The Blood

      Одиночество — оно Сокджину по душе. Было. «Я слишком увяз в этом дерьме!» — оскал складывается в горькую усмешку. Невозможно представить, что творится у него в голове. Пробираясь через сад, омега ищет уединение где-нибудь на границе между празднично обвешанными гирляндами аллеями и темнотой дальних уголков, куда не добрались креативные руки организаторов свадьбы. Хочет подыскать себе спокойное местечко. Смыться от скотов-политиков, сменить убожество скученности городской элиты Вирсона и Корё на свежесть и простор открытой беседки, продуваемой всеми ветрами. Сокджин уже не может терпеть перешептывания, косые взгляды и любопытные глаза некоторых гостей, которые таращатся на него от нечего делать. Он находит уединение в тени дерева, в беседке у искусственного озера, отрешаясь от внешнего мира и забот свадебной церемонии. Сокджин беспокоен, он глубоко задумался, но на лице — ни следа тревоги: только умиротворение и гармония. Тишина стоит такая, что собственное дыхание кажется оглушительным. Укрытый темнотой и крышей, он пытается разглядеть во мраке хоть какое-нибудь движение. И ждет, терпеливо снося ночную прохладу и урчание пустого желудка. Сокджин так и не притронулся к праздничным блюдам. Лишь прихватил с собой бокал вина. Которое тут же отпивает. Голод, впрочем, мало его беспокоит. У него есть цель — выполнив ее, он получит титул главы клана и сможет наконец действовать от своего имени. Оставить след в истории как первый омега, которому покорился полуостров Когурё. Возвысить свой Дом и доказать отцу, что тот был неправ, называя его выродком и «самым большим разочарованием». Правда, занимать должность он будет лишь до тех пор, пока сыну Тэхёна не исполнится двадцать один год. И он будет молиться всем богам, чтобы первенец брата был альфой. Хотя Намджун обещал объявить своим наследником ребёнка независимо от гендера. Но те слова муж сказал, не зная, что он бесплоден. Пройдет ли это с ребёнком от Тэхёна — вопрос. Сокджин приложит максимум своего очарования и всё искусство манипуляции, чтобы задуманное сбылось. Всё должно идти естественным путем: рождение ребёнка, объявление его наследником, смерть главы клана — и вступление безутешного вдовца в его права. При внешне идеальном плане внутренние противоречия всё равно остаются. Проблема не решится, что бы Сокджин теперь ни делал. Омега не хочет — вернее, уже слишком давно не желает смерти своего мужа. И теперь, как бы ни вёл себя Намджун, Сокджин не может себя убедить, что это будет правильно. Звук шагов вырывает его из раздумий — короткие, легкие, неуверенные. Он поднимает взгляд, не двигается, сливаясь с тенями среди теней. Из темноты появляется невысокая фигура. Силуэт на мгновение теряется в дрожащем свете гирлянд, потом медленно проступает чётче: узкие плечи, тонкий стан. На миг ему кажется, что это одно из воспоминаний, оживших в вечернем воздухе. Приближающаяся фигура кажется слишком знакомой. Но нет — дыхание чужака слышно, шаги осторожно касаются земли, и Сокджин чувствует, как внутри всё замирает, превращаясь в напряженное ожидание. И всё же он оказывается прав, Сокджин узнает того, кто осмелился нарушить его уединение. Воздух словно сжимается: теплый, пропитанный ароматом сада, он с каждым шагом знакомого силуэта становится всё тяжелее, вязче. — Джин-хён. Высокий голос звучит тихо, и вместе с ним по невысоким ступеням поднимается Пак Чимин. — Здравствуй, Чимин, — он холодно приветствует подошедшего омегу. И вновь — ночная тишина. Тонкая, хрупкая, нежная. Нарушитель покоя, зашуршав тканью многослойного наряда, опускается рядом на скамейку. Зубы Пака едва слышно скрипят — раздражение или сдержанность, трудно сказать. Снова тишина. Ни малейшего движения со стороны. — Как официально… — тихо выдыхает Пак, уязвлено. Некоторое время Чимин молча смотрит на него, будто пытается разглядеть на его лице какие-то эмоции. Сокджин не отвечает. Младший продолжает: — Нам нужно поговорить о том, что произошло между нами. Удивленно хмыкнув, Сокджин чуть выгибает бровь, но комментировать не берется, позволяя ему говорить дальше. — Я хочу извиниться… — буркнув, Пак нервно сцепляет пальцы в замок и, выгнув, смачно хрустит ими. — … За своё поведение той ночью… — Младший громко выдыхает, будто сбрасывая с плеч тяжелый мешок. — То, что я позволил себе поцеловать тебя, было недопустимо, неправильно. И, откровенно говоря, считается предательством по отношению к моему старшему брату.       Ким Сокджин не выдает никакой реакции. И Чимин невольно думает: «Если хочешь говорить с тем, кто выглядит как бездушное изваяние, лучше обращаться к стенам.» Покачав головой, он вскакивает и медленно начинает обходить беседку по кругу. Внутри всё кипит — раздражение, вина и страх сплетаются в вязкую смесь. Чимин чувствует себя грешником, исповедующимся перед равнодушным священником. — Понимаешь, всё это произошло из-за стресса. Я потерялся в горе после смерти отца… и алкоголь только усугубил ситуацию. Мысли горят внутри, как пламя. Чимин ненавидит себя. Запустив пальцы в волосы, он медленно почесывает голову — так, как делают напуганные и растерянные дети. — Я запутался в своих чувствах… потому что кое-кто бередит моё сердце. — Он сам усмехается над словами, нелепо звучащими в такой напряженный момент. — Просто у тебя с ним похожая энергетика. Чимин резко замирает. Ладонь с глухим хлопком ложится на лоб, вторая рука упирается в бок. Движение нервное, резкое, он отчаянно пытается удержать себя от крика. — Боже… что я несу. — Закончил? — безразлично произносит Ким, не поднимая глаз. Вино в бокале — темное, густое, отражает отблески гирлянд. Старший чуть наклоняет стекло, наблюдая, как по стенке медленно скользит последняя капля. Затем поднимает взгляд — острый, снизу вверх, и едва заметно ухмыляется, будто всё происходящее сейчас — скучная сцена, к которой он не имеет никакого отношения. Чимин цепенеет на несколько мгновений, скользя недоумённым взглядом по омеге напротив. Неудержимо, до немого крика, хочется выбить этот чёртов бокал из его руки. — Ты непробиваем! — срывается он. Ким снова молчит, дает ему время выговориться. Между ними повисает густая, тягучая недосказанность. Признаться, в начале их знакомства это многозначительное молчание Розового омеги даже завораживало, но после нескольких бессловесных встреч стало раздражать — и пугать. Ким Сокджин всегда был воплощением холодного высокомерия: дорогой костюм, безупречная осанка, глаза, от взгляда которых всё внутри сжимается. И сейчас — ничего не меняется. Старший медленно отставляет бокал, тонкое стекло звенит о камень. — А теперь послушай меня, Чимин. Между нами ничего не было и быть не может. — Ты мне ответил! — дергается он, встряхнув руками в воздухе, и выбрасывает указательный палец в сторону Кима — как обвинение. — Не было, говоришь?! Напомнить тебе, как ты буквально вгрызался в мои губы?! — с раздражение он прикрывает веки. Выдержка у Сокджина по-прежнему отменная. Открыв глаза, Чимин видит его — тот сидит так же, подперев голову кулаком, локоть на колене, нога на ноге. И кажется, что наблюдает не за человеком, а за спектаклем, в котором сам не участвует. Беседка погружена во мрак; со стороны доносится приглушенная музыка, нарушающая тишину. Гирлянды из соседней аллеи отбрасывают на них хрупкий золотистый свет — словно удерживая сцену в прозрачной рамке. В этом сиянии непоколебимый взгляд Ким Сокджина напоминает ему всезнающий взор иконы в соборе. Чимин стоит, тяжело дышит, сгорая от стыда и злости. — Ты придаешь слишком большое значение всему этому, Ми-ни. Ким произносит его имя так, что оно звучит, будто прозвище для ручного зверька. Медленно, с издевкой по слогам, с оттенком пренебрежения, перекатывая его на языке — чтобы потом выплюнуть. — Я же сказал: в ту ночь был под дурью… Да, я иногда балуюсь — вдыхаю порошок, чтобы прочистить мозги и привести мысли в порядок. — Поэтому сразу после ты поперся к моему брату и раздвинул перед ним ноги, — бросает Чимин. — В частности, поэтому, — непрошибаемо отвечает Старший. Чимин чувствует, как в нем закипает гнев от чужого ледяного равнодушия. Бранные слова уже готовы сорваться, но что-то неуловимое останавливает их. Кровь кипит, а воздух между ними дрожит, прошитый тонкими цветными сполохами раздражения. — Блядь! — вырывается глубоко изнутри. — Не усложняй себе жизнь, Пак. — Сокджин встает, делая шаг вперед. На мгновение Чимин опускает взгляд — всего на секунду, — а потом с вызовом вздергивает подбородок. Вздернутая бровь Старшего и его насмешливый взгляд сверху вниз невольно заставляют его оскалиться. Он зло смотрит прямо в глаза Сокджина, а внутри всё рычит и клокочет. Чимин прекрасно знает, что прямой взгляд и оскал — это вызов для того, кого зовут Мясником. И всё же не может останавиться. Взгляд напротив становится тяжелым, давящим — выбивая прерывистый вздох. Но Чимин, наоборот, делает шаг вперед. Грудь к груди, и ощущение чужого тепла, смешанного с легким розовым ароматом, кружит голову, снова рождая жажду — познать Ворона. Глаза Сокджина темны, как грозовое небо перед ливнем. Чувствует ли Ким то же желание? Думает ли о том, что будет, если их губы сольются в настоящем, жарком поцелуе? «Это плохо. Сокджин наверняка подумает, что я — просто пустослов, с блядской натурой». Ким склоняется к его порозовевшему уху: — Забудь об этом недоразумении. Живи дальше. — Несомневайся, забыл уже. — Всё, что Чимин может сказать в ответ. — Просто хотел всё прояснить. Он обходит Старшего, задиристо поддевая плечом. — Не зазнавайся, Джин-и, — возвращает тон, с которым тот назвал его. — Не думай, что ты мне интересен... Нет — у меня уже давно другой интерес. — Вот как — «уже». — усмехается Сокджин. — Значит, всё же интерес был. — цепляется за нелепую оговорку, и надменно улыбается. — Возвращайся на праздник, Чимин. — снова звучит тот же ледяной, равнодушный тон. — Уже. Гордо выпрямив плечи, Чимин торопливо покидает беседку. Но пока идет, чувствует на спине чужой взгляд. Понимает, что Старший идет за ним. Вообще у него нечасто бывает такое ощущение — наверное, у Сокджина просто такая мощная энергетика. Но оборачиваться он не решается и продолжает путь к праздничным шатрам. Мягкий свет гирлянд падает на влажный газон, отблески играют на деревянном настиле. В воздухе витает аромат цветов, смешанный с вечерней прохладой, а музыка с шатров доносится приглушенной волной, размывая звуки чужих разговоров. Дойдя до ближайшего шатра, Чимин ступает на настил и растворяется в шумной толпе, сливаясь с движением гостей. Только тогда позволяет себе обернуться — но Сокджина уже нигде нет. Натянув улыбку, он переводит взгляд на знакомых и смело идет к ним. Улыбается, как умеет — без тепла, без смысла, лишь чтобы никто не догадался, что внутри по-прежнему пусто.

