The Blood

      Чонгук выходит из здания городского суда. Сегодня он пришёл сюда ради практики — как начинающий адвокат он пока только наблюдает, впитывает работу тех, кто уже стоит у барьера и держит на плечах весь этот тяжелый, строгий механизм судебной системы. Он даже поймал себя на том, что в какой-то момент едва ли не забыл дышать — настолько полностью растворился в происходящем. У него удивительная способность включаться в «здесь» и «сейчас». Именно она позволяет ему функционировать. Но стоит перешагнуть порог здания, как мысли о несостоявшемся поцелуе с Юнги совершают резкий кульбит и начинают буравить мозг, будто промышленная буровая, работающая прямо под черепом. Наверное, слава богу, что Юнги испугался и буквально отполз от него, как от чумы. Иначе его давно бы съела вина — вместе со страхом и всем тем, что Чонгук неизбежно бы себе навоображал. А сейчас… сейчас этот стыд, будто поселившийся под рёбрами, действительно кажется не самым худшим из зол. Он выдыхает, будто выталкивая из груди этот стыд, — но тот только перекатывается внутри, остаётся с ним: тихий, неудобный, но терпимый. Намного терпимее, чем пустота, которая ждала бы его, если бы всё случилось иначе. Он делает несколько шагов, даже не осознавая их. Ноги сами несут его по ступеням вниз, туда, где шум города должен был бы заглушить мысли… но не заглушает. — Господин Чон. Зовёт голос, который он однажды где-то слышал, но не помнит где и при каких обстоятельствах. Он не узнаёт, кому голос принадлежит, но точно чужаку. По позвоночнику сразу же бежит холодок, и на душе становится подозрительно неспокойно. Чонгук оборачивается на зов. Из-под крыши залитого дневным светом черного внедорожника поднимается темная макушка. Следом из-за задней дверцы вытягивается всё остальное тело. Человек в строгом костюме — выше него, но будто лишенный какой-либо мускулатуры. Худой, длинный, Цзи Ли с лицом-сердечком. Глаза — под длинными и совершенно неподвижными, но естественными ресницами. Глаза сочной маслины, блестящие живой чернотой. Смотрят они серьёзно, испытующе, с дружеским любопытством и лёгкой плутовской искрой. И вообще лицо у альфы благородное, но с хитрецой: не внушающее доверия, не повелительное — скорее лукавое. Небольшой влажный рот растягивается в самодовольную улыбку, в которой сочетаются приветливость и настораживающая изворотливость. Заложив худые руки за узкую спину, помощник Вана смешливо щурится и идет к нему медленным шагом — крадётся, будто кошка. — Вам не стоит ходить без охраны. Вы очень рискуете, разгуливая так свободно… как простой смертный. Чонгук проводит ладонью по лицу, словно стирая тревогу. — Один мой сигнал — и стая Волков схватит вас за загривок, — вздыхает он, с хрустом потягивая шею, готовясь к возможной атаке. Бить и бежать он не решается — горло скручивает, его охватывает легкое удушье. Чтобы не показывать, как внутри нарастает паника, он шумно выдыхает и переводит взгляд в сторону, будто не придает особого значения появлению незваного гостя. Поравнявшись с ним, Цзи Ли удовлетворённо улыбается: — Простите, господин Чон, что вторгаюсь в ваше личное пространство… У вас весьма озабоченный вид, — констатирует он, подмечая тень недавних раздумий на его лице. — Что вам нужно? Чонгук мигом весь подбирается. Распахнув глаза, он с тревогой озирается по сторонам. Происходящее ему очень не нравится — триада что, решила, что сможет так легко похитить сына Дома Черного Волка?! Обхватив сумку с конспектами обеими руками, он цепляется грозным взглядом на говорящего. — Господин Ван приглашает вас разделить с ним трапезу, — невозмутимо говорит Цзи Ли. — Он здесь недалеко. Буквально в паре кварталов. Ожидает вас. — Почему я должен соглашаться? — воинственно интересуется Чонгук. — Это же может быть ловушкой. Может, вы хотите меня похитить. Его сковывает липкий, мерзлый страх. Разом все мысли об отстаивании свободы передвижения без «поводка» перед членами семьи тают, уверенность иссякает. Тело непроизвольно дрожит, когда помощник Вана, склонив голову набок, разглядывает его налившиеся сталью от волнения плечи. Дзи Ли пробует достучаться с