знает о твоих чувствах к своему жениху. — Он складывает руки на груди, задумчиво хмурясь. — И всё же… какое-то странное ощущение. Как будто ты чего-то не договариваешь. Минхо становится тяжело дышать. Жуткая, удушающая волна чего-то мутного и противного сжимает ему горло. Вдруг начинает хотеться плакать. — Иногда… я желаю Лино смерти. Еще иногда думаю о том, что мне было бы приятно смотреть на его страдания. Такого со мной еще недавно не было. Что со мной? — Да… это вполне понятно, с его-то характером, — кивает Юнги, усмехнувшись. — На самом деле так проявляется твоя злость, ярость и обида. Мы все так или иначе проходим через подобное. — Правда? — переспрашивает он. — Если бы ты знал, что творится у меня в голове. Я словно тону в чем-то зыбучем и мерзком. — Я понимаю, — мягко говорит Старший. — Иногда я сам пугаюсь своих мыслей. Тогда я представляю карту, по которой можно выйти из этого лабиринта чувств. — Как это? — Например, у меня это — дом из детства, особняк Мин. Когда в голову лезут нехорошие мысли, я мысленно прокладываю путь: из спальни — к рукам, потом в гостиную — там мои ноги, иногда выхожу в сад — там плечи… Но чаще всего я возвращаюсь сюда. — Он хлопает себя по груди и, смутившись, краснеет. — Может, звучит глупо, но так проще. Чувства лучше держать там, за закрытой дверью, чем позволять им бродить в голове. Как говорится: «Дурная голова — ногам покоя не дает». — Я бы тоже так хотел, — признается Минхо с неожиданным жаром. — У меня внутри будто отсеки, но они переполнены до краев. Я чувствую, как стены давят, и вот-вот всё прорвется. — Он жадно втягивает воздух, грудь поднимается и тут же с тяжелым выдохом опадает. — Иногда надо как бы открыть в себе окно и выскользнуть наружу, — тихо добавляет Юнги. Минхо закрывает глаза, и перед ним одно за другим мелькают все события последних лет. Он думает о близнеце и его словах о Феликсе. О Юнги и его появлении в его жизни. Зыбучие пески рассыпаются. Ему вдруг становится легко и хорошо. И тут в нем словно прорывает плотину, и он чувствует, что готов поделиться тем, что у него внутри. — Я ненавижу себя, — шепчет он. — Мне не нравится то, что творится у меня внутри. — А что у тебя там? — тихо спрашивает Старший, не сводя с него взгляда. — Я будто и не человек вовсе. Мой зверь — эта дикая часть во мне — сильнее меня. — Минхо морщится, чувствуя, как в мысли закрадывается смятение. Он со злостью сжимает зубы, опускает глаза в пол и, будто вынуждая себя, продолжает: — Понимаешь, я его чувствую — Феликса, его омегу. Иногда, по крайней мере… Когда он с Лино рядом, мне хочется разорвать своего близнеца и бросить его голову к ногам омеги. — Он хрипло усмехается. — Разве это мысли здорового человека? Я чудовище. Юнги слушает, не перебивая, и по его лицу невозможно понять, что он думает. Минхо всё равно уверен: старший брат не осудит. В этом и есть причина, почему он рискнул признаться именно ему. Старший не ухмыляется, не бросает язвительных реплик и не выражает бурных эмоций. — Ты здоровый человек, Минхо, — наконец произносит он. — Я знаю, что ты чувствуешь… — На секунду Юнги отводит взгляд и быстрыми, нервными движениями перебирает длинные пальцы. — Совсем недавно я сам хотел разорвать близкого мне человека, потому что мой зверь рвался наружу, и я потерял над ним контроль. Ты — альфа. Полноценный, сильный, правильный… Юнги поднимает глаза к потолку, будто боясь встретиться с Минхо взглядом. — А вот я… я как собака на сене, — тихо добавляет он, с горькой усмешкой. Перед глазами вспыхивает воспоминание. Ярость тогда затопила его разум, ладони зудели, умоляя выпустить зверя и убить соперника, отомстить за измену. Руки сами потянулись к лучшему другу. Он уже был готов сорваться, совершить жестокий самосуд. Тогда вокруг будто всё стихло, когда на него в упор уставились такие же темные и злые, как собственные глаза Чонгука. «Давай, сделай это!» — ярился его зверь. Боль, бурлящая, как фонтан, рвалась наружу, требуя выхода, и можно было бы поддаться, но… «Нет! Не могу. Не имею права!» Он помнит, как сжал ладони в кулаки, вонзая ногти в кожу, и обернулся к И-Чжону. Всё, что он позволил зверю, — это ударить друга в грудь, не в полную силу, а затем — выдохнуть несколько обидных слов в лицо любовникам, застуканным на горячем. И уйти, не оглядываясь, будто растворяясь в воздухе, оставив после себя только запах озона в раскаленной комнате. А позже, выкрикивая в оглушительной тишине салона авто свои претензии на человека, к которому тянулась лишь душа, Юнги как никогда ясно понял: счастливым Чонгука сделает не он, а другой. В его сердце не было облегчения, но сознание дрожало, ладони чесались. Ярость и боль душили изнутри, потому что тогда он не мог совладать со своим зверем. У него странная любовь, Нездоровая. Как можно любить другого альфу? Что ему делать? Кого винить — себя или Мироздание? Когда пыл чуть поугас, его всё равно била дрожь. Такое всегда бывало, когда уходил шок, а на смену ему приходило осознание в полной мере. Больно ли ему тогда было? До жути. Но он клялся себе что-нибудь придумать, обязательно. А тогда Юнги хотел лишь одного — предаться скорби, похоронить и оплакать часть своей души. То была длинная, черная ночь. Ему было невыносимо находиться в доме Чонов, он снял номер в каком-то рандомном отеле. Навязчивый запах костра и хвои злил. Всё казалось чужим, приторным, до тошноты. Он хотел домой, в Эдо. Кошки скребли душу, секунды текли мучительно медленно, как густой мёд. Юнги лежал в кровати и смотрел на голубоватые блики неонов, поселившихся на потолке, и всё, что он видел в них — это лёд глаз Чонгука. В очередной раз разозлившись на себя из-за мыслей о нем, он спрятался с головой под душным одеялом. В памяти, одна за одной, замелькали картинки воспоминаний его детства. Та дверь, которую Юнги в итоге выбрал, рассказала обо всем. Вспоминалось детство, взаимоотношения с ними, дружба. Чонгук и И-Чжон для него родные люди, поэтому ему стало очень стыдно за сказанные им обидные слова и совершенный поступок, и горечь от этого не позволяла ему уснуть, сжимая сердце незримыми тисками. Одеяло тоже душило. Резко поднявшись с кровати, он подбежал к окну, дотянулся до защелки, и раскрыл настежь створки, впуская свежий воздух в комнату и легкие. Вернувшись в прохладную кровать, он решил, что раз сна ему не видать, следует попробовать проникнуть в сознание Чонгука, почему-то показалось, что он сможет. Если раньше это могло показаться невероятным, то тогда муки совести подарили ему веру, что возможно всё. Расслабившись, Юнги представил красную нить, тянущуюся от его тела к брату, пробиваясь в его разум. «Если ты меня слышишь, Чонгук, то прости меня.» — это были последние мысли перед тем как он погрузился в сон. — Моя душа принадлежит другому альфе, сердце покойнику, а моя плоть желает омегу, который мне не принадлежит. — Юнги позволяет себе погрузиться в самые сокровенные глубины своего безумного мира, скрытого под бледной маской лица. На мгновение он замирает, его мысли скользят к тому, чего он боится больше всего, — к красной нити судьбы. Как странно: вот так сразу вывалить правду почти незнакомому человеку. Но Минхо — его родной брат. Он сжимает кулаки, напряженные мышцы выдают тревогу, которую он пытается скрыть. Или уже не пытается. Признание Старшего производит на Минхо сильное впечатление. Он некоторое время смотрит на него, переваривая услышанное. Повисает тишина. В нем копошатся десятки вопросов к этому человеку, но язык не повинуется. Ему кажется, что между ними начинает зарождаться некоторое подобие доверия. Но молчание затягивается, и он все же решается на откровение. На миг все же колеблется. Но потом мысленно пожимает плечами, решая, что хуже уже не будет, и принимается рассказывать все с самого начала. Сбивчиво, сумбурно, эмоционально. Голос его звучит болезненно и неестественно — свистящий, пришёптывающий, с придыханием. Неслышный