***

      — А, вот ты где? — Затылком Сокджин ощущает порыв свежего ветра, а затем огромное тело обхватывает его со спины, плотно прижимая поперёк живота. Внезапный испуг выбивает дыхание, оставляя легкое дрожание в груди. — Ты меня напугал, — без особого энтузиазма произносит Сокджин. Привычная вселенская тоска возвращается, занимая законное место в замученной, уставшей от этой чертовой жизни душе. Намджун притягивает его к себе еще крепче, обнимая и покачиваясь в такт какой-то мелодии в своей голове. — Еще злишься на меня? — шепчет он, шумно вдыхая запах его волос. — Извини, но я тверд в своем решении: не допускать твоей поездки в Танься. — Честное слово, Намджун, — говорит Сокджин, изогнув руку так, что удается ткнуть локтем в бок мужа, — иногда мне кажется, что твой мозг поработили демоны, а здесь осталось лишь твоё тело, которое притворяется, будто его хоть немного интересует моё мнение. — Меня всё интересует, — быстро отвечает Намджун. Возможно, слишком быстро. — Всё, что касается твоей безопасности. Тебя, — он сжимает его ладонь и подносит к своим губам. Целует ненавязчиво, слегка, эстетично. — Твоего тела, твоих мыслей. — Бархатный шепот затягивает в глубину Вселенной. Муж стоит сзади, обнимает за живот, не выпуская из объятий, целует шею, затылок, скользит вдоль кромки волос и воротника. Начинается это странное томление-наваждение. Альфа собирает ноздрями запах за его ухом. В груди разливается приятное тепло: острое и щемящее, сердце стучит где-то в горле и отдает в висках. Сокджин закрывает глаза. Они стоят так, тесно прижавшись друг к другу, трудно дышать. Лёгкие поцелуи порхают по щеке, касаются уголка его губ и вновь скользят по шее… Мир, качнувшись, замирает, а когда Сокджин открывает глаза, слышит шепот: — Мой. Навсегда. Сокджину перед собой стыдно признаться, но он забылся, а очнувшись, понял, что стоит, вдыхая запах альфы, подставляясь под его ласки, выгнул шею для большего доступа к своей коже. Он зло стискивает предплечье мужа за ткань пиджака. Такие игры до добра не доводят. Хватит отвлекаться на телячьи нежности! Нужно упорядочить и очистить мысли. Порядок — это всё, что нужно. Хаос лишь сеет сомнения и смуту в голове и душе. Намджун держит его в руках столько, сколько требуется ему, не давая Сокджину уйти. Он позволит мужу насладиться собой. Альфа продолжает вдыхать запах его волос, говорит что-то в своих мыслях, но только не вслух, очевидно, боясь потревожить этот момент.       Намджун слышит, как шумно Сокджин выталкивает воздух из ноздрей. «Злится?» — но сожалений нет. Он никогда не сомневается, и если уж принял решение, то следует ему до конца. И он твердо решил, что его консильери не примет приглашение посетить резиденцию нового лидера триады Ван. А сейчас ему хочется почувствовать тепло омеги. Впитать, запомнить, сохранить под кожей. Обхватив руками узкую талию, он отрывает супруга от земли. Сокджин только охает, вцепившись в его руки. Хочется сдавить его, вжать в себя, поглотить. Розовый омега слишком глубоко забрался под кожу. А никакого другого места в своей жизни он предложить ему не может. И не хочет. Только рядом с собой. Он ставит супруга обратно на газон, всё так же держа в кольце своих рук. — Я слишком волнуюсь за твою жизнь или… быть может, застрял в том страхе, когда тебя похитили, — тихо говорит он, снова вспоминая тот день, когда думал, что потерял своего идола. — О моей жизни тебе не следует даже думать, не то что беспокоиться. Я Ворон, я сильный, а точнее — у меня руки по локоть в крови. В то время как ты действительно можешь пострадать. Ты ведь глава клана, — абсолютно ровно говорит Сокджин. В груди неприятно жжет и давит. Особенно, когда Сокджин говорит таким тоном. Равнодушно. Без эмоций. И когда смотрит. Без слов. — А еще, мне хотелось бы верить, что рано или поздно ты простишь меня за тот случай год назад… и за то, как я тебя тогда назвал, — произносит Намджун на одном выдохе. Намджун находится очень близко к супругу. По напрягшейся спине омеги проходит вибрация, а у него где-то под рёбрами резко сжимает каждый раз, когда Сокджин так молчит. Временами он даже забывает дышать; боится, что тот сейчас оттолкнет, вычеркнет его из своей жизни — он страшится этого очень сильно. — Недоомега? — процедив сквозь зубы, уточняет Сокджин. «Всё еще злится. Всё еще не отпустил», — с горечью понимает Намджун. — Не хочу произносить это слово. — Что о твоем прощении, — отвечает Сокджин, — полагаю, я больше не могу злиться на тебя за тот случай. Погрузив свое лицо в то место у ключиц, Намджун крепко обнимает супруга, смутив омегу еще больше. Пораженный его прощением, он разрывается в смешанных чувствах восторга и стыда и от всего того, что происходит между ними вот уже несколько недель. И это его настоящее. Как понять, что именно — настоящее? И надо ли? У Сокджина отросли волосы. И сам омега стал немного иным. Родной, но… строже? Жёстче? Или это он решил, что в его фантазии Ворон должен быть именно таким? Тянет зацеловать его. Разобрать прическу, которая уже почти развалилась, — по прядке, по волоску. Напитаться запахом его волос и кожи. Стереть с лица тень напряжения и поймать его пульс, чтобы навсегда привязать омегу к себе. Если это его мир — у Намджуна получится. Но Сокджин какой-то ненастоящий, будто нереальный… хотя сейчас рядом. Он не позволит ему уйти. Неважно, существует омега на самом деле или только в его разуме — но уйти не позволит. А ведь Сокджину когда-нибудь захочется. Не сейчас, пока супруг его жалеет, но через месяц… год… два… когда жалость иссякнет — что останется? Брак-сделка. Глава клана и его консильери. «Химера». А чувства? Сложно всё это, и от этой сложности болит голова. Слишком много всего произошло между ними. Как он раньше управлялся со всеми этими мыслями, ощущениями? С тем, чем веет от их союза, — хаос эмоций, чувств. Всегда гнев, всегда нежность, ревность, от которой не избавиться. Страсть. Качели, которые раскачивают они оба. — Кстати, я решил отправить Сынмина к его братцу, — признается Намджун. — Он мне больше не нужен. Супруг дергается в его руках и резко оборачивается. Что он видит в его глазах? Намджун не понимает — только чувствует, как что-то остро царапает изнутри. Сокджин смотрит на него без единой эмоции — все они уже под его контролем. Окольцованы, посажены на цепь, сокрыты от посторонних глаз. — Ты хочешь избавиться от своего фаворита? — холодно произносит тот и снова замолкает. Эта отстраненная холодность злит. Хочется хоть чего-то — криков, обвинений, просьб избавиться от любовника побыстрее, не произносить его имени. Всё что угодно, лишь бы не это натянутое молчание. Намджун всегда холоден с остальными, но равнодушие Розового омеги задевает его. Безмолвие ледяной стеной между ними. «Дурак!» С ним он точно становится дураком. — Да, мне никто не нужен, кроме тебя, — цедит Намджун. Теперь уже сам злится. И следит за тем, как омега встревоженно закусывает полные, красивые губы. «К чёрту! Губы как губы». У всех они одинаковые — различаются только форма и размер. Скрипнув зубами, Намджун чувствует, как закипает. Он сделает, как должен: отдаст несчастного омегу, вернет его семье. Всё правильно. Судьба Сынмина его больше не касается. Он здесь, сейчас — с законным супругом. С Ким Сокджином. И всё же, едва он успевает мысленно поставить точку, как тот вдруг произносит: — Нет. Намджун моргает, не сразу осознавая услышанное. — Что значит «нет»? — недоумевает он, чувствуя, как поднимается новая волна раздражения. — Я сказал — нет, — недовольно морщится Сокджин. Взгляд омеги становится яростным, на лице начинают играть желваки. Шумно выдохнув, как ему кажется дымом, супруг подходит вплотную. Но Намджун выше и нависает над ним. Сокджин тянет его за лацкан, вынуждая наклониться — так близко, что он чувствует кожей его горячее дыхание. Сокджин шепчет, выдохнув ему в ухо: — Ты оставишь этого сучонка в своей башне. И будешь все свои извращённые фантазии вымещать на нем… Любые, какие подбросит тебе твой мозг и воображение. Я тебе разрешаю. Омега кладет ладонь на его затылок, крепко обхватывая пальцами. — Но не вздумай обрюхатить этого волчонка. Не позволю замарать свою фамилию грязной кровью. Намджун резко сдергивает его руку. Смысл сказанных супругом слов режет по сердцу. Он не извращенец. Ким Намджун — однолюб. Влюбился с первого взгляда. И навсегда. Но яд уже