другой стороны: — О, вам совершенно не нужно беспокоиться. У моего господина нет в этом интереса, — мягко проговаривает он, на всякий случай выставляя руки перед собой. — Может, интереса и нет, но это было бы логично. Всё-таки у моего Дома с вашей триадой очень натянутые отношения. Цзи Ли не смущается, не получив от него ответного приветственного тона. Он делает ещё несколько шагов и пристально оглядывает его тушу, из-за чего Чонгуку становится неуютно, словно вся его одежда куда-то испарилась, явив внимательному взгляду обнажённую кожу. — Не беспокойтесь, господин Чон. У моего хозяина к вам иной интерес. — Качнувшись с носка на пятку и обратно, Цзи Ли всё так же держит руки за спиной, сцепив ладони в замок. — Скажем так, особенный. — Что это значит? — Предлагаю вам проехать со мной и узнать всё лично от господина Вана Ибо. Чонгук думает, точнее — понимает, что без него Цзи Ли не уедет. По какой-то причине он верит, что поездка будет безопасной. Помощник Вана не врёт — видно, что он искренен. Но вот его хищные глаза его беспокоят. Тут явно что-то нечисто, но что? Извечное любопытство гложет, отвлекая даже от чувства страха, но волю Чонгук ему пока что не даёт. Неспокойное нынче время — доверять чужакам опасно. Пауза тянется. Цзи Ли молчит — напряженно, выжидающе, будто специально даёт ему время утонуть в собственных мыслях. — Я не доверяю кому попало, — наконец отзывается Чонгук. Цзи вновь улыбается. Но безмятежность исчезает с его лица — глаза смотрят испытующе, изучающе, слишком умно и слишком надменно для простого помощника. В этой улыбке есть что-то от хищника, который слишком хорошо знает свою силу. — Я из того же теста. Нельзя доверять тем, кто не заботится о собственных интересах. Это либо болван, либо недотёпа, либо неудачник… как говорят, лузер. Взгляд Чонгука скользит к нему — и он видит, как уголки губ Цзи Ли изгибаются в жуткой, многозначительной, соблазнительной улыбке. Словно он смакует каждое слово, каждое движение, сам факт того, как сильно он выбивает его из равновесия. — А вы интересны господину Вану. Поверьте, господин Чон… когда мой хозяин проявляет интерес — это не честь. Это судьба. После этих слов помощник Вана, заложив руки за спину, неторопливо разворачивается на каблуках. Его движения плавны, уверены, будто он давно привык командовать людьми, которые куда выше него рангом. Не глядя больше на обескураженно примолкшего Чонгука, он направляется к внедорожнику и открывает дверь с пассажирской стороны. Затем встаёт рядом с авто — выжидающе и безмолвно, как статуя. — Ну как, вы согласны, господин Чон? — спрашивает он, голосом мягким, скользким, с едва заметной усмешкой. — Или позволите любопытству задушить вас прямо здесь? Чонгук, поколебавшись, молча кивает. Внутренний голос, полный неуверенности и беспокойства, нашептывает: «А может, всё-таки не стоит? Буду разбираться сам — помру так помру. В конце концов, это рано или поздно случается с каждым. Но узнать, в чём тут дело, слишком заманчиво». «Ну а смерть… смерть лечит всё». И он делает шаг вперёд. Уверенный, самодовольный вид Цзи Ли с победной ухмылкой раздражает его сильнее, чем хотелось бы признавать. — От судьбы не уйдешь. — ехидно замечает тот, но к чему эти слова, Чонгук не понимает. Он останавливается напротив Цзи, ещё раз всматриваясь в лицо альфы, пытаясь вычитать хоть намёк: можно ли им доверять? Другой человек с таким лицом считался бы красавцем: правильные черты, острый подбородок, губы, сложенные в располагающую улыбку. Но от глаз, от губ, от всей его внешности исходит та аура, что манит в смерть. Ласка тьмы, обещающей глубокий отдых после всех страданий — та же тьма, что исходит от Мина Юнги. Чонгук задерживается. При этом из последних сил не пуская на лицо страх, который ощущает от этого скользкого человека. — Я еду с вами только затем, чтобы оградить мою семью от проблем. Помощник Вана кивает, соглашаясь с только что прозвучавшими словами. И слегка кланяется, продолжая улыбаться своей жуткой улыбкой, изобразив приглашающий жест рукой. — Конечно, как скажете, господин Чон. Хлопок. И дверь закрывается с щелчком блокировки.