внутренний голос умолкает, черные мысли в сознании исчезают. Минхо охватывает ощущение пустоты и одиночества, но становится легче дышать, словно какой-то тяжелый груз сваливается с его души. Только сейчас, проговаривая все накопленные проблемы, он чувствует, что взаимоотношения с близнецом его тяготят. Он устал от придирок Лино, его контроля. Ему хочется видеть в глазах родного человека не только власть и волю, но и восхищение, доброту и любовь. Он все еще жаждет встреч Феликсом. Хочет еще раз увидеть глаза и улыбку, услышать радостный смех омеги. Хочет сделать для него что-нибудь особенное, чтобы его глаза заблестели от изумления и счастья. Даже во сне он видит его. Всегда романтические, со сказочными концовками сновидения. Брат не перебивает, не задает вопросов. Даже выражение лица у него не меняется. Юнги слушает внимательно: в голосе младшего брата столько гнева и негодования, что его собственная ладонь, покоящаяся на подлокотнике кресла, сжимает ткань в кулак, хотя внешне он остается спокойным. Когда же Минхо умолкает, он удрученно качает головой. — Минхо, брат мой, — вкрадчиво произносит он, подаваясь вперед. — Ты должен признаться Феликсу в своих чувствах. Пока еще не поздно… пока не случилось непоправимое. Ты ведь знаешь о планах Лино. Метки. — Юнги тяжело вздыхает, откидываясь на спинку компьютерного кресла, кладет локоть на подлокотник и задумчиво постукивает пальцем по нижней губе. — Феликс боится твоего брата и явно не хочет давать юридическое согласие на метку. — Откуда ты можешь это знать? — в глазах Минхо вспыхивает надежда, он ищет ответ, но Старший не спешит говорить, продолжая сверлить пространство темным взглядом и медленно покусывая губу. — Увидел, — наконец задумчиво отвечает Юнги, чуть пожимая плечами. Между ними воцаряется молчание — не тягостное, а, напротив, дающее возможность каждому погрузиться в собственные мысли. — У Феликса всё было написано на лице. Странно, что никто этого не заметил, — так же задумчиво добавляет он. Минхо тянется вперед, вытягивая шею, и смотрит на него с непониманием. В глазах Младшего на миг вспыхивает блеск решимости. Моргнув пару раз, он медленно поднимается на ноги — будто оживает, впервые готовый бросить вызов близнецу. — Что значит боится? — скулы его твердеют. — Феликс никогда не жаловался, что мой брат бьёт его или причиняет вред… Он бы обязательно сказал, я уверен. Юнги оценивающе щурится, разглядывая младшего брата: широкий разворот плеч, узкая талия, длинные, сильные ноги, аристократические черты лица. Минхо — сын главы рода Нефалем, а они самоотверженны, если судить по всему, что он знает. Оказывается, без поддержки и мотивации воитель из Минхо так себе. — Наверное, я не так выразился, — осторожно начинает Юнги, тщательно подбирая слова. — Но дело в том… Понимаешь, я могу ошибаться, но вот что заметил: какой Феликс напряженный с твоим братом. Омега, и без того сидевший неподвижно за столом, будто обратился в камень. Я видел, как застыло его лицо, как налились тяжестью плечи… — Нет, — твердо отвечает Минхо, упрямо тряхнув головой. Он горбится и исподлобья смотрит на сбрендившего старшего брата. — Я не буду отбирать у брата-близнеца его омегу. Не имея сил от переизбытка эмоций и волнения, он снова садится на кровать. Собственная нерешительность заставляет прятать глаза, понуро опускать голову и лишь шумно вздыхать. Юнги опять молчит. Так многозначительно молчит. А ведь чувствуется: ему есть, что сказать. Минхо склоняет голову, уставившись в пол, словно ожидая приговора. Старший всё так же молча смотрит на него. Пауза тянется невыносимо долго. — Твое молчание хуже всякой пытки, — не понимая, произносит ли это вслух или только думает, нервно выдыхает Минхо. Его собственный голос кажется то слишком громким, то слишком тихим, каким-то шелестящим. Юнги поднимается, не говоря ни слова, медленно и уверенно приближается. Опускается на корточки, чтобы встретиться с младшим братом на одном уровне, заглянуть в его честные глаза и почувствовать каждую эмоцию, скрытую за ними. Слабо улыбнувшись, он снова встает во весь рост, отворачиваясь к окну. Момент близости ускользает, тает, словно иней на стекле. Юнги протягивает ладонь к его плечу, возвышаясь над ним. Минхо наклоняет голову, пытаясь поймать его взгляд, но под веками у брата лишь привычная чернота. — Минхо, послушай. Я скажу тебе кое-что, а ты постарайся понять, — произносит Старший безжизненным тоном. — Да что ты думаешь, говори уже!? — не выдерживает он. — Я ни в коем случае не давлю на тебя и не хочу настраивать против брата, — тихо и хрипло выдыхает Мин. — Но это Лино крадет сейчас твоего омегу. Феликс к тебе неравнодушен — это я тоже заметил. Что ты будешь делать и как поступишь — решать только тебе. Решать вам троим. Минхо смотрит на старшего брата, не в силах помочь ему с его разочарованием. Юнги смотрит на него как на нечто самое важное, настолько, что нет больше сил выдерживать его взгляд… и безнадёжно слабое. Хотя это вовсе не так. — Нет, — будто прочитав его мысли, вдруг отрезает Юнги. — Я не разочарован в тебе. И не считаю тебя трусом и слабаком. Ты просто очень хороший брат. Но пойми: лицо человека — это его ответы на вопросы. Вглядись — и увидишь, кто он на самом деле. Пожалуйста, открой глаза. Присмотрись… В первую очередь — к себе. Чего ты хочешь? Кем хочешь быть: хорошим и удобным братом и сыном или человеком, который осмелился бороться за свою любовь? Юнги отходит и, развернувшись, идет к двери спальни. «Что ему пришлось повидать и через что пройти? Может, поэтому у него такой колючий взгляд? Порой, когда он не контролирует себя, его глаза острее ножа — мягче лезвием дотронешься. Буквально вспарывают», — думает Минхо. — Проводишь? Твой папа уже спит, я даже отсюда слышу его сопение. — Старший мягко улыбается, берется за ручку двери. — У тебя еще есть время принять решение. Но помни: зима пройдет, и ты не успеешь оглянуться, как наступит весна.       Минхо крепко вцепляется пальцами в створку входной двери. Юнги выходит следом и, оказавшись за порогом, дружески хлопает его по плечу. Минхо остается стоять в дверях, а Старший бодро спускается по ступеням. На последней он останавливается, оборачивается и с улыбкой разводит руки в стороны — легким, почти игривым жестом, будто у него вдруг выросли крылья бабочки. Сложив ладони на груди, он слегка кланяется. Они стоят в нескольких метрах друг от друга, каждый в ожидании чего-то своего. Юнги смотрит в его глаза так пристально, словно видит впервые. Его взгляд зовет Минхо за собой и обещает так много, что он не может оторвать глаз. Наверное, Минхо должен испугаться. Или хотя бы насторожиться. Но к этому моменту он уже настолько обессилен, что все эмоции притупляются. Ноги почти не держат. Внутри поселилась вселенская пустота, и ему становится абсолютно плевать, что его зовут за пределы безопасных для него стен. Он вдыхает полной грудью, захлебывается свежестью и приятным запахом, но продолжает смотреть, не отрываясь. Вытянувшись в струнку и не шевелясь, он чувствует зов… Чужая душа тянется к его, как будто большими, теплыми, заботливыми руками подбадривает его, приручает, зовет за собой. Мин Юнги манит, шелестом ветра шепчет заговоры, обещающие решение всех его проблем. Хочется пойти за ним следом, пройтись по спокойным, пустынным в такое время улицам — босиком, наслаждаясь тишиной, одиночеством и прохладой легкого морского бриза. Но страх оказывается сильнее. Брат шумно втягивает осенний воздух, который приятно холодит кожу. Насыпь на дорожке тихо шуршит под его ногами. Напевая песенку под нос, Юнги уходит, смакуя каждый шаг. Минхо улыбается на прощание его спине и несмело выходит на крыльцо. Он дерзает помечтать о том, чтобы рядом оказался человек, который вдохновил бы его покинуть стены своей «клетки», полуостров Когурё, и отправиться в дорогу. Почувствовать целебное чувство — ветер в волосах, солнце в небе, радость в сердце.