рвется наружу сам: — Тогда не кусай себе локти, лёжа один в холодной постели, — бросает зло и тут же хватает омегу за подбородок, и впивается в его губы. Жадно, яростно. Словно Сокджин — его воздух, которого ему так не хватает. Омега упирается ладонями в грудь, пытается оттолкнуть, а он, обхватив его за талию, прижимает к себе. Пальцы проникают под ткань чужой рубашки, сжимая нежную кожу. И проводит по краю ремня — буквально по грани, но не пересекая ее. Все его действия, его поцелуи наверняка кажутся отчаянными, выдавая, что Сокджин — всё для него. И он никуда, никогда, никому его не отдаст. Ну и пусть! Пусть Сокджин видит, как он слаб перед ним. Отстранившись, Намджун тяжело дышит. Сокджин вторит ему, задыхаясь, хватая воздух ртом. Несколько коротких минут — и омега, наконец, смотрит на него. Всё так же твердо, полностью входя в привычную для себя роль ледяного принца. Он стоит в паре сантиметров от супруга — прямо, расставив ноги на ширину плеч и сцепив руки в замок на груди, ожидая его реакции. По каменному лицу Сокджина кажется, что эмоций омега не испытывает вовсе. Но колючий блеск в глазах выдает с потрохами. «Задел…» — решает с удовлетворением Намджун. — Я переживу… — отвечает тот равнодушно, глядя в сторону, намеренно избегая его взгляда. С горечью проглатывая досаду, Намджун добавляет: — Джини, сейчас подумай, прежде чем еще что-то сказать. Каждое твоё следующее слово или движение может стать последним. Если мы сейчас допустим ошибку — ничего уже нельзя будет вернуть. Он не отталкивает, не отходит, не трогает — лишь следит за каждым движением супруга, пытаясь разгадать его мысли, хотя уже догадывается, что тот ответит.       Они молчат. Сокджин ловит себя на мысли, что хотел бы быть ближе к альфе, но стена, воздвигнутая им самим, не дает этого сделать. Намджун же пытается рассуждать здраво, отдавая себе отчет, заботясь о их браке. И один лишь его взгляд заставляет Сокджина поддаться и забыть о собственной цели. Не сказать, что он не хочет его любви — какая-то часть омеги отчаянно жаждет быть рядом с мужем навсегда. Но другая часть напоминает, чем обернётся ему такая сентиментальность. У него, конечно, уже есть план на фаворита — очередной ход в партии, еще один камень на шахматной доске, где целью остается трон. Сынмин — лишь фигура, а партия всё та же. Чтобы больше ничего не испортить, Сокджин действует по инстинкту и расчету одновременно, бросается в объятия мужа, вгрызаясь в его губы. Сейчас это не страсть. Это способ вернуть контроль. Сбить Намджуна с оси, заставить забыть о решениях и вспомнить, кто здесь по-настоящему ведет игру. Он знает: тело альфы откликается быстрее, чем его разум. Знает, что после, когда дыхание остынет, Намджун будет уже другим — мягче, податливее, сомневающимся. Заставить мужа сделать то, что нужно, получится не словами. Только через прикосновения, через жар, через власть, которую тот добровольно отдает в его руки всякий раз, когда между ними вспыхивает пламя. Намджун ласково притягивает его к себе, заправляя волосы ему за ухо, тихо произносит: — И что мы делаем? — Падаем в небеса… — как можно нежнее выдыхает Сокджин в его губы. — Джини, я падаю прямо в гребаный рай, ты увлекаешь меня за собой… Я схожу с ума! По тебе! — Намджун впечатывается в него всем телом, лихорадочно покрывая поцелуями его лицо. Поцелуи альфы пьянят, ласки будят спящий внутри омеги свет, и он разгорается всё ярче, пока Сокджин мысленно загоняет его в темные уголки своей души. — Не дразни меня, — умоляет Намджун. Сокджин прижимается губами к выемке у его горла, чувствуя, как его стискивают еще сильнее. Льнет к нему, словно лиана, чтобы оплести и затянуть в свои сети. Зарывшись пальцами в его короткие волосы, сначала изучает лицо мужа, потом касается губами его щеки, уже не сдерживаясь, порхает поцелуями по широкому лбу и прикрытым глазам. Дрожь, пробегающая по тугим мускулам, вызывает у альфы довольное, почти звериное урчание. Омега чувствует его желание. — Поехали к тебе, — соблазнительно шепчет Сокджин. — К нам домой, — поправляет его муж. — Одним поцелуем сегодня ты не отделаешься, — рычит тот. Горячие пальцы смыкаются на его запястье, и Сокджина, не успевшего даже выдохнуть, уже тянут в сторону особняка Чхве.

***

      Алкоголь. Грохот зажигательной музыки. Танцпол, дрожащий от ритма и тел. Когда-то Чимин обожал это чувство — вихрь света, движения, свободы. Но любовь прошла. Исчезла в ту ночь, когда утро принесло не похмелье, а трагедию. И всё же — он снова здесь. «Parasite» встречает его тёплым дымом, влажным паром, цепляющимся к горлу, и басом, который медленно поднимается по позвоночнику. После банкета у Чхве друзья Тэхёна потянули его с собой — смеясь, обнимая, не спрашивая, хочет ли он. Он не хотел. Но шагнул внутрь — может, из усталости, а может, потому что давно перестал сопротивляться. Сухой пар стелется по ногам, впитывается в ткань одежды, щекочет горло. Бас будто выдыхает под кожей — горячо, настойчиво, глубоко. Чимин закрывает глаза, делает шаг вперёд — и ритм накрывает его. Он поднимает руки над головой; пальцы ловят пульс музыки. Тело вспоминает забытое удовольствие: движется, растворяется, живёт на вдохе музыки. Голова запрокидывается, губы едва приоткрыты. Световые лучи режут клубный дым, скользят по коже — вспыхивают и гаснут. Алкоголь и энергетики смешиваются в крови, горячей волной растекаются по венам. Сердце бьётся в унисон с музыкой; вибрация пола отзывается где-то глубоко внутри. Мир дрожит вокруг — гул, свет, жар. Всё сливается в единый пульс. Он оказался здесь — среди танцующих, смеющихся, ослеплённых весельем людей. И пока музыка бьёт в виски, он ловит себя на мысли, что всё повторяется. Только на этот раз — он уже не тот, кем был раньше. Слишком многое случилось за последние годы. И музыка будто проверяет, сколько в нём ещё осталось прочности. Вдруг в толпе напротив происходит резкий всплеск движения. Над барной стойкой с мигающими разноцветными лампочками, прямо перед ней, среди крутящихся любителей выпивки и их вычурных нарядов, взгляд Чимина цепляется за знакомый силуэт. В белой толстовке с капюшоном, в рваных широких джинсах и огромных наушниках альфа танцует под музыку, которую слышит только он. Загребает воздух руками, резко разворачивается, замирает — и снова рвётся в движение, расплёскивая алкоголь из стакана. Отдыхающие бросают в его сторону недовольные и укоризненные взгляды, но никто не решается связываться с явно нетрезвым и, похоже, раздражённым посетителем. Альфа нервно хлещет шотландский виски, будто воду, не замечая ни растерянных лиц вокруг, ни ритмичного грохота музыки, который тонет в его собственном внутреннем ритме. — Во как извивается! — восхищённо восклицает Бэкхён. — Молодец. Умеет. — Хочешь, я тоже станцую для тебя? — шутливо бросает Мун Бок, не отрывая похотливого взгляда от танцующего брюнета.       Юнги сдёргивает наушники. Музыка обрушивается на него сразу — грохочет по вискам, прожектора слепят. Он наклоняется к барной стойке, цепляясь пальцами за край. — Бокал пива, пожалуйста, — кричит он бармену, опираясь на высокий стул. Сегодня он напьётся. Сегодня он будет трахать всё, что движется. Сегодня ему плевать на последствия. — Друг, по-моему, тебе уже хватит, — перекрикивает музыку бармен, наклонившись ближе. Убийственный взгляд Юнги встречается с его усталым, раздражённым. Татуированный альфа хмурится, опускает глаза и, покачав головой, отходит к пивным кранам. Начинает наполнять длинный бокал, но взгляд время от времени снова скользит на него — осторожно, слишком мягко. Юнги не нравится эта извиняющаяся улыбка. Не нравится тонкая, почти жалостливая вежливость. Вспышка злости поднимается мгновенно — резкая, горячая, чистая. Гнев, желание разорвать, раздавить, наказать за то, в чём тот вообще не виноват. Он почти видит, как подносит клинок к татуированной шее. Как надавливает. Как альфа хрипит, захлёбываясь страхом, умоляя оставить хоть шанс на бессмертие. Образ слишком яркий, слишком знакомый. От этой кровавой фантазии его отрывает появившийся прямо перед носом бокал тёмно-соломенной жидкости с густой белой пеной и лёгким запахом солода. Юнги едва успевает пригубить, как ощущает за спиной жар. Он оборачивается. Прямо за ним — полуголый омега в обтягивающих джинсах, бондо-топе и высоких кожаных ботинках. Ботинки почему-то притягивают взгляд: явно дорогие, возможно, ручной работы, скорее всего — сшиты на заказ. А их владелец… Фантастической красоты блондин с такими наглыми глазами, что от одного взгляда можно кончить стоя. — Привет, я Ёсан, — произносит омега сладким, обволакивающим голосом, закусывая соломинку между белоснежных зубов и глядя исподлобья дерзко, игриво. — Тони Голосс, — представляется Юнги. — Здесь есть малый танцпол, для VIP-гостей, — сообщает тот, наклоняясь чуть ближе. — Не хочешь посмотреть? «Малый танцпол?» — думает Юнги. — «Своеобразный подкат...» Но прямота блондина даже радует. Всё ясно без слов: он хочет омегу, омега хочет его. Само приветствие не вдохновляет — впрочем, чего ждать от партнёра на один раз. А вот взгляд его, задержавшийся на губах Юнги, искривившихся в ухмылке, — радует. — Благодарю за приглашение. — Не стоит… Пойдём? — улыбается омега, словно уже получил согласие. — Может, угостить тебя чем-нибудь? — лениво бросает он. — Нет. — Ёсан ставит бокал с голубоватым коктейлем на стойку, делает шаг ближе и прижимается плотнее. Его ладонь ложится Юнги на плечо, заставляя наклониться. Тёплое дыхание скользит к уху: — Ты тратишь моё время. А мы могли бы уже начать более тесное общение. «Красивый…» — думает он. — «В другой жизни я бы охотился за тобой долго, с удовольствием.» А сейчас его интересуют только смазливые мордашки, точёные фигурки и задницы, которые хорошо ложатся под руки. — Что ж, зато откровенно… — усмехается он, передёрнув плечами. — Пойдём? — повторяет тот. Юнги обнимает свой «антибиотик» за тонкую талию, крепко прижимая к себе. Омега двигается в такт музыке, извивается, заставляя зверя внутри сходить с ума. Плавное движение — и у него захватывает дух от пробравшегося в ноздри аромата клубники. Ёсан обвивает правой ногой его бедро, и Юнги делает несколько шагов назад, чувствуя, как нарастает возбуждение. Тот будто околдовывает его, затягивает в свой плен. — Чёрт, — выдыхает он, тряхнув головой, и снова смотрит на слишком юного омегу. Ёсан кладёт руку ему на затылок и прикасается губами к его губам — и в тот миг его словно оглушает внутренний шум. Хочется омегу так, как заядлому курильщику — сигарету, решившему бросить дурную привычку. В обнимку они неторопливо добираются до лестницы, поднимаясь наверх, и уже почти открывают дверь в приватный зал, как вдруг Юнги слышит гневный окрик: — Ёсан! Ты куда собрался?! Он оборачивается и видит огромную гору мышц, что буквально мечет громы и молнии. Омега рядом мгновенно сжимается, отстраняясь. — Всё! — бушует альфа. — Поехали отсюда! — С какой стати?! — возмущается Ёсан. — Забыл, ты мне больше никто! — Это ты так решил… — альфа делает несколько широких шагов, хватает запястье омеги и резко дёргает на себя. Тот пискнув замахивается и отпрыгивает назад. — Какого чёрта ты тут вытворяешь?! — рычит альфа, сверля Юнги взглядом. — Не видишь, это мой омега?! Ты что себе позволяешь?! Юнги, покачиваясь, наблюдает за разыгравшейся сценой. Сексуальный интерес ушёл — несостоявшийся любовник ведёт себя уж больно жалко. Но агрессивная реакция бугая его нисколько не пугает. Он понимает этого альфу. На том, кажется, вот-вот лопнут тесные джинсы и обтягивающая футболка от перекачанных мышц. Юнги осознаёт, что даже в таком состоянии смог бы уложить эту груду мяса — уже мысленно отмечая наиболее уязвимые точки на огромном теле. — Объясни мне… — начинает снова омега, но альфа уже тянет его за руку. — Только я представляю, что могло бы с тобой произойти! — рычит горе-жених. — Топай! Ну же, шевелись! Бесцеремонно расталкивая народ, парочка удаляется. Юнги ничего не остаётся, как вернуться обратно к бару. Если он прольёт чью-то кровь, то уже не сможет остановиться — дракон захочет умыться в крови невинных. Он плетётся следом. Несколько раз в груди поднимается животное желание — наброситься на бугая сзади, вцепиться в горло и душить, пока тот не испустит дух. Зверь внутри корчится, скребя когтями собственное брюхо, бока, спину — всё, до чего может дотянуться, пуская в ход все четыре конечности. Кажется, исполинскую тварь вдруг одолела нестерпимая чесотка. Напрасно Юнги старается обуздать зверя: теперь дракон повинуется ему не больше, чем одна из тех блох, что причиняют ему столько мук. Ни алкоголь, ни принятая ранее дурь не помогают — только мутят голову, не стирая боль. Он снова видит перед собой глаза Тэхёна — полные жалости, непрошеной и обжигающей. Юнги пробирается к бару, но его бокал с пивом оказывается уже кто-то умыкнул. Раздражение подкатывает к горлу, как горечь после дешёвой выпивки. Он мечется взглядом по толпе — музыка гремит, вспышки света рвут воздух, всё вокруг плывёт в мутной пелене. И вдруг взгляд цепляется за кого-то на краю танцпола. Полумрак скрывает фигуру, но он узнаёт жесткий силуэт — Пак Чимин. Глаза прожигают насквозь, злые, устремленные прямо в него. Рядом — знакомые лица омег, те самые, что сегодня плясали на свадьбе Дома Ким и Чхве. Чимин явно злится на то, как в последний раз закончилась их встреча. Даже отсюда Юнги ощущает обиду и ледяную злость, исходящую от него. Пак разворачивается, проходит на танцпол к друзьям, нарочно выбирая место, где его будет видно. «Специально?» И сейчас — да, сейчас — омега танцует для него и только для него, забывая, что на него смотрят другие. В том числе и стоящий рядом с Юнги альфа с бульдожьим лицом и мощными челюстями. В сладострастных изгибах своего тела, под совершенно неподходящий для такого танца электронный мотив, Чимин бросает изнемогающие от страсти взгляды в его сторону. Юнги кажется, что всё это — по адресу именно ему. «Но кто он, на самом деле? Почему играет искусителя в этом месте, где всё кажется фальшивым?» Юнги ведь чувствует — тот не из таких. Может, его держит что-то, что сильнее воли, сильнее желания быть собой. Но он не спускает взгляда с танцующих. А точнее — с Чимина, стараясь забыть о Тэхёне. Следит за изящными движениями омеги: как тот покачивается в такт, проводит рукой по шее, по волосам. Всё это выглядит до неприличия естественно, завораживающе. Глаза Чимина прикрыты, тело слушает лишь музыку. И вдруг об него спотыкается рядом танцующий альфа — тот самый Чан Мун Бок, университетский друг Тэхёна, снова возвращая мысли Юнги к омеге, которого он сегодня потерял. «Опять Тэхён. Всегда Тэхён. Он стискивает зубы, сдерживая низкое рычание, почти вырывающееся из груди. Юнги ведь обещал себе, что когда-нибудь сможет смотреть на Тэхёна без боли. Что научится радоваться за него — не чувствуя, как всё внутри выворачивается наизнанку. Когда-нибудь. Но, похоже, не сегодня.       Чимин видит, как Тони Глосс хмурится и поднимается со стула. Альфа наблюдает, как Мун Бок извиняется перед ним и уже стоит рядом, танцуя, шепча что-то на ухо. Но Чимин не слушает. На губах появляется игривая улыбка, его плечо почти соприкасается с чужим. Он кокетливо скользит ладонью по руке приятеля. Мун Бок недоуменно провожает взглядом её путь от своего надплечья вниз до запястья. «Пусть поревнует», — думает Чимин. Глосс пробирается сквозь толпу и хватает его за руку. — Что за игры? — Ты чего? — рычит Мун Бок в лицо подошедшему Тони Глоссу, но тот лишь холодно смотрит на него. — Успокойся, всё хорошо, — брови Чимина сдвигаются в раздраженной дуге. — Для кого этот спектакль?! — орёт Глосс, пытаясь перекричать музыку. — О чём ты вообще? — Чимин поджимает губы, упираясь ладонями в широкую грудь альфы. Тот давит в себе эмоции — видно, как напрягается линия челюсти, как гудит воздух между ними. Потом резко разворачивается. Чимин сдается не сразу — не даёт ему сделать и двух шагов, хватает за локоть. Возникает глупое, почти унизительное желание оправдаться. Будто этому человеку и правда есть дело до его личной жизни. — Тони, извини. Не переживай, Мун Бок… — он подбирает слова, — Мун Бок катамит. — Знаю, — холодно отзывается Глосс. Он выуживает из переднего кармана ключи от машины и сжимает их в кулаке. Тело его покачивается, словно от сильного ветра.       Юнги чувствует, как зверь внутри снова поднимает голову. Всё пульсирует: виски, грудь, кончики пальцев. Он пытается вдохнуть глубже, но воздух будто вязнет в лёгких. И тут взгляд цепляется за того самого альфу с бульдожьим лицом. Тот сидит в кругу таких же приятелей — ржёт, кривляется, скалит зубы. Хлопает по попе подошедшего официанта-омегу. Тот вздрагивает, но молчит. Альфа залпом осушает стакан, глаза мутнеют, и он уже ищет взглядом Пака на танцполе. Юнги едва сдерживается. Злость накатывает густой, липкой волной, сжимает челюсти. Он резко выдергивает руку из хватки Пака и идёт прочь с танцпола, чувствуя, как зверь внутри шевелится, готовый сорваться с цепи. Этот мерзкий тип стал бы идеальной добычей, и даже омега с ароматом спиреи, который хоть немного успокаивает дракона внутри, не удержал бы его от кровавой расправы. Толпа расслаивается, свет мигает, воздух становится прохладнее. Юнги вырывается наружу, глотая холод, чтобы хоть немного сбить жар крови. «Нужно остыть», — повторяет себе, но зверь внутри всё еще дерётся за контроль. И тут за спиной раздается тонкий голос: — Стой! Тони, ты куда в таком состоянии?! Юнги оборачивается. Пак стоит в дверях клуба — глаза горят, губы приоткрыты, влажные соблазнительно пышные. Сладкий запах спиреи накрывает его, и зверь внутри на секунду замирает, будто зачарованный. — Устал, — выдыхает он. Голос его хриплый, низкий, чужой. Он отводит взгляд и идёт дальше, но Пак не отстаёт. — Да стой же! Дай я хотя бы вызову такси! Встает перед ним и загораживает путь. — Осторожнее, Пак Чимин, — слова выходят медленно, с усилием. — Ты и так привлёк к себе лишнее внимание. Он делает шаг, чтобы уйти, но рука омеги сдавливает плечо — не больно, но достаточно, чтобы внутренний зверь напрягся, тут же расслабившись. — Да что ты как ребёнок! Ты же едва стоишь на ногах! Злишься на меня? Юнги слегка отталкивает его в сторону. Слышит за спиной шаги. Они выходят на парковку, отделённую от клуба бетонными стенами. Осенний воздух бьёт в лицо, резкий и прохладный, приглушая басы и смех, что еще доносятся изнутри. — Ребёнок? Чимин, ты сам сейчас как глупый ребёнок. Причём тут ты и этот чёртов катамит? Мне всё равно — гуляй, с кем хочешь. Я не из-за этой чертовщины ухожу. Я просто вымотался. И еду домой. С тобой это никак не связано.       Чимин останавливается и застывает, глядя альфе вслед. По щекам будто хлещет не ветер — а обида. Он не может сдвинуться. Только ощущает дрожь, пробегающую по коже. — Да и чёрт с тобой! — выкрикивает он на пустынную улицу. И тут же бросается следом. — Но я не позволю тебе сесть за руль в таком состоянии! На удивление, альфа минует несанкционированную парковку и идёт дальше. Тяжело, пошатываясь. В свете фонарей Чимин видит его напряжённую фигуру и сжатые кулаки. Чуть улыбается — Тони Глосс напоминает неуклюжего медведя, огромного и одновременно почти трогательного. Они пересекают широкую улицу наискосок и выходят в парк. Альфа идёт прямо, не сворачивая, не сокращая путь. Чимин следует за ним на расстоянии, слыша, как под ногами шуршит идеально подстриженный газон. И вдруг силуэт впереди словно проваливается, будто земля проглатывает его. Чимин срывается с места и бежит. Он тормозит на краю пригорка. Внизу, на склоне, Тони лежит звездой на траве и глухо хохочет, грудь ритмично ходит ходуном. Чимин подходит ближе, нависает над распластанным альфой. — Бля, кажется, я поскользнулся, — смеется Тони, плечи вздрагивают, а смех срывается легко, заразительно. В таком виде Тони Глосс впервые выглядит уязвимым. Нет уже ни опасной энергии, ни звериной силы, ни сексуального флёра. Будто падение вытрясло из него всё самодовольство. Но Чимин видит его глаза — смеющиеся, влажные, блестящие, и самую очаровательную улыбку деснами. Внутри всё трепещет, сердце сжимается от нежности. Омега дергает за ниточки — требует ответов. — И много друзей Тэхёна ты знаешь? — срывается с языка непроизвольно. — Всех… — Тони всё еще вздрагивает от остаточного смеха, но голос уже другой. На лице будто тень проходит, замораживая черты. Он всё ещё лежит у его ног, а Чимин всё еще нависает над ним. — Я знаю всех его друзей. Знаю множество его секретов. Знаю, что он любит… и что ненавидит. В голосе звучит горечь. Глухая, давящая. — Кто он для тебя? — спрашивает Чимин, чувствуя предательское першение в горле. Он не уверен, сможет ли выдержать ответ — и хочет ли слышать его вовсе. — Судя по тому, что ты напился сегодня, в день его свадьбы… — Чимин проглатывает слова, которые ненавидит даже произносить вслух. — Ты его любишь. Сумрачная улыбка, горько-сладкая, как шоколад, появляется на лице альфы. Из груди вырывается гортанный звук — и если бы кто-то услышал его со стороны, не смог бы понять, смех это или рыдание. — Да уж, Пак Чимин…. Глосс резко приподнимается. Чимин чувствует, как чужие пальцы смыкаются на его запястье и резко тянут вниз. Альфа заваливает его на себя. И Чимину не хочется сопротивляться, когда он оказывается прижат к мощной грудной клетке — возмущения и протесты моментально отлетают. — А ты? Чимин растерянно моргает, упираясь ладонью в грудь альфы, не понимая вопроса. Только что вспыхнувшие глаза тут же гаснут; взволнованное выражение сменяется тревогой и лёгкой паникой. — Почему ты влюбился в меня, Чимин? — бьёт Глосс прямо в лоб. Чимин хлопает ресницами… нет, моргает — ошеломленно, потеряно. Тянет руку на себя, но альфа лишь сильнее сжимает запястье. Внутри поднимается волна неизвестных чувств, сладких, обволакивающих. Он теряет контроль, тает. — Я… я… — шипит Чимин возмущенно. Свободной рукой он обхватывает свою кисть, пытаясь высвободиться. Глосс с ленивой усмешкой наблюдает за его манипуляциями, потом внезапно отпускает. И тут же обнимает за талию, резко притягивая к себе. — Расслабься, Чимин. Я прикалываюсь. Конечно же это не так… — он подергивает головой, будто убеждает сам себя от его имени. — Конечно ты меня не любишь. И вообще, с чего я взял? Чимин щекой лежит на его груди. Он почти полностью накрывает тело альфы, лишь кончиками ботинок касаясь травы. И несмело кладёт ладонь на область солнечного сплетения. Тепло собирается под рукой — плотное, живое. Постепенно оно расходится по всему телу: по груди, рукам, ногам. Тепло и спокойно. Все мышцы расслабляются. Он прижимает ладонь сильнее, чувствуя стук успокаивающегося сердца. Как же мало ему нужно для счастья. Одна встреча — и холод внутри разбивается о скалы чужого тепла. Он слышит, как альфа вдыхает аромат его волос, перебирая локоны. — Ты прав, — шепчет Чимин. Тони тяжело вздыхает; грудная клетка под его щекой ощутимо опадает и вздымается. Вздох это или стон — невозможно понять. Он звучит оглушающе, заставляя его вздрогнуть и зажмуриться. Запах альфы сковывает, дурманит — плотный, тяжёлый, неизбежный, как любовный состав — дурманит, опутывает, связывает крепче любых уз. — Ты думаешь, что любишь, Чимин… — тихо, уверенно произносит Глосс. — Но на самом деле ты просто влюбился в образ загадочного, неуловимого офицера-официанта, которого я… кажется, неосознанно создал. — Он снова тяжело выдыхает. — Прости. Я не хотел вводить тебя в заблуждение. И морочить голову… тем более тебе. — Тогда… скажи мне. Кто ты на самом деле? — шёпотом произносит Чимин и, смутившись, прячет пылающее лицо на груди альфы. Кожа Глосса под мягкой тканью толстовки горит, отдаваясь предвкушением в груди Чимина. Хочется зарыться в его чёрные волосы, прижаться щекой к бледной коже. Углубиться в этот момент, который срывает покровы и ломает стены, отпуская чувства наружу. — Когда-то давно, — тихим рокочущим шёпотом начинает вплетаться в эту сеть ощущений голос альфы, — некоторые сыны полуострова разделились на Дома, каждый из которых олицетворял свою порочность. Одни зарабатывали на убийствах. Другие процветали за счет рэкета. Третьи поставляли запрещёнку. А четвертые просто обворовывали государство, накапливая несметные богатства. Вот только власть коварна, а амбиции некоторых людей изобильны. Поэтому здесь, на этом полуострове, был один человек, который провозгласил себя императором. Он контролировал все кланы, разумеется, отбирая у них половину прибыли. Но местные клановые вожди сумели объединиться против сильного Дракона. Четыре Дома заключили союз, и Драконью Империю разорвало на клочья. Падение Мина было быстрым и кровавым. Они уничтожили его империю мгновенно и навсегда, принесли падение его Дому. Один из самых близких к Дракону людей заключил сделку с врагом. В день, когда Союз Четырех пришел в резиденцию Мин, он спас от кровавой расправы затравленного собственным отцом мальчика. Черный Волк звали того, с кем была заключена сделка. Наследника вырвали из старой башни и увезли прочь. Оставили после него только пустоту — могилу, которой он стал для всех. Казалось, смерть и забвение будут уделом всех, кто носил в себе кровь Дракона. Но жизнь всегда берет свое, знаешь ли это, Чимин? Прошло время, и мальчик рос. Клан Черного Волка был него домом и крепостью. Вот так наследник Дракона стал частью смелой, гордой семьи, которая показала, что он создан для другой жизни, в другом мире. Там, где каждый член семьи прекрасен и добр, там каждый отважен и благороден, и дни его наполнились смыслом сами по себе, не было необходимости выгрызать тепло у повседневности с кровью. Чимин, сначала убаюканный его речами, встрепенувшись, пытается вывернуться из его рук, но у альфы оказывается медвежья хватка. — Зачем ты мне это рассказываешь? — сердито вскрикивает он. — Я знаю историю своего Дома! — Тссс! Я еще не закончил. Судьба не была к нему милосердной и справедливой тоже не была. Перемены требовали многого, и сын Дракона позволил вместо живого сердца вложить в свою голову сложные механизмы контроля, переделав себя в угоду требованиям нового клана. Расчёт — вместо живого огня чувств. Равнодушие — вместо крови и слабой человеческой плоти. Он изменился и встал в строй как шпион и убийца. Однажды омега из Дома Нефалем завел его механическое сердце одним ему известным способом и выбросил ключ в океан. Своей трагической гибелью он расколол его, заставляя сердце и по сей день кровоточить. Долгое время он справлялся. А потом что-то опять пошло не так… Я не знаю, что именно, могу только догадываться. Но прекрасный Ворон разжег в нем такую страсть. Которая затуманила рассудок и снесла напрочь крышу. Но этот омега выбрал свой Дом и свою семью. Вырвав тем самым его поганое сердце и уже глубоко вросшую в него боль и оставил вместо себя пустоту. А теперь я лежу на сырой земле, с зияешь дырой в груди, позволяя себе уже тебя разрушать день за днём. Чимин привычно замирает, пережидая вспышку осознания, потом бессилия, потом — лихорадочного поиска нужных слов. Он привстает, упирая ладони в его грудь. — Ты что же это… — голос у него дрожит, будто он внезапно увидел перед собой другого человека. — Ты Мин? — нервно усмехнувшись, Чимин, с опаской перебирая ногами, отползает. Альфа резко отрывается от земли и садится, его плечи сутулены, руки впиваются в собственные голени. Он не смотрит на него, глаза опущены, даже не моргает. Закусив губу, Чимин косится на красивый и мрачный профиль. — Ты всё верно понял, Чимин, — тянет Мин, задумчиво подняв глаза к небу. — Нет причин беспокоиться. Я не желаю тебе зла. Сердце громко и учащенно бьется. Чимин подскакивает на ноги. На лице альфы — мягкая улыбка. Он и забыл, каким потрясающе красивым и соблазнительным альфа бывает, когда улыбается. — Как твоё имя? — выпаливает он, словно знание имени способно дать ему оружие, щит, хоть что-то, что вернёт почву под ноги. — Юнги. Моё имя — Мин Юнги. — Тэхён пытался меня предупредить, — выдыхает Чимин, укоризненно ткнув пальцем в сторону сидящего на земле Мина. — Какой же я дурак. На секунду он буквально теряет дар речи, безмолвно хлопая ресницами, глядя на незнакомца перед собой — потому что именно так он его сейчас видит. — Боже, ты буквально признался, что работаешь на Чонов, — продолжает он, пытаясь собрать мысли в единое целое. Сжимает кулаки в невидимом порыве. Слова застревают в горле, и каждый раз, когда он смотрит на альфу, сердце замирает от неопределённости. «Что мне делать? Пожалуйста, пусть это будет неправдой…» — Ты всё это время играл со мной? Хотел подкрасться через меня к моему брату? — Он качает головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречий. Мин не отвечает. Встаёт на ноги — тяжело, с усилием. Чимин по инерции отходит на шаг. Брови альфы слегка хмурятся, а губы сливаются в тонкую полоску, выражая всё его внутреннее недовольство и борьбу со своими эмоциями. — Если я захочу, я и без твоей помощи доберусь до твоего брата. Мин делает шаг ближе, его взгляд становится обжигающим. Чимин отстраняется, вглядываясь в чужие глаза, ища в них то, что поможет разобраться в его словах. Но, так и не дождавшись от него ни слова, альфа неожиданно коротко, резко толкает его ладонью в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы оборвать контакт — и проходит мимо, стремительно направляясь к выходу из парка. Чимин безмолвно останавливает взгляд на его спине, не веря, что всё снова вот так резко закончится. Эмоции накатывают волнами: смесь гнева, горечи и глубокой растерянности. Он не может позволить себе опустошение, но каждый шаг альфы отзывается в сердце, как эхо недосказанных слов. — Мин Юнги, подожди! — кричит Чимин, стараясь удержать дрожь в голосе. Каждая попытка пробиться к нему, каждое слово, сказанное против его уходящей спины, лишь усиливает внутреннюю борьбу. Мин Юнги в нескольких метрах, и Чимину кажется, что если он уйдёт сейчас — это станет концом. Тем самым концом, которого он так отчаянно боится. Альфа останавливается, но не поворачивается. Чимин делает шаг вперёд, и стена между ними будто становится плотнее, ощутимее. Они словно два полярных магнита, которые хотят притянуться, но почему-то лишь отталкиваются сильнее. — Ты не понимаешь, — вырывается у Чимина с болью. — Я в отчаянии. Скажи… что значил тот поцелуй между нами? Мин молчит, а Чимин ощущает, как в воздухе витает напряжение. Внутри борются эмоции — желание быть с ним и необходимость обезопасить свой Дом. Он делает ещё несколько шагов вперёд, стараясь заглянуть в душу альфы, надеясь увидеть там хотя бы маленькую искру понимания ситуации, в которой он находится. — Я же сказал тебе, — тихо, но твердо произносит тот, — что хотел этого. Потому что не поцеловать твои губы — грех. Слова обрушиваются на Чимина, а ощущение утраты накатывает новой волной. Он отчетливо понимает: еще секунда — и альфа уйдет. И это уже будет не спином, не позой — а решением. Мин не спешит продолжать. И от этого только хуже. В какой-то момент Чимину начинает казаться, что перед ним не человек, а мираж — и стоит он здесь один, в пустынном ночном парке. Когда тишина становится невыносимой, он нервно, громко усмехается и бросает на Юнги взгляд, больше похожий на вызов. — Всё это звучит глупо, — выдыхает он, чувствуя, как обида внутри вспыхивает огнём. Его руки больше не дрожат, а смущение, которое он некогда испытывал рядом с этим альфой, теперь сменяется на гнев. — Чимин, ты даже не понимаешь, что сам провоцируешь. Я просто реагирую. А ты — слишком чувствителен. — Он подходит вплотную и, не спрашивая разрешения, обнимает за талию, властно притягивая к себе. Чимин чувствует себя в его руках маленьким беззащитным мальчишкой — и это только сильнее бесит. — Видишь? — уличающе бросает Юнги и резко отпускает. — Ты и Тэмина, и Тэхёна так соблазнил? — выпаливает он, стараясь сделать голос твердым, хотя внутри всё снова дрожит и бушует. — Ты всегда находишь способ совратить омег из конкурирующих с Чонами Домов? Это… твоё хобби? Любимое развлечение? — Не говори того, чего не знаешь, — голос альфы впервые звучит по-настоящему сердито; даже в темноте видно, как пламя злости, обиды и раздражения вспыхивает в его глазах. — Меня с ними связывают годы. Годы дружбы, годы разлуки. Только сейчас до Чимина доходит, что они стоят грудь к груди, что он слишком близко к лицу альфы, что от этого близкого дыхания невозможно дышать ни спокойно, ни ровно. — Я знал Тэмина с семи лет, а с Тэхёном знаком с его пятнадцати. Как думаешь, человеку нужно столько времени, чтобы соблазнить кого-то? Чимин остро ощущает себя одиноким тонким стебельком ковыль-травы, пригибающимся не под ветром — под одной лишь тенью этого человека. — Тэхён… предатель? — выталкивает из себя он, болезненно зажимая рот ладонью и неверяще мотая головой. И тут же делает шаг назад — еще чуть-чуть, и он рухнет на землю. Прорычав, Юнги начинает метаться взад-вперед, как зверь, загнанный в слишком тесный вольер. Несколько раз коротко вдохнув-выдохнув, альфа пытается сбросить нервное напряжение. Очевидно, не получается — голос срывается, хрипнет, будто он удерживает в себе нечто куда большее, чем злость. — Что ты такое несешь? Думаешь, я только и делаю, что шпионю за вашими семьями? Это всё, что ты можешь обо мне придумать? Чимин замирает, напрягшись, наблюдая, как тот медленно обходит его по дуге. Он молчит, потому что пока не может сообразить, как вести себя, да и, если честно, не знает, что сказать. — Что ж. Чего-то подобного я от тебя и ожидал, — так и не дождавшись ответа, сухо бросает Юнги. Таким тоном, будто Чимин оправдал его худшие ожидания. И он тоже молчит, крепко поджимая губы. Во-первых, он ничего не знает о том, что связывает лучшего друга и шпиона из другого Дома; во-вторых, он не понимает, чем вызван интерес Мина лично к нему. Но, так или иначе, слова альфы обижают и задевают. Он не привык к такому отношению и привыкать не собирается. — Я знаю очень мало людей, кто настолько же предан своему брату, как Тэхён, — в глазах альфы вспыхивает мимолетное, болезненное восхищение, тут же утонувшее в горечи. И, кажется, он даже не осознает, что это видно. — Но чего ты… хочешь от меня? — срывается у Чимина, раньше чем он успевает прикусить язык. Он ловит его взгляд — и хотя альфа держится высокомерно и подчеркнуто безразлично, что-то в нём не вяжется с равнодушием. Наверное, всё дело в глазах, где на долю секунды мелькает неизбывная режущая тоска. «Что произошло у них с Тэхёном? Свадьба прошла в бывшей резиденции Желтого Дракона, и Мин далеко от Силлы — родины Черных Волков. Почему? Был ли он на этой свадьбе, или то, что он находится в Вирсоне, имеет совсем другую причину?» Но как бы там ни было, какую бы роль Мин Юнги ни играл — боль альфы он ощутил неподдельную. Она будто прорвалась наружу, несмотря на все его маски. — Я… не знаю, что мне теперь думать, — выдыхает Чимин, и грудь будто трещит под тяжестью несказанного. — Ты боишься меня? Или ты боишься себя? — опасно сверкая глазами, яростно произносит Мин, чем немного пугает. «Что же ты сделаешь, Пак Чимин?» — спрашивает он себя, всматриваясь в прекрасные, правильные черты лица, которые полюбил. — Проклятье! — выдыхает он и в несколько шагов преодолевает расстояние между ними, прежде чем успевает испугаться собственного решения. Он хватает Мина за ворот и впивается в его губы в страстном поцелуе. Как же долго он ждал этого и даже не смел надеяться, что однажды их поцелуй повторится, и сейчас, когда он чувствует, что альфа просто забывается с ним, разум всё равно глохнет. Чимин пытается оттолкнуть его от себя, но это вызывает лишь резкую вспышку ответного, инстинктивного напора. Но Чимин и сам не хочет уходить. Он всё же отрывается — на вдох, на мучительно короткий миг, чтобы прошептать, всматриваясь в его глаза со всепоглощающей страстью: — Я Пак Чимин. И я ничего не боюсь. Он снова целует — быстро, резко, обезоруживающе. Вносит смуту в мысли альфы, позволяя себе куда больше, чем когда-либо. Теперь уже любознательный, очаровывающий своей непредсказуемостью и легкостью поцелуй кажется Чимину нежным и трепетным. Ничего толком не успевая решить, он только осознает, насколько у альфы горячие губы, которые неспешно смакуют его уста. Трепетное приятное чувство зарождается в груди. Одной рукой Чимин поглаживал его за затылок, не давая возможности отстраниться, а другой обвивает мощную шею. Чувственно и приятно. Мин Юнги определенно хорошо целуется. Возможно, он даже профессионал в этом деле… Его охватывает огнем, альфа сперва даже не шевелится, но через некоторое время сдается, открывая ему дорогу целовать себя еще сильнее. Собственное сердце бьется с неведомой силой, что кажется его стук отдается в ушах. Душа взволнованно ликует. «Боже… что же это за поцелуй, о котором я даже мечтать не смел». Он затягивается, тянется, становится ещё горячее. Чимин не знает, сколько времени проходит, пока Юнги целует его в ответ — секунды, минуты — но ему не хочется останавливаться. Всё тело наливается жаждой, и хочется большего. Хочется раствориться в нём до последней клетки. Но прекрасному порыву всё же однажды должен прийти конец.       — Проклятье… — последнее, что услышал Юнги, когда омега впился в него. — Я ничего не боюсь… — сказал Чимин, когда он уже сам прильнул своими к его полным и чувственным губам, которые дразнили и искушали его весь последний час. На танцполе омега очень соблазнительно приоткрывал рот, а затем закусывал нижнюю губу, разыгрывая нелепый спектакль с альфой, которому, как Юнги точно знает, омеги совершенно не интересны. Глядя на Пака, он представлял, на что еще окажутся способны его восхитительные пухлые губки… От омеги пахло медом, который источает спирея; Чимин оказался не только восхитительно сладким, но и подбросил в него жар, заставивший забыть о желании кого-либо убивать. Насладившись его чувственными медовыми губами, он погрузился в горячие, влажные глубины его рта. В своих шпионских миссиях он никогда не испытывал недостатка в омежьем обществе. Его окружали многочисленные поклонники — блондины, рыжие, черноволосые, смуглые иноземцы, молодые и не очень. Все они, как правило, обладали необходимым опытом, и у большинства было скандальное прошлое. Все они, раз попав к нему в постель, стремились задержаться в ней подольше. С годами Юнги стал искусным любовником, способным удовлетворить даже самых требовательных и пылких омег. Однако с ними он удовлетворял лишь свои плотские желания. Во время частых интимных свиданий он давал волю лишь первобытным эмоциям. Теперь же, держа в объятиях Чимина, лаская нежные изгибы его тела, пробуя его на вкус и наслаждаясь его инстинктивно сладким откликом, Юнги ощутил нечто совсем иное. В нем пробудились нежданная мягкость и нежность, ему захотелось уберечь омегу от себя. Подобные чувства он считал если не совсем отмершими, то давно и прочно забытыми. Такое было с Тэмином. С Тэхёном же желания обладать им, как Юнги убедился на собственном горьком опыте, в лучшем случае можно назвать неосторожными, а в худшем — опасными. И все же, каким бы соблазнительным Пак Чимин сейчас ему ни казался, он вовсе не намерен давать волю чувствам! Поняв, что мысли принимают неожиданный оборот, Юнги поспешно отрывается от губ Пака, отстраняя его от себя. — По-моему, нам следует на этом остановиться… как ты считаешь, Чимин? Наблюдая за выразительным лицом омеги, на котором отражаются все его чувства, Юнги щурит глаза. Чимин озадачен. Встревожен… вновь насторожился! В первый миг Пак, еще не успев опомниться, не понимает, почему так внезапно оборвался поцелуй, но затем слова Юнги проникают за дымку окружившего омегу собственного феромона. Чимин заливается густым румянцем. Может быть, он решил, что ему не подобает так пылко отвечать на поцелуи вражеского шпиона? Чимин пятится и, хотя у него подкашиваются колени, холодно произносит: — Извини, если тебе показалось, что я… веду себя не так, как диктуют приличия, — чопорно заявляет он. — Тебе же подавай принцев. — Нажим в его голосе, прямой саркастический тон, неотрывный жесткий взгляд. Тут же, пожалев о своей резкости, Юнги даже чувствует себя виноватым, но всего на миг. Для себя он решает, что нежные чувства, вспыхнувшие в нём, пока он целовал Пака, не способны растопить лед разочарования жизнью. Гораздо лучше держаться на расстоянии. Хотя он и предвкушал, с каким удовольствием сегодня ночью познакомил бы Пака с радостями интимной жизни, Юнги вовсе не собирается разжигать в нём влюблённость в полную меру. Кроме того, поддавшись романтическому порыву, он неизбежно снова испытает разочарование — и более глубокое, чем после потери Тэхёна. Юнги отступает, решительно заложив руки за спину, чтобы противостоять искушению снова прикоснуться к омеге. — Я человек, который не имеет никакого отношения к правилам приличия… Видишь ли, я попросту больше не желаю иметь дела с сентиментами, чувствами и всем, что прилагается к отношениям. Он тяжело вздыхает. Хочется забыться сладким сном и больше не просыпаться. Реальность кажется отвратительной. Судьба словно хищник скалит пасть и удручает. Было бы проще смириться с неизбежным, но что-то глубоко внутри противится до такой степени, что сдерживать яростное отчаяние становится всё труднее и труднее. С каждым мгновением Юнги всё больше впадает в отчаяние — последний шанс на что-то хорошее в его жизни исчезает, не успев появиться. И всё благодаря его несвободе! «Чтоб меня Тьма сожрала и долго-долго пережёвывала».       Чимин чувствует, как что-то перекрывает ему горло, удавкой сдавливая все возражения. Рывком, метнувшись с места, он начинает ходить кругами. Затравленно смотрит на Мина. Образ альфы расплывается из-за стоящих в глазах мокрых слез. Где-то под кожей омега тихо шевелился, вздрагивая на каждый взгляд Юнги, словно признавая его, даже если Чимин отказывался это принять. — Ты… ты, — вдруг подлетает он к упрямо молчащему Юнги. Тот вздрагивает, вывалившись растерянным существом из глубины размышлений о своей жизни. — Возможно, я не смогу тебе помочь, но я могу стать для тебя источником силы. — Он замечает, что альфа в замешательстве, и касается его ладони ласковым, успокаивающим жестом, хотя сам с трудом держит себя в руках. Прикосновение выходит инстинктивным — слишком живым; крохотный зверек внутри выгибается на этот ответный жар, будто признавая власть альфы. — Знаешь, мне нравится смотреть на тебя, все больше узнавать тебя и слушать голос твоего любящего сердца. И я не знаю, как назвать это словами, но мне кажется, что в тебе скрывается что-то большее, чем я могу видеть, почувствовать. И я благодарен тебе, Чимин, за твое живое прикосновение к моему раненому сердцу, за этот невинный, но дарующий жизнь поцелуй. И в какой бы абсолютной темноте я сейчас ни находился, этот незабываемый момент всегда будет жить во мне. «Что за бред!» — раздражается Чимин, смыкая сложенные на груди руки в замок, хмуро разглядывая альфу перед собой. Такой строгий и безупречный, даже несмотря на нетрезвый вид. Говорить с ним после его последнего пространного монолога совсем не хочется. Стоит только услышать его низкий, чуть рокочущий голос и посмотреть в тёмные глаза — и воспоминания о поцелуе вспыхивают настолько ярко, что сразу начинают печь щёки от запоздалого стыда. И обиды, разумеется. Альфа смотрит на него слишком пронзительно, слишком хищно — так, что внутри что-то сразу подчиняется, болезненно сладко. — Тебя что-нибудь вообще может выбить из равновесия? Привести в замешательство? — искренне любопытсвует Чимин, невполне осознавая, какого ответа он ждет. — Я из тех людей, кто предпочитает быть сам по себе, мне не нравятся люди, которые вторгаются в мое личное пространство, — с каким-то надломом отвечает Мин. — Но тебе я благодарен за сегодня. Ты успокоил моего зверя, иначе я натворил бы дел. А теперь мне… наверное, пора. Его бескровные губы кривятся в улыбке — это единственное, что Юнги оставляет ему на прощание. Круто развернувшись, альфа ступает в тень и тут же бесследно исчезает во тьме аллеи. С каждым его шагом что-то внутри Чимина воет, царапаясь в попытке рвануться следом, — что-то протестует, требуя не отпускать того, чей запах так глубоко прилип к коже. Неожиданно Чимин ловит себя на том, что по-прежнему прижимает руки к груди — в желудке словно застревает удушающий ком. А ведь не прошло и нескольких месяцев с тех пор, как он в последний раз испытывал острую боль. Он яростно трёт ладонью грудь, будто пытаясь стереть след чужого присутствия, но тепло на коже не исчезает — наоборот, вспоминается еще отчетливей. Где-то на границе обоняния всё еще висит тонкий, хищный запах альфы. И Чимин едва заметно содрогается, понимая: страх не отталкивает его… а притягивает. Прикосновение Мина будто оставило на коже клеймо — не физическое, но омега внутри трепетал, чувствуя запах того, кто имеет право метить. Ком мешает дышать, но постепенно тает, пока он идет по инерции следом за альфой, проваливаясь по трахее горечью разочарования, оседая неприятным осадком тревоги — и вины перед Домом. «Отец бы этого не одобрил…» — всплывает мысль, заставляя его пальцы сжаться еще крепче. Но он всё же глухо рычит — ему плевать на правила Дома, если сердце уже сделало выбор. Впоследствии надо будет, отрешившись от всех эмоций, проанализировать испытанные им сегодня ощущения. Да, Мин Юнги отличается от всех виденных им альф, но всё же опасен — опаснее, чем другие. Ведь он стоит на стороне Черных Волков. И всё же одно Чимин знает точно: он не намерен отпускать человека, которого полюбил. Он Пак Чимин — а Паки всегда добиваются своего. А особенно — тех, кто глубоко врезается в сердце Пульгасари. Древний зверь их рода шевельнулся… и выбрал цель. Таким был его отец, таким является его старший брат — и таким же будет он. И тогда, неожиданно даже для себя, словно что-то внутри него щелкнуло, Чимин командует: — Стоять! Юнги останавливается, подчиняясь, но не оборачивается. Тот кажется, даже сам удивился тому, как легко послушался. И пока Чимин стоит, замерев, не узнавая себя и свой резкий, приказной, хищный, с легкой угрозой, но в то же время невероятно притягательный тон, который так ярко дает почувствовать власть над альфой, — Мин всё же отмирает и снова начинает двигаться вперед. Чимин приходит в себя, тряхнув головой, и срывается следом, хватая его за локоть и разворачивая к себе. — Ты пьян, — выдыхает он, пытаясь отдышаться. — И что? — сухо отзывается Юнги. — Куда ты? И как собираешься добираться до дома? — Сниму номер в каком-нибудь мотеле. — Это обстоятельство отчего-то вызывает у Чимина невероятное раздражение. Тем более сильное, что Мин постарался сразу же отнять свою руку и по-прежнему не смотрел в его сторону. — Возьму самокат. — Глупая затея, — Чимин снова хватает альфу, слишком порывисто, не подумав, импульсивно воскликнув. — Поедем со мной… Чхве сняли номера в гостинице для гостей свадьбы в центре Вирсона. Я в номере один. — Это что, подкат такой? — не понимает альфа. При этом в его глазах даже не пробегает никакого интереса. — Я могу сам позаботиться о себе. — Нет… — Чимин клонит голову. В один миг рушатся все его надежды, так внезапно зародившиеся внутри омеги. Он опускает взгляд под задумчиво прищуренными глазами Юнги, который проницательно смотрит прямо ему в душу. Но Чимин не может потерять такой шанс. Быть может, он теперь единственный? — Я лишь предлагаю переночевать, а завтра ты вернёшься к клубу и заберешь свой автомобиль. — Обещаю, приставать не буду, — он поднимает перед собой руки и натужно усмехается сам над собой. Со стороны, скорее всего, Чимин выглядит жалко — омегой, который совсем растерял где-то свою гордость. Но что делать, если заботливость и нежность родились вперед него… И он как никто осознаёт этот свой самый главный козырь. Юнги, усмехнувшись, вдруг смотрит на него чуть внимательнее, чем нужно, и с самым серьёзным выражением лица говорит: — Зачем? — заставляя Чимина пропустить тяжёлый удар сердца и взглянуть на него с немым вопросом в глазах. — Зачем мне ехать к тебе, если ты не будешь ко мне приставать? — он склоняет голову, будто в великом приступе любопытства, со смешинками в глазах глядя на обескураженного Чимина. Повисает неловкая пауза. Юнги молчит, пронзительно глядя на него около пары секунд, давая осмыслить услышанное, после чего неожиданно разражается смехом. А Чимин так и стоит столбом, как последний идиот, с выражением полнейшего замешательства — но постепенно подхватывает его смех. — Душ и кофе на утро — всё, что мне надо для комфорта, — говорит Юнги, переставая смеяться. Он произносит это так непринуждённо, безо всяких церемоний, как будто это обычная фраза вроде «доброе утро» или «какая сегодня хорошая погода». — Идём. Спокойный, твёрдый голос выталкивает Чимина из оцепенения. Махнув рукой, Юнги идёт обратно в сторону клуба. Чимин несколько минут неверяще застывает — он просто не верит, что этот упрямый и упёртый человек, а именно таким он видит Мина Юнги, согласился. Но, придя в себя, он всё же следует за альфой. — Давай-ка для начала зайдём куда-нибудь перекусить. Я голодный, — произносит Мин и неожиданно перекидывает руку через его плечо, обвивая его, будто они старые друзья. Чимин чувствует приятную тяжесть на плече и невероятный жар, который источает тело альфы: от насыщенного хвойного запаха его парфюма и от естественного аромата морского бриза кружится голова. Он как можно глубже сосредотачивается на возникающих тактильных ощущениях, почти незаметных подвижках кожи. Лёгкое тепло проникает вглубь, вызывая тихую эйфорию и лёгкую пульсацию под грудиной. Внутри всё сжимается от нахлынувших эмоций. Близость альфы вызывает в нём сладостный трепет. Чимин судорожно вздыхает и несмело берёт чужую ладонь, свисающую с его плеча, и крепко держит её в своей. Теперь он чувствует горячее тепло огромных ладоней, даже не касаясь чужого тела. С запозданием понимает — щёки пылают, как угли в кузнечном горне, а сердце колотится с невероятной силой. Но волнующим остаётся то, что с его губ не сходит улыбка — совершенно неуместная и ужасно порочная. И даже мысль о том, что сейчас альфа предназначен не ему, а его лучшему другу, улыбку не стирает. Шагая рядом, Юнги словно невзначай задает темп — и Чимину странно приятно подстраиваться.