***

      Ван Ибо сидит в дальнем углу ресторана, у огромного панорамного окна — Чонгук замечает его сразу. Альфа выглядит так, словно действительно заслуживает премию за Терпение и Благодетель. Хотя с последним Ван точно не вяжется — от него не пахнет благодетелью ни при каком освещении. «Сколько же этот хлыщ меня уже ждёт?» — проскальзывает мысль в его голове, пока Чонгук замирает на пару минут у входа. Это движение автоматически заставляет Цзи Ли стать за его спиной идеальной тенью — ровной, неподвижной, почти неощутимой. Но именно эта зыбкая тень мгновенно привлекает внимание молодого лидера, и тот бросает взгляд в сторону вошедших гостей. Точнее взгляд Вана принадлежит только ему. Губы его дрогнули, всего на миг, но Чонгук точно это замечает. И становится ясно по какой причине тот улыбнулся, едва Цзи Ли добавляет: — Он вас ждет. — звучит голос змееуста около его уха и дух помощник Вана исчезает, оставляя только эхо шагов за его спиной. Ван Ибо — совершенно потрясающий альфа. Фантастически-нереально красивый, уверенный в себе, словно окруженный тонким ореолом властной несокрушимости, харизматичный и располагающий к себе с первого взгляда… Только вот одна маленькая деталь — он грёбаный криминальный лидер триады. И манящая нежность его обаятельной улыбки может в любой момент смениться хищным звериным оскалом. Чонгук даёт себе слово ни на секунду об этом не забывать. Сегодня у него особенно аристократичный вид: темные волосы гладко уложены лаком, холодные глаза живо скользят по миру, оценивая всё и вся, губы складываются в неизменно вежливую улыбку — опасную тем, что за ней никогда не угадаешь его истинного намерения. Альфа выглядит моложе своих двадцати пяти лет и одновременно строже, чем большинство людей их возраста. Чонгук думает, из какого века вообще вышел Ван Ибо со своими манерами и внешним видом. Похоже, он по духу принадлежит позапрошлому столетию. Хотя вслух о своём впечатлении Чонгук, конечно, никогда не скажет. Собравшись с духом и преодолев волнение, он цепляет на лицо самый равнодушный вид, какой только может изобразить. Не отводя взгляда, неторопливо направляется к столику, предназначенному на двоих. И о чёрт… Ван встаёт. Выпрямляется как струнка, будто встречает не равного альфу, а омегу, которого решил ослепить безупречными манерами. Стыд кусает больнее бешеного пса и, кажется, собирается сожрать его полностью. Пару секунд они молча смотрят друг на друга. И хотя Чонгук знает правила хорошего тона в подобных помпезных заведениях для элиты, он нарочито шумно отодвигает стул и плюхается на свободное место, широко расставляя колени. Демонстративно занимает пространство — чтобы подчеркнуть: он тоже альфа, и его запах хвои расправляется в воздухе, медленно, густо, уверенно, не уступая ледяной мяте, исходящей от Вана. — Ты хотел со мной пообедать, — хрипловато начинает он, чувствуя, как напряженно вздрагивает Ван от его внезапно дерзкого тона. — Я пришёл. — Да, ты пришёл, — тянет альфа мягко, бархатно, позволив взгляду скользнуть по нему с едва заметной хищной ленцой. Он любуется его обтягивающим черным лонгсливом под распахнутым пиджаком, точнее — рельефами мышц, которые Чонгук выстрадал часами тренировок. — Потрясающе выглядишь. Говорит это так непринужденно, словно делает комплимент не альфе, а редкому винтажному произведению искусства, которое собирается купить. Стоит Вану сесть, как рядом, словно по волшебству, мгновенно появляются два официанта, и Чонгук украдкой переводит