***

      Молодой альфа с нетерпением ждет обеда и возможности поближе познакомиться со своими загадочными будущими родственниками. Он подъезжает к зданию «Индиго» за пятьдесят минут до условленного времени. Публика здесь, конечно, привилегированная, поэтому с первых минут он чувствует себя абсолютно в своей тарелке. Взяв со стола бокал с вином, У-Шик делает глоток. Атмосфера элитного ресторана настраивает на совершенно иной лад — далекий от тревог и проблем простых смертных, даже если они касаются его лично. Альфа не считает политику делом для всех. Кто-то должен работать, выращивать еду и готовить ее. Как тот официант, принимающий заказы, или повар за дверями, жарящий мраморную говядину. А он сидит здесь — на вершине. Определенно счастливчик. По натуре он эстет, ценящий всё красивое и изысканное. Чхве знает: Ким Сокджин — омега из Дома Ким, по уровню не ниже альфы рода Воронов. Хоть они и состоят в «дружеских» отношениях, он помнит: не обманись его улыбкой и простотой в общении. Многие слушаются его беспрекословно, и союз с ним выгоден. Очень выгоден. Встреча планировалась раньше, но омега ее перенес, что насторожило. Сколько еще лет Кимы намерены откладывать альянс? Сокджин сразу обозначил условия: союз возможен только ради продолжения рода. И первый наследник обязан носить фамилию Ким. По крайней мере, ему говорили, что в их роду всегда рождались дети-омеги. Альф у этого рода не было. Омеги из Дома Трехного Ворона славятся своей красотой и образом жизни. Внешне идеальные, они вобрали в себя все черты, возведя их в категорию «совершенно»: совершенно красивые, совершенно капризные, совершенно настойчивые. Кругом одно сплошное «совершенно». — Тяга к неслыханной роскоши неизбежно влечет за собой размытость моральных устоев, — произносит за его спиной чуть хрипловатый, усталый голос. Но альфа не оборачивается. Его пальцы скользят по ножке бокала, уголки губ чуть приподнимаются. Ким Сокджин уверенной походкой обходит стол и легко опускается на стул напротив. Он расстегивает пуговицу пиджака, проводит рукой по безукоризненному узлу галстука. У-Шик замечает ухоженные ногти, длинные пальцы, изящные руки — но плечи у него сильные, почти как у альфы. — Любая роскошная жизнь требует затрат. — На секунду У-Шик умолкает, и на лице его мелькает горделивое выражение, тут же сменяющееся лукавой усмешкой. — Я люблю хорошее вино и вкусно поесть… Осмелился заказать вам мраморную говядину. Батат с медовой карамелью и кисло-сладкий соус из томатов, красного вина и ягод. — У вас хороший вкус, господин вице-спикер. — Сокджин старается улыбнуться, но выходит это немного натянуто. Нельзя сказать, что ему нравится компания наследника Чхве, но оказавшись здесь, он всё же чувствует себя в безопасности — и это уже немало. — Поздравляю с должностью. Альфа любит наблюдать. Всё новое его увлекает, а старший брат Тэхёна остается почти незнакомцем — занятым, скрытным, словно всегда держащим что-то при себе. Тем сильнее желание рассмотреть его ближе, понять, что стоит за вежливой улыбкой и усталым взглядом. Может быть, интерес вызван и другим: если удастся расположить к себе самого близкого человека будущего супруга, это станет куда большим выигрышем, чем простая любезность за обеденным столом. Несмотря на расслабленное, почти легкомысленное выражение лица старшего Кима, чувствуется: за этой внешностью скрывается стальной характер. Розовый омега прекрасно сложен, а лицо отличается правильными классическими чертами — к таким невозможно оставаться равнодушным. — Я ожидал увидеть сегодня вашего младшего брата, — с легким недовольством замечает Чхве, глядя на него. — Будет через двадцать минут. — холодно бросает Ким в ответ. Усмешка скользит по его губам, он знаком подзывает официанта и что-то тихо говорит. Тот уходит. Сокджин чинно расправляет салфетку, положив ее себе на колени и дает знак второму, что можно выносить блюдо. — Мой младший брат со всей серьезностью подходит к своему внешнему виду. И приучен к всему самому дорогому и самому высококлассному. Глядя на фигуру старшего Кима облаченную в дорогой костюм известного бренда У-Шик этому факту не удивляется. И правильно понимает намек, в чём попало Тэхён ходить не будет, а только в самых изысканных, самых качественных и самых дорогих вещах. — Не стоит даже переживать за это. — Омеги вроде него мечтают иметь дом и мужа — защитника. Жизнь Тэхёна была полна страха. Азартные игры, алкоголь, запрещенка, распутство, агрессия — для него недопустимы. Ни одному омега не понравится такая неопределенность. У моего брата очень тонкая натура, которую легко сломить, как когда-то сломили нашего папу. Стейк оказывается выше всяких похвал: хорошо прожаренное мраморное мясо, достаточно сочное и со специями, нарезается Сокджином слегка нервно. Он сидит с каким-то непонятным чувством, от которого клокочет в груди и щиплет в глазах. Вроде бы все удалось, колесо вертится, а он не рад. Тоска, чувство утраты чего-то важного, тревога перед будущим. — Для меня нет ничего важнее благополучия и безопасности моего брата, — Он подносит к губам бокал и делает облегчающий глоток вина. Накатывающая волна непонятного чувства захлестывает всё сильнее. Создается ощущение, что он — проводник, кусочек медной проволоки, замкнувшей землю и небо. Как будто через него проходит такой сильный разряд, что он вот-вот потеряет сознание. — Я уже много лет управляю этим городом сильной рукой. Во мне не осталось ни капли сострадания и жалости. Я никого не пощажу, если кто-то посмеет обидеть моего брата. И заставлю тех, кто хоть волос уронит с его головы, смотреть, как гибнут их супруги и сыновья. — Ходят слухи, что вы безумны, — усмехается Чхве, расслабленно откидываясь на спинку стула. На лице не дергается даже мускул. Он выдыхает, но в глубине души что-то больно ёкнув, оседает на сердце удушающим осадком. — Да. И могу утопить многих в своем безумии… — Сокджин смотрит альфе прямо в его маленькие глаза, не моргая в течение минуты, сканируя его мысли. В отличие от него тот постоянно моргает и с каким-то натужным усердием «пилит» стейк. Омеге становится легче: от простых угроз странное чувство отступает, притупляется и перестает жечь калёным железом. — Послушайте, дорогой Сокджин. — У-Шик отправляет в рот кусок мяса; после небольшой паузы, требующейся на пережевывание, он продолжает: — Впервые я увидел вашего брата на благотворительном вечере в Салимхане — сколько лет назад: пять или больше… Черт, сейчас даже уже сложно вспомнить, сколько лет прошло с того момента… — Он поднимает руку с вилкой, задумчиво подперев подбородок. — Но я до сих пор могу детально описать, в чем тогда был одет Тэхён и какие у него были глаза. Как и помню, какой парфюм был на нем в тот день, когда вас похитили. Помню привычки и маленькие странности, которыми ваш брат поделился со мной в тот вечер. — Он снова возится с мясом в своей тарелке. — Как вы думаете, могу ли я как-то ему навредить? «Тэхён — как звезда, которая светит ярче всех на этом чертовом небосводе, поверьте, многим захочется быть тем, кто защитит ее свет.» — Сокджин вдруг мгновенной вспышкой памяти вспоминает слова сказанные о младшем брате альфой, работавшем баристой в его кафе много лет назад, сейчас он даже не вспомнит, как его звали, но слова произнесенные человеком в прошлом всплывают в его памяти дословно. — Будь моя воля, я бы укрыл его цветником и не позволил морозам проникнуть внутрь. — Чхве произносит слова с твердой уверенностью. Его спокойное лицо принимает серьезное, почти озабоченное выражение, и в нем ясно читается вера в сказанное. Слова альфы, дарят облегчение душе и свободные стуки сердцу Сокджина. И вместе с этим на смену душевному облегчению приходит душевное спокойствие, которое быстро перерастает в холодный и расчетливый энтузиазм. Впервые в жизни он по-настоящему уверен в правильности решения и вслед за этим и в своих силах и возможностях. Остается только услышать и узнать, какой следующий ход изберет для него голос разума. Но голос молчит, словно выжидая самого нужного момента. А вместо него другой, чужой, произносит слова: — Ну что, я прошёл вашу проверку, господин Ким? — с уверенностью в глазах смотрит на него Чхве. — Я ведь никогда не настаивал на немедленной свадьбе. А знаете почему? — несколько секунд помолчав, альфа сам отвечает на вопрос: — Хотел дать Тэхёну насладиться молодостью. Получить образование, какое он хочет. Реализовать себя. Найти себя… По-настоящему зрелый человек всегда имеет твердые позиции, взгляды и понимание того, чего он хочет от жизни. — Неужели вам не приходило в голову, что мой брат найдет кого-то, влюбится или создаст семью? — Не проходило и дня, чтобы я об этом не думал, — со вздохом произносит У-Шик, замирая на долю секунды, будто вновь переживает знакомое чувство ревности, отвержения и утраты, с которым жил все эти годы. — Но если бы это случилось и ваш брат был бы счастлив в этих отношениях, я бы отступил. Сокджин застывает. Он не издает ни звука, но взгляд останавливается на альфе. Несколько секунд оба молчат, словно ожидая, кто первым нарушит тишину. Сокджин медленно наклоняет голову набок и улыбается — впервые искренне. Он видит в Чхве У-Шике человека, который сможет понять его младшего брата. Человека, который увидит его таким, каким видит Тэхёна он сам. Все время их краткого разговора У-Шик чувствовал на себе быстрые, пронизывающие взгляды глаз Кима-старшего, которыми он оценивал его ответы. Через несколько минут омега переходит к сути вопроса. Его глубокий, мягкий голос внезапно становится строго деловым. — Сколько понадобится времени на подготовку к церемонии бракосочетания? — Мне кажется, этот вопрос нужно обсуждать непосредственно с Тэхёном? — немного удивившись прыткости будущего родственника, внутри него вспыхивает возмущение, но У-Шик чувствует, что поступает правильно. — Нужно учесть его пожелания. Каждый омега в юности мечтал и фантазировал о самом важном дне своей жизни. — Время не ждет, — отрезает Ким и поворачивается так, что он видит его лицо: волевую челюсть и ледяной взгляд темных глаз. Насмешливо закатив глаза, Сокджин резко отбрасывает салфетку. — Господин Чхве, — и прищуривается. А в глазах будто сталь проскальзывает. Острая. Режущая. — Что за розовые сопли… пони и единороги. Тэхён давно перерос тот возраст, когда омеги верят в принцев на белом коне. У-Шик медленно опускает взгляд на руки, сжимая пальцы. Он чувствует, как в груди поднимается легкая тревога, но удерживает ровное дыхание. — Я всего лишь хочу, чтобы всё было правильно. — Положив подбородок на сложенные поверх стола руки, он снова поднимает глаза, и наблюдает за Кимом. Торопиться глупо и безрассудно. Для него главное — завоевать доверие Тэхёна. Или уважение, как минимум. Он обводит Розового омегу уверенным гордым взглядом. — Мне казалось, и для вас душевное благополучие вашего младшего брата — самое главное. Чхве явно решил пристыдить Сокджина. Последние слова альфы еще чуть-чуть — и они выведут его из себя. От переполняющего раздражения он в первую минуту не находит, что сказать, потом все же продолжает: — Душевное благополучие моего брата для меня действительно важнее всего. Но не обольщайтесь: именно я решаю, что для него благо. Не вы. К чему это банальное пустословие? — Добродушно улыбнувшись, Сокджин тут же хмурит брови. — Скажу вам только, что Тэхён романтик до мозга костей. И всего год назад в его сердце пробрался некто, о ком он предпочел умолчать. А теперь пораскиньте мозгами, почему я тогда отослал его в Париж. — Он произносит слова медленно, чуть тянет каждую паузу, словно проверяя его реакцию. С минуту У-Шик молча переваривает полученную информацию, и его лицо отражает целую гамму чувств: от сомнений и недоверия до мрачного понимания того, что произошло в жизни Тэхёна. Постепенно в его глазах возникает осознание того, чего на самом деле от него требует Ким-старший. — Месяц? — Две недели, — твердо заявляет Ким, и по его тону становится ясно, что дискуссия окончена. Розовый омега молчит. По всей видимости, ждать больше бракосочетание младшего брата не входят в его планы. У-Шик терпеливо ждет, но тот будто забывает, что первым завел беседу о сроках. Так красноречиво молчит. Уже не пьет и не ест. Стучит по равнодушной поверхности стола пальцами. «Чего он добивается? Пытается вывести меня из себя? Или ждёт каких либо вопросов?» Сокджин продолжает задумчиво разглядывает гостей ресторана. Конечно, прошло довольно много времени с тех пор, как У-Шик последний раз общался с ним, но сейчас неловкость между ними растет с геометрической прогрессией. Нет, чертов умник говорил так же ровно, без тени эмоций, но разговор свернул в какой-то тупик. Если бы встреча была с любым другим омегой, он наверняка нашел бы тему, чтобы заполнить паузу. «Может причина в алкоголе?» Факт остается фактом: он выпил лишнего. А поскольку позволяет себе разве что бокал вина за обедом, алкоголь подействовал на него быстрее и сильнее, чем он мог ожидать. Но это не важно: Чхве с сожалением понимает, что с этим человеком говорить ему больше не о чем. — А вот и мой брат, — произносит Сокджин и видит облегчение в глазах альфы, которое ощущает и внутри себя. У-Шик оборачивается и видит его. Омега петляет между столами, весь в белом кружеве — словно видение, волшебное существо из другого мира. Он не привык думать о нем то ли как об ангеле, то ли как о магическом существе. Тэхён, которого он знает, абсолютно реальный, твердо стоит на земле. По крайней мере, таким он его помнит. — Тэхё-ё-ён, — проговаривает он шёпотом, отнюдь не желая, чтобы видение развеялось. Омега подходит всё ближе, а он смотрит, как завороженный. Потом зажмуривается, тряхнув головой. Действительно, это его жених. Его ноги едва касаются пола, он словно плывет по воздуху; светлые волосы развеваются за ним, белое одеяние колышется при каждом движении. У него перехватывает дыхание. Как же омега красив! Как смог он пробыть так долго вдали от него? — Господин Чхве… — говорит Тэхён голосом бархатным, тягучим как мед. — Простите за ожидание. А он продолжает смотреть на него, не отвечая. — Если это рай, то я его не достоин, — пробормотав, У-Шик поднимается со стула и отступает на шаг. — Это всего лишь «Индиго», — произносит Тэхён, подходя прямо к нему с левой стороны стола. — Рай еще подождет. — Тебя — может быть, — шепчет он, качая головой и заново изучая жениха. Возможно, Ким Тэхён похож на ангела, но теперь это взрослый омега, а не юноша в рваных джинсах, мешковатых кофточках. Не тот Тэхён, который уезжал в Сорбонну и сбегал в Париж. Альфа не пошел ему навстречу, не обнял, не поцеловал в знак приветствия. Возможно, потому что ему вдруг стало не по себе от неожиданного острого желания обнять прекрасное создание и поцеловать. Или потому что выпил слишком много и теперь не доверяет сам себе. — Некоторые из нас еще могут выбирать, — добавляет он, неизвестно почему. Тэхён смеется в ответ, тоже без видимой причины, но это не имеет значения. А он уже смеется просто от радости снова видеть омегу и смотреть на него, вглядываясь в его лицо, ища частичку того Тэхёна, которого помнит. Тэхён замечает, что У-Шик, как и несколько лет назад, признавался ему в своих странностях и привычках, всё так же старается выпрямлять свои вьющиеся черные волосы. В таких же, как прежде, серьезных глазах по-прежнему прячутся смешинки, которые появляются только для него. Но теперь альфа выглядит еще суровее, жестче. Юношеское обаяние уступило место сдержанной взрослой силе. На какой-то миг Тэхён пугается — вдруг жених изменился сильнее, чем ему хотелось бы? Вдруг стал как все в его окружении? Он надеется, что это не так, но сердце отчего-то сжимается. У-Шик галантно предлагает ему руку, пока Тэхён замирает от своих мыслей, но всё же кладет свою. Альфа уверенно, но довольно аккуратно усаживает его на стул, осторожно пододвигая, словно боится как-либо навредить. Дотронувшись невесомым поцелуем до его руки. Тэхён не очень понимает: зачем дотрагиваться? Помнится, в прошлые разы ему было достаточно рукопожатия. А сейчас прикосновение такое… что мурашки бегут по всему телу. Мягкое прикосновение, осторожное, даже интимное. Невероятная забота льётся прямо с рук альфы, окутывая теплом и мгновенно забирая остатки нервозности. Ненавязчиво так, нежно и ласково. Она ластится, словно кошка, проникает под кожу и вместе с уверенностью дарит ощущение спокойствия. Да, сейчас Тэхён внезапно ощущает благодарность и радость. И если первое вполне логично, то второе немного странно. «Пытается очаровать?» Может, жених еще какую магию задействует? Просто так, потому что он мечтает кинуться ему на шею при одном только взгляде. Возникает какая-то незамысловатая и будто навязанная эмоция… — Ты голоден, Тэхён? — через минуту говорит тот и садится напротив. — К сожалению, мясо, которое я так неосмотрительно заказал заранее, скорее всего, остыло. — Нет, может, просто чай. — Тогда определенно чай с вишневым чизкейком, — говорит альфа вместе с жестом, которым подзывают официанта. — Что может быть лучше классики, проверенной временем? — Да, спасибо, — искренне благодарит и улыбается Тэхён. От души и без каких-либо подтекстов. Хочется даже обнять его в знак благодарности и в щеку чмокнуть, и… «Что это со мной?» Тряхнув головой, он мысленно дает себе подзатыльник. «Ну точно навязал какую-то эмоцию, льстивый хитрец.» — Не за что. — И… что теперь? — непримиримо полыхнув взглядом, Тэхён обращается к старшему брату. Сокджин прищуривается, приглядываясь к нему. Младший сочится негодованием, обидой и злостью от незавидной участи омеги на выданье. И в глубине темных глаз можно разглядеть глухую тоску. Очевидно, он всё же оставил глубокий след в жизни брата. — Свадьба через две недели. — В мозгу вспыхивает воспоминание о испытании, которому он подверг Тэхёна на своей «Кухне». Сокджин чувствует себя очень скверно, и его охватывает жалость к нему. Улыбка медленно исчезает с лица, уступив место озабоченной нахмуренности. Он говорит уже привычным тоном, с которым в его голосе звучит сталь. — Этого времени хватит для подготовки к церемонии. — Что ж раз все решили за меня. — Тэхён хватает из под носа старшего брата бокал и опрокидывает остатки вина залпом. С глухим стуком ставит его на стол, накрытый накрахмаленной скатертью. Совсем не элегантно мазнув тыльной стороной ладони по губам. — Поздравляю себя. Лицо Сокджина от этого словно замерзает. Поджав губы, Старший холодно смотрит на него своими темными глазами. Некоторое время братья молчат и только буравят друг друга взглядами. — Ладно… Затраты поделим пополам, — сдается Сокджин, переводя взгляд на Чхве, который замер, наблюдая за «противостоянием» братьев Ким. — Место церемонии? У-Шик еще немного помолчав, словно раздумывает, стоит ли дальше разговаривать со старшим Кимом, но потом, очевидно, приходит к какому-то выводу и, едва заметно кивнув, отвечает: — Вирсон, особняк Чхве — прекрасное место. Хоть и немного скучное. Расположен в кругу деревьев, которым уже по несколько тысяч лет. Несмотря на то, что сад сплетен из их ветвей, осенью в нем так же тепло, как и летом. Ну и оборудован он всем необходимым. — То есть особняк семьи Мин… — мстительно произносит Тэхён. Не иначе — ирония судьбы. Он станет супругом человека, который отобрал дом у того, кто всё еще бередит его сердце. Тогда ему едва исполнилось двадцать пять, но страстные, навязчивые думы об альфе уже давно преследовали его. Бледное лицо с нежной кожей, невозможно прелестное, благородное и изысканное, с тонкими чертами, невероятными чудесными глазами и красиво очерченными губами вызывало в душе невольный трепет. Ему и по сей день кажется, что красота Мина Юнги с каждым годом взросления альфы сильнее расцветает, и порой ему думается, что сын врага для всех кто находится в его окружении, не может быть столь прекрасным, будто выдуманным сказочным существом, появившимся специально, чтобы терзать его верность своему Дому. — Прекрасно, — произносит Сокджин совершенно пустую фразу, чтобы разрядить напряжение, возникшее между всеми присутствующими за столом после колкого тона младшего брата. — На этом я, пожалуй, откланяюсь. Он делает паузу, многозначительно смотрит на циферблат дорогущих платиновых часов. То ли время его сейчас интересует, то ли он просто отсчитывает секунды, приводя свое бешенство в норму. Но когда он вновь встречает взгляд Тэхёна, у Младшего капелька холодного пота между лопаток проскальзывает от того льда, который он видит в его взгляде. — Приятного аппетита, Тэ, — Сокджин говорит таким тоном, что, как бы Тэхён ни был голоден, он не сможет проглотить ни крошки. Старший достает кошелек из внутреннего кармана, небрежно бросает крупную купюру на стол и быстрыми шагами направляется в холл.       — Уф, — тряхнув головой, Чхве промаргивается, будто стараясь развидеть последнюю сцену. — Твой брат очень прыткий. Тэхёну тоже хотелось бы так же отмахнуться, но вместо этого он лишь бросает короткий, почти мимолетный взгляд на бокал вина перед альфой. Проследив за взглядом омеги, У-Шик виновато опускает глаза. Увиденное так потрясает его, что сердце невольно вздрагивает. Он снова подзывает официанта и предлагает: — Пожалуйста, не откажи мне в удовольствии выпить с тобой бокал вина. — Фруктовое, — тут же соглашается Тэхён. Всего один глоток, больше не нужно. Это ночью, в своей комнате, он повоет, вгрызаясь в подушку зубами, чтобы заглушить стон. А сейчас нужно приглушить стресс и поднять себе настроение. — Белое, пожалуйста. — Тогда непременно жареный каштан и гриссини, — смеется альфа, чтобы разрядить неловкость, возникшую после устроенной Сокджином безобразной сцены. Сердце стучит слишком быстро, его захлестывают разнообразные эмоции, которые постепенно закипают внутри и просятся наружу. Ему так много хочется спросить у Тэхёна о взаимоотношениях со старшим братом, но потом, посчитав, что вопросы будут неуместны, он молчит. Да и не хочется вот так, украдкой, как воришка, вытягивать, что творится в душе омеги. Куда приятнее услышать откровение, когда человек сам жаждет излить накопившуюся боль. — В любом случае, — повторяет за ним со смешком Тэхён, — мне всё равно, но спасибо огромное. Устанавливается долгое молчание. Они понимают, из-за чего оно возникло, но никто из двоих не решается первым нарушить его. Оба молчат. Только персонал суетится над их столом, как невидимые тени, творящие магию, и постепенно стол заполняется закусками, ставятся новые приборы. Последние слова Сокджина прорвали кору, покрывавшую его совесть. У-Шик чувствует себя виноватым, но не знает, что сказать жениху, как дать понять, что он не причинит ему боли, вреда. Тэхён сидит неподвижно. Над ним точно нависает черная туча. Им сейчас тяжело друг с другом, и долгое молчание становится всё нестерпимее. — Чего ты от меня хочешь, Тэхён? — Он все же нарушает молчание. — Будь честным. — на автомате отвечает Тэхён, даже не осмыслив до конца вопрос жениха. Взглянув на омегу с изумлением, У-Шик молчит минуту и, наконец, спрашивает нетвердым голосом: — Что ты имеешь в виду? Омега поднимает голову; его суровые глаза пылают гневом, а щеки покрываются краской. Желтые пузырьки игриво поднимаются в бокале и стреляют уже в голове. Легкое головокружение даже приятно. Сегодня Тэхён собирается пить, да и вообще: «я же как-никак жених». Вот только… он опустошает бокал, чтобы проглотить горечь обиды. — Не знаю… — глядя в пространство прямо перед собой невеселыми глазами, он бормочет. — Я не знаю, что говорю. Кто я? Чего хочу? — А потом, тряхнув головой, старается выбросить лишние мысли и сосредоточиться на происходящем. В конце концов, обратной дороги для него уже нет. Помогает. Когда он снова всматривается в альфу, он видит не только мягкую улыбку, но и кое-что еще… Глаза у него остаются восхитительно добрыми — теплыми, сияющими и полными немого обожания. — Не бойся меня, Тэхён, — опершись локтями на стол, У-Шик кладет подбородок на сложенные перед собой руки и несколько секунд смотрит на него, не мигая. — Тэхён, опасен лишь тот, кто несет в душе зло. Во мне его нет... Я политик. По правде говоря, я очень рискую карьерой, ввязавшись в авантюру твоего брата. — Он снисходительно улыбается, и на губах остается мягкая, но твердая складка. — Ты еще очаровательнее, чем я мог подумать, едва увидев тебя. Тогда, на краткий миг, мне действительно захотелось стать преступником, чтобы украсть такое сокровище, как ты. Альфа вновь улыбается, и на щеках появляются ямочки. На мгновение его пальцы скользят к подбородку, будто он проверяет вес сказанного. — Но я предпочёл ожидание. Не думай, что всё это время, пока ты учился в Сорбонне, жил в Париже, я, как монах, отказался от всего мирского. Я трижды вступал в отношения и не так давно расстался с очередным омегой. Не могу ни с кем быть — в голове только ты. В памяти — только ты... Ты, возможно, думаешь, что это пустое, ведь прекрасно понимаешь, насколько твоя внешность красива. И да, я согласен: во многом именно она первой задела меня. Физически… — У-Шик на миг замолкает, взгляд скользит по лицу. — Но рядом с тобой мне хорошо. Не понимаю это чувство. Альфа больше не сидит, как статуя. Он ведет себя собрано, меняет положение на стуле, плавно жестикулирует руками с длинными пальцами. Дорогие запонки поблескивают и невольно приковывают взгляд. Иногда он соединяет кончики пальцев вместе, словно строя невидимый замок. В какой-то момент невзначай касается затылка, затем снова наклоняется вперед: — Все опасности не страшат меня, покуда я с тобой, — в его глазах вспыхивают огни. — Скажу тебе больше: твое общество для меня — райское блаженство, а разлука — ад. Рядом с тобой я словно живой. Не понимаю, откуда эти чувства. Но они невероятны. И только ты пробуждаешь их во мне. Я ощущаю себя рядом с тобой баловнем судьбы. Глаза его блестят в мягком свете, накрахмаленный ворот рубашки чуть влажнеет от пота, и он машинально прикасается к горлу, открывая шею. — Ты словно магнит для людей. Я не мог бы пройти мимо тебя, не остановиться и не улыбнуться. Будто сама атмосфера вокруг тебя наполняется теплом и радостью. Твоя обаятельность — зеркало твоей души. Ты всегда излучаешь теплоту и доброту. Как же легко и естественно ты общаешься с людьми, будто каждый из них твой друг. Ты умеешь заставить любого чувствовать себя особенным и любимым. Ты словно солнце, освещающее жизнь каждого, кого встречаешь. Ты заряжаешь энергией и отличным настроением. Рядом с тобой я живой. Свободный. Твоя энергия заразительна. Когда ты появляешься, всё вокруг будто становится легче. Жених делает вдох, и говорит еще мягче, почти шепотом: — Хочу по ночам лишь с тобой засыпать. Когда я, закрывая глаза, в памяти кручу твою улыбку. Без нее мне невозможно уснуть... Отныне я буду твоим щитом, что укроет твое сердце от ударов. И мне ничего не нужно взамен… только дорожи мной, как я тобой. Тэхён лишь пожимает плечами, опустив взгляд, снова погружается в собственные противоречивые чувства. Он пытается собрать мысли в кучу и понять, что сломалось в его «плане» на собственную жизнь, когда его лишили права выбора. Слишком тихо стонет, раздираемый этими чувствами, но звук голоса подхватывает скрежет приборов, звяканье посуды и монотонное шушуканье гостей ресторана. А частичка его души остается стоять в оцепенении, он всё так же по-детски обезоруживающе улыбается. Обманчивый облик — он знает. Еще он знает, что уже не сможет от отказаться от альфы. Чхве У-Шик сделал свой выбор: теперь до конца и вместе. — Я совершенно не такой, каким ты видишь меня. Идти по одному пути с нелюбимым человеком может быть вредным для души: Тэхёну муторно, потому что горизонты этого пути, ему, находящемуся в любовном сердечном пламени с другим альфой, кажутся нечистыми, зыбкими, обманчивыми, и совесть кричит от боли… Ему этого не надо ни за какие блага, ни ради какой цели. — Мне теперь после твоих слов хочется провалиться под землю, — выдыхает он, опуская голову еще ниже, будто ищет укрытия в темноте под ресницами. Человеческая совесть кричит: ты играешь с чужой судьбой. Тэхён смотрит на часы — пять часов, а у него время творческих терзаний. В такие моменты обычно помогает горячий шоколад, плед и пересмотр любимого сериала. Но что-то подсказывает: сегодня это не поможет. Потому что всего через пару недель брак станет трагедией его реальности. И впервые в жизни он молится, чтобы страсти по другому человеку оставили его. — Я же сказал, мне ничего не нужно взамен. — У-Шик накрывает своими мягкими, теплыми ладонями его ледяные, сцепленные в тугой замок пальцы. Прикасается… медленно и неторопливо, по его ладони двигаются ухоженные крупные пальцы жениха, исследуя, прикасаясь осторожно, невесомо. Тэхён замирает, кажется, даже перестает дышать, получая удовольствие от неизвестной ему ласки. «Что же ты делаешь, черт возьми? Прекрати.» Он вздрагивает от его прикосновений, шумно выдыхая. Почувствовав, как по телу прокатывается дрожь, сам сжимает руку альфы, чтобы тот не почувствовал, не понял, что делает с ним. Такой, казалось бы, невинный жест выбивает почву у него из-под ног. Не поднимая головы, он умоляет про себя, чтобы тот не смотрел ему в глаза. Стоит только заглянуть в них — и У-Шик увидит: там нет ни любви, ни страсти к нему. Ничего. Пусто. Его мольбы оказываются услышаны. У-Шик убирает руку, смотрит куда-то в зал: глаза альфы начинают бегать в попытке избежать его взгляда. — Позволь отвезти тебя домой… Ты выпил, а я всегда езжу с водителем. — Конечно. — С облегчением выдыхает Тэхён.

***

      Вещи поспешно летят в саквояж. От напряжения и прыснувшего в кровь адреналина кажется, что сердце колотится где-то на уровне ушей. Что-то падает со стуком на пол. Но Тэхён не поднимает это, хватая документы в дрожащие руки, и защелкивает замок. Звук лязгает по комнате, и он едва успевает отдернуть палец, прежде чем прищемить его. — Чёрт! — выдыхает он, стиснув зубы, и вылетает в дверь, тут же сталкиваясь с Чимином, который неожиданно появляется на пороге. Оба вздрагивают, пошатнувшись. Друг обводит его взглядом, бегая по нему глазами, цепляется за сумку в руках, которую Тэхён сжимает так, словно она может в любой момент рассыпаться, за теплый тренч и небрежно наброшенный шарф вокруг его шеи. Чимин моментально подхватывает его растерянность и панику. — Бежишь, — произносит он с легкой усмешкой, но в голосе его нет ни капли насмешки. Это не вопрос, а констатация, от которой Тэхён чувствует себя еще более загнанным. Понимание в глазах друга режет, рвет на части, колет невидимыми шипами. «Улыбнись, пожалуйста, улыбнись и скажи, что всё получится. Прижми, обними! Больше ничего не нужно». — Попробую. — Слова будто царапают горло куском стекла. Чимин смотрит на часы, а он не может вымолвить ни слова. Слышит лишь бешеный стук своего сердца и почему-то думает о том, что туалетная вода, запах которой долетает до него от омеги, напоминает ему об одном человеке. «Морской бриз». Тишина. Тихий рокот за грудиной и отсутствие слов. Тэхён едва смог опомниться, оказавшись в порывистых объятиях друга. — Удачи. — Самое важное для него. Он слышит дрогнувший голос Чимина. Тэхён зажмуривается. Он чувствует, как слабеет от волнения, но уверенность, исходящая от него, помогает ему устоять на ногах. Пак крепко прижимает его к себе, словно стараясь оградить от всего и всех, что сейчас лишнее, что к ним двоим в этот момент не относится. — Беги, Тэхён. Чимин отступает, освобождая ему путь. Он знает, что друг смотрит ему в спину, когда закрывает входную дверь. Тэхён не пользуется лифтом, а выбирает лестницу и запасной выход. Бежать ему долго. Пентхаус Пака — на пятнадцатом этаже. Но адреналин гонит кровь по венам, подгоняя его переступать через две ступени за раз. Аэропорт. Нельзя сказать, что у него не возникает сомнений в этот момент, однако причина, по которой он приложил столько усилий, чтобы попасть сюда, достаточно веская. Слышится невнятный голос диктора по всему зданию, будто над головой. От одного взгляда на электронное табло и интерьер международного аэропорта, куда получилось попасть с таким трудом, Тэхён будто теряет дар речи. Время здесь словно поворачивается вспять. На мгновение его посещает нелепая мысль, будто он сел в машину времени и оказался в прошлом. Складывается впечатление, что всё тут остановилось, и даже пылинки в воздухе на долю секунды застывают без движения. Ощущение реальности этому месту придает менеджер за стойкой регистрации. Тэхён невольно опускает взгляд на свои руки, спрятанные в рукавах. Разумеется, этого не может быть, но на мгновение он начинает беспокоиться, что какое-то странное явление, которому нет объяснения, захватило его и вернуло на год назад, снова превратив в бегущего от собственных чувств омегу. С реальностью, однако, всё в порядке, а, пройдя вперед в очереди и остановившись перед стойкой, он своими глазами убеждается, что сейчас это его настоящее. В такое позднее время суток зал ожидания терминала практически пуст. За стойкой регистрации — омега в темно-голубой форме. Тянет свежеприготовленным кофе со стороны закусочной, под которую отгорожен дальний конец зала. В фонтане, украшающем центр вестибюля, плескаются рыбки. Распахиваются автоматические стеклянные двери, выпуская наружу прошедших регистрацию пассажиров. На диванчиках вдоль стен располагаются ожидающие своего рейса: некоторые читают, кто-то залипает в гаджетах, другие тупо пялятся на большую плазменную панель, висящую над информационным табло. На ней сплошным потоком крутятся рекламные ролики. Всё будто не к месту, слишком спокойно. — Здравствуйте, господин, — любезно проговаривает омега, приветливо улыбаясь. — Самый ближайший рейс, — торопливо отзывается Тэхён, озираясь назад: не идет ли тень брата за ним по пятам, не следят ли за ним его псы. Омега вскидывает бровь, но молча печатает. Пальцы размеренно стучат по клавишам. — Через двадцать минут прямой рейс до Оттавы. — Отлично. Один билет! — он почти всовывает документы в руки регистратора. Паспорт едва не выскальзывает из дрожащих пальцев. Тот, не шелохнувшись, лишь бросает быстрый взгляд на него, подозрительно прищуривается и очень медленно берет из рук паспорт. — Сейчас у нас действует акция на страхование… — тянет он сладким голосом, словно рекламный ролик с панели, одновременно перехватывая протягиваемый им паспорт. — Нет! — отрезает Тэхён. — Можно побыстрее, пожалуйста, — добавляет он, нервно перебирая пальцами по стойке. — Хорошо, я постараюсь, — его настрой тут же передается менеджеру, отчего омега будто назло начинает говорить и работать медленнее. Хотя на самом деле Тэхён понимает: процедура регистрации идет по всем правилам. — Есть два свободных места в бизнес-классе и одно в эконом. Желаете полет с повышенным комфортом или оформляем стандартный? — Да без разницы! Главное — быстрее, и я побегу, — тараторит он. — Пожалуйста успокойтесь, господин Ким. — говорит омега, одновременно стрельнув глазами в его паспорт с важным видом. Будто испытывает его выдержку на прочность. — Я выполняю служебные инструкции. — Эконом, пожалуйста. Регистратор словно проходится по мозгам, внося данные. И это невыносимо. Такой громкий звук. А он будто настраивается только на него, заглушив всё остальное. Щелчок. Еще несколько… в нем вспыхивает ярость. «Боже, если он не прекратит, то боюсь я не устою и заставлю его перестать». Еще мгновение — и его терпение лопнет. В порыве злости Тэхён начинает ёрзать, выпаливая: — Еще долго? Омега удивленно вскидывает взгляд, приподняв одну бровь. Тэхён резко сглатывает, смягчая голос: — Послушайте, если вы не поторопитесь, меня схватят. А потом убьют. — Он выдыхает, стараясь звучать убедительно. — Мой бывший преследует меня. — Ложь слетает с губ, он смотрит на регистратора своим детским обезаруживающим взглядом. Омега, чуть прикусив губу, оглядывает его снисходительным взглядом. Наверное, считая его спятившим. Но если бы он только знал, кто перед ним стоит. Если бы узрел монстра, от которого он так торопится скрыться… сбежать… то явно по-другому бы запел. Тэхён смотрит на регистратора и мысленно представляет, как вгрызается в его шею, как кровь брызжет фонтаном. Дичайший поток мыслей прерывает сухой металлический голос незнакомого человека: — Господин, Ким Тэхён. Внутри всё ухает куда-то вниз. Он, кажется, сейчас задохнется от страха, у него холодеют все внутренности. Стиснув зубы, он понимает: что-либо говорить нет смысла. Должно быть, он так сильно хочет завершить всё происходящее, что, как только слышит зов, бездумно срывается с места и бросается к центральному выходу. Бежит, сам не зная куда, сквозь пелену слез и жгучую боль в груди. Сломя голову пролетает мимо худого старика, едва не сбивая его с ног. Тот с тревогой провожает его взглядом, нервно покачав головой. Темное ночное небо затянуто серыми тучами, Тэхён сам не понимает, как оказывается на улице. Он разворачивается и вновь бежит, но, услышав лязг железа, оглядывается. Огромный альфа задевает решетку ограждения и бросается за ним. Страшно. Полы тренча путаются в ногах и мешают бежать, к тому же приходится уклоняться, то влево, то вправо, чтобы ускользнуть от двух других преследователей. Звук погони приближается, но Тэхён решает не сдаваться. Он слышит, как бугай приказывает своим схватить его. Они преграждают ему дорогу. Тяжело дыша, он останавливается, взглянув назад. Альфа с ухмылкой медленно приближается к нему. Тэхён решает попробовать, ринувшись вперед. Псы брата идут на него стеной. Он мечется вправо, пальцы альфы чуть смыкаются на его плече, но он успевает увернуться. А вот второй оказывается ловчее: бросившись в его сторону, он валит его наземь. Тэхён сопротивляется, как может — брыкается и царапается. Лишь когда главный приказывает поднять и держать его, тогда он оказывается на ногах. Внезапно туфли скользят в какую-то неровность, выбоину, и Тэхён едва не падает, но теплые, сильные руки подхватывают его, не давая приземлиться на асфальт. Он начинает колотить в грудь высокому альфе, на которого не в силах даже взглянуть, выплескивая всю свою злость, скопившуюся внутри. Волосы растрепаны, одежда мятая. Ему безумно страшно, только страх придает силы, и он всё пытается вырваться из крепких рук пленителей. Щеки горят, дыхание от быстрого бега прерывистое. Бугай с интересом изучает его, потом поднимает руку. Сильные пальцы хватают за подбородок, и альфа долго вглядывается в его глаза. Тэхёну не по себе. Страшно находиться во власти незнакомых людей. Свежий запах травы, мускуса, репейника ударяет в ноздри. Горечь и злость душат горло. А еще обида и жуткое непререкаемое бунтарство. Тэхён хочет вновь заплакать, но, как оказывается, он не может. То ли усталость и страх дают о себе знать, то ли слезы уже все заканчиваются к этому моменту. И он отчаянно вгрызается в ладонь альфы, чувствуя, как резцы протыкают живую плоть. Альфа взвывает от боли, не имея возможности толком вдохнуть, но Тэхён не ослабляет хватку. Воспользовавшись замешательством других, он высвобождается из захвата мощных рук. Подошва ботинка врезается бугаю в колено. Верзила, схватившись за ногу, рычит, рассыпая проклятия, второй рукой он успевает схватить его за длинные волосы, мертвой хваткой, не желая отпускать. Инстинктивно, он бьёт Тэхёна по лицу, удар скользит по скуле. — Что вы стоите, долбоёбы? Сделайте что-нибудь… — рычит он. Двое других выходят из оцепенения и бросаются выручать несчастного. Тэхёна снова скручивают, несколько раз дернувшись, он затихает и обмякает. Альфы в изумлении смотрят на него и ведут на парковку.       Едут они долго: мимо пролетают редкие автомобили, а огни аэропорта вскоре пропадают из вида. Наконец машина останавливается где-то на подъезде к столице и плавно прижимается к обочине. Сквозь лобовое стекло Тэхён замечает припаркованный напротив черный внедорожник, который несколько раз моргает фарами. Его грубо хватают и выводят на улицу. Свежий ветер с поля обдувает лицо, гуляет в волосах. Напряженные мышцы гудят, скула саднит, а внутри клокочет обида. Жгёт похлеще огня. Скоро он сможет спрятаться за стенами комнаты и дать волю рвущимся наружу слезам. Он теперь редко плачет. Разлюбил разводить сырость. Лучше злиться, чем реветь. Ослепительный свет фар бьет по глазам, заставляя зажмуриться. Тэхён закрывает лицо руками, прислушиваясь к шагам по асфальту. И вот наконец — слышит его поступь, стук трости, знакомый розовый запах. Брат. Тэхён не может сейчас на него смотреть: его распирает от разочарования, обиды и злости, он боится сорваться. Отвечать и спорить нет сил, едва хватает дыхания, чтобы не разреветься. Но сейчас другая ситуация. И, похоже, другой, теперь более безэмоциональный он. Тэхён поднимает голову, и луч фар застывает вокруг них, выхватывая из темноты Старшего, который медленно идет к нему. Сокджин останавливается, обводит всех поочередно тяжелым взглядом. Он не двигается — будто выжидает. Напротив него трудно устоять и еще труднее притворяться равным: от брата исходит такая животная энергия, что у Тэхёна тут же потеют ладони и дрожат колени. Он замечает, как у Сокджина бегает взгляд, как он то и дело облизывает пересохшие губы… И еще голос. Всегда, когда брат злится, его голос меняется. — Ну и что это было, Тэхён? Сейчас он звучит иначе, на полтона ниже. Кажется, Сокджин может задохнуться от негодования, а внутри него всё холодеет. Его собственные глаза расширены, губы дрожат, кулаки сжаты до побелевших костяшек. Сокджин нервничает — и это видно. Он готов сорваться, закричать, ударить. Но пальцы брата ложатся на саднящую кожу его скулы. Он хмурится, поворачивает его лицо, внимательно осматривает с другой стороны, шипит сквозь зубы и тихо ругается себе под нос. Отпускает так же быстро и заглядывает в глаза, проводит большим пальцем по травмированной скуле. Ласкает... И идет к своим псам. Смотрит на них и на его лице расцветает не улыбка, нет. Скорее ее можно назвать демоническим оскалом, потому что в глазах Сокджина зажигается азарт настоящего хищника, почувствовавшего, что назревает хорошенькая погоня за добычей. — Вы напугали моего брата, — произносит он как-то особенно, с хрипотцой, и Тэхёну чудится в этом издёвка. — Изваляли его в грязи. Посмели ударить. Слова зависают в воздухе над головами подчиненных. Сокджин крутит в руке свою трость, костяной набалдашник в виде вороньей головы ловит свет фар и переливается, словно живой. На эмоциях Тэхён хватает брата за рукав пиджака. Сокджин бросает на его руку короткий, многозначительный взгляд, но не останавливается и не отвлекается от троих виновников его потрепанного вида. — Пожалуйста… не стоит, Джин-хён, — собственный голос звучит медленно, осторожно, почти так, как говорят с сумасшедшим, взгляд мечется по лицам пленителей, слишком крепких и опасных. Закрадывается мысль: убежать в машину и отсидеться там, пока у брата пройдет вспышка бурного сумасшествия. Сокджин же подобно ищейке щурится, словно читает мысли подчиненных, отслеживает взгляд и приближает свое лицо к каждому поочередно, и это зрелище откровенно пугает. Ухмыляется, чуть сощурившись. Кажется, тем как-то удается веселить его внутренних демонов, Старший подобно ядовитой змее наматывает круги вокруг жертвы, изучая — безошибочно определив того, кто посмел оставить на нем отметину. Всё происходит моментально: один взмах трости — и глухой удар, тело валится навзничь, будто подкошенное катаной в руках искусного воина. На искаженное от злости лицо брата осыпаются пряди волос; он медленно проводит ладонью по ним, возвращая прическе холодную собранность. Тэхён не понимает, жив ли тот альфа, он видит только перекошенную челюсть, кровавое месиво из зубов и чего-то еще, и от этого зрелища становится тяжело дышать. Сокджин словно одним движением отправил его не просто в нокаут — а прямиком к праотцам. — Приберите здесь, — короткая команда, небрежный жест, и брат уже возвращается к нему. Потоки мыслей, несущиеся, как цунами, сбивают с ног и не дают перевести дух, чтобы выплыть из этой гигантской волны. Тэхён теряет дар речи, его тело деревенеет, а время будто замирает. Для присутствующих «на казни» он похож на застывшую статую, и только горящие глаза, выдающие отчаянные попытки стряхнуть оцепенение, напоминают: он живой человек. Этой реакцией он еще сильнее пугает тех, кого брат сегодня помиловал. Ему хочется исчезнуть, стать незаметным, хотя на самом деле — слиться с беззаботными деревьями у кромки леса, ощущая себя частью природы вокруг. — Не смотри, тигрёнок. — Но Тэхён неотрывно смотрит на труп. Темные брови, усы и борода — в чем-то вязком красном, с белыми крошками; щеки гладкие и такие молодые, только в глазах мертвенная пустота. Картинку ужасной смерти закрывают похожие на огненные опалы глаза брата. Во рту пересыхает. Едва различимая слухом возня за спиной Сокджина утихает. Молчит и он. Объятие его — внезапное и крепкое. Одной рукой Старший хватает его за затылок, притянув к себе. Тэхён тычется носом в его грудь. Наверное, брошь оцарапывает щеку, а может и нет. Он замирает, вдыхая запах — родной, словно из детства. Сокджин держит его крепко левой рукой, а в правой трещит древко трости, с набалдашника которой стекает чужая кровь. …Истома пробуждения в душистом саду. На исходе лета, когда утро прохладно, но сад еще хранит тепло вечера, когда после пения сверчков сон глубок, а ясное небо с низкими звездами кружится над головой, баюкая. Гулкие своды заброшенной беседки на берегу искусственного озера, полустертые лики прислуги, густой запах роз. Почему от брата пахнет не дёгтем, не серой, наконец, не одеколоном, но розой? Для него Сокджин пахнет домом. — Я злюсь на тебя, — глухо шепчет Тэхён куда-то ему в грудь. — За то, какой ты… — Знаю. — Отвези меня домой. — Дрожит его голос. — Куда именно? К Чимину? — Нет, — Тэхён, не поднимая головы, цепляется пальцами в ткань его пиджака. — В наш дом… В поместье. — Поехали домой, малыш. Уже в салоне автомобиля Тэхёна накрывает по полной. Стресс, страх — всё, что терзало его минутами ранее, разливается тяжестью в теле. Не в силах больше держаться, он опускает голову на колени брата. Сокджин зарывает пальцы в его волосы, мягко проводит подушечками по коже головы. Вздрогнув, Тэхён крепко зажмуривает глаза, но вскоре расслабляется, будто стараясь впитать в себя его нежность. По идеально гладкой коже резко скатывается слеза, разбиваясь о крыло носа. Теперь уже его трясет, а тело деревенеет, словно переставая вообще жить. — Мне очень жаль… — шепчет Сокджин. — Жаль чего? Ядовито-едкий тон такой непривычный, чужд Тэхёну, словно и не он произносит эти слова, словно это не его голос вовсе. — Жаль, что у тебя такой старший брат, — выдавливает Сокджин, сгорая от стыда и ловя в зеркале заднего вида взгляд Чан Хёка. Рот кривится в виноватой, дерганой улыбке, губы размыкаются, готовые излить откровения. — Всё, что я делаю, — для твоего будущего. Я построю мир, в котором тебя никто не сможет обидеть. — Прекрати, — глухо стонет Тэхён, убирая его руку из своих волос. — Замолчи, Джин-хён, пожалуйста. Он устало прикрывает глаза. Они недолго молчат, и в этой тишине оказывается больше доводов. Тэхён понимает, что он не может ничего поделать со своей участью. И видит, что брат хочет успокоить его, что-то сказать, объясниться, но сам же себя останавливает. — Прости, малыш Тэ-Тэ, — выдыхает Сокджин. Звучит слишком искренне. Ему ведь и правда жаль, отчего внутри у Тэхёна всё переворачивается. Он тянется к руке брата — к той самой, что только что оттолкнул, — и возвращает ее в свои волосы. — Со временем, — многозначительно произносит он, — как всегда.