дыхание, радуясь, что пройдет еще несколько минут, прежде чем они окажутся наедине. Но передышка быстро кончается, и официанты удаляются. — Хочу сразу уточнить, что плачу я. — твердо озвучивает тот. Несколько секунд Чонгук хмуро разглядывает альфу напротив, затем пожимает плечами: — Ладно. Раз так хочешь — плати. Но предупреждаю: наша встреча тебе дорого обойдётся. Чревоугодие — мой самый большой грех. — Может, для начала вина? — Ван чуть наклоняет голову. Их взгляды сталкиваются: дерзкие тёмные глаза Чонгука, как бунтарские татуировки на его кистях, и блестящие черным льдом глаза Вана, от которых веет чем-то древним, слишком спокойным. — Или уже одно моё общество достаточно тебя пьянит? — продолжает он с мягкой, слишком уверенной полуулыбкой, от которой у Чонгука невольно напрягается спина. Чувствуя его взгляд на себе, он нервно облизнув губы, отодвигает бокал подальше и скрещивает руки, заставляя себя снова встретиться с ним глазами. — На деловых встречах я не пью, — отрезает он. — Я тоже, — улыбается Ван, медленно пригубив вино, будто делая это исключительно ради красоты жеста. Красная жидкость тянется по стеклу, как кровь. — Это непрофессионально. Но, к счастью, я расцениваю нашу встречу как свидание. Чонгук не может понять, насмехается он над ним или говорит серьезно, как и всегда лицо альфы похоже на непробиваемую маску и мало отражает его настроение или чувства. Взяв со стола салфетку и легко встряхнув её — так, что накрахмаленная ткань расправляется до идеальной геометрии, — альфа кладёт её себе на колени. — Не правда ли странно? Мы двое. И снова вместе. — Он насмешливо улыбается, едва заметно поднимая уголок рта, и складывает ладони лодочкой перед губами, опершись локтями о стол. — И хорошо, что мы сразу перешли на «ты». Мы ведь с тобой одного возраста. Обед продолжается уже полчаса, а атмосфера за столом нисколько не становится теплее. Чонгук пару раз, как ему кажется, неохотно отвечает на вопросы Вана, а потом и вовсе отказывается от предложенного куска оленины и решает игнорировать его окончательно. Он теперь сидит, повернувшись вполоборота к окну. Попытки Вана завести приятную беседу не приносят успеха. Слух Чонгука улавливает раскатистый бас альфы за соседним столиком, растекающийся в каких-то бестолковых бреднях, а вторит ему бархатный баритон огненно-рыжего омеги. Ещё неприятнее слышать реплики второго омеги — брюнета, дружка рыжего, — и его сдержанный смех. Раздражают не они — раздражает сам факт, что в их голосах нет ни малейшего напряжения. В отличие от собственного и Вана. Раздражает буквально всё. Особенно Ван Ибо, который оказывается ещё красивее, чем он помнил: темные волосы, падающие на лоб, точеный профиль, будто созданный для того, чтобы вызывать зависть других альф, и глаза — в определённом свете темнее ночного неба. Сейчас он кажется невероятно спокойным и расслабленным, а его костюм, всего на оттенок светлее глаз, сидит безупречно, подчеркивая образ владельца многих миллионов, заработанных уже после недавней смерти отца — причём самостоятельно. — Я настолько тебе не интересен? — легко усмехается Ван, касаясь губами бокала. Вместо того чтобы уйти, Чонгук медленно выдыхает, сжимая вилку в кулаке. Пусть он отчаянно хочет разложить другого альфу под собой, нельзя, чтобы тот это понял. Чон Чонгук должен выглядеть собранным и равнодушным, а не страждущим. Нужно сосредоточиться и думать о чём-нибудь другом. Например, продолжать греть уши разговорами соседнего столика. Но как же сложно не отвлекаться на манящие темные глаза напротив. — О чём ты? — бросает он, выныривая из мыслей. Еда перед ним выглядит безупречно — но вкус исчезает, едва он жует салат и нежное мясо лобстера. — Не притворяйся, что не понимаешь. — При таком освещении глаза альфы кажутся чуть светлее, как густой тёмный шоколад. — Ты холоден со мной. — Нежданные ноты разочарования в голосе самовлюбленного мажора Чонгук слышит слишком отчетливо. Он ждал, что тот наконец заговорит о деле, и эта неуместная фраза выбивает его из колеи. Чонгук мгновенно замирает, не в силах разгадать чувства, мерцающие в темно-карих глазах Вана, и торопливо отворачивается, уставившись в панорамное окно. Он уже второй раз радуется прибытию официантов, принесших десерт. — Ты молчишь, Чонгук, а мне бы хотелось узнать тебя ближе. Он пожимает плечами: — Задумался. — Тогда мне, наверное, лучше уйти. — Ван снова насмешливо улыбается. Раздражающе-привлекательно — одним уголком своих блядских малиновых губ. Чонгука вдруг накрывает горячей волной, и, даже уставившись в окно, он отчетливо чувствует на себе пристальный, слишком внимательный взгляд. Повернув голову, он встречается с Ваном взглядом. И, глядя на такое обманчиво невинное выражение красивого лица, ему внезапно хочется придушить альфу салфеткой — просто чтобы сбить с него это дурацкое выражение. — Послушай меня, ты. — шипит он, наклоняясь ближе и вглядываясь в темные, раздражающе спокойно мерцающие глаза. — Вот уже целый час я играю в недоговоренные фразы, пошлые намеки, и знаешь, мне эта игра порядком надоела, хотя, признаться, она чертовски занимательна. — Что тебе от меня нужно? Ибо внешне нисколько не удивляется, но явно оживляется его вспышкой гнева — и, похоже, ему даже больше нравится такой Чон Чонгук: дерзкий, колючий, готовый укусить. — Говоря о пороках… — вкрадчиво начинает он, улыбаясь так, будто уже озвучил свои мысли. — По-моему, чревоугодие не самый большой твой грех. — Он замолкает нарочно, позволяя словам медленно развернуться в его голове, растекаясь липкой провокацией и раздражая Чонгука ещё сильнее. — Лгать родным… — Взгляд, который альфа бросает теперь, кажется уличающим сразу во всех грехах. Ван громко цокает языком, укоризненно покачивая пальцем. — Нехорошо. Густая тень осознания того, к чему клонит этот напыщенный аристократ, ложится на лицо Чонгука, чуть не задохнувшись от ее черноты, словно она осязаема и придавила его, как гранитная плита, он все же вздергивает подбородок, чтобы встретиться с правдой о самом себе от совершенно постороннего человека. Что-то сжимается в животе и ниже. «Если это страх, то какой-то странный.» — В отличии от тебя я не боюсь говорить о своей природе. — на лице Вана, вместо дружелюбного ранее, является спокойное, несколько горделивое выражение светского льва, привыкшего к толпе, и к умению держать себя перед этой толпой. В этот момент ему кажется, что Вану сильно повезло, что у Чонгука терпения, хоть отбавляй. Ещё чуть-чуть — и он отгрызет альфе шею на месте. Он выдыхает, пытаясь вернуть ещё одну каплю выдержки, чтобы не разбить красивое лицо напротив. Но глазами продолжает прожигть в нем дыру. — Но хотя бы мне признайся, Чонгук, что тебе нравится валять на шёлковых простынях исключительно альф. Наверняка — крепких, сочных, звонких. — Где-то из ниоткуда в длинных пальцах Вана появляется темно-красная вишня с хвостиком, будто вынырнувшая из воздуха по щелчку. Он медленно, откровенно провокационно подносит её к губам. Чонгук не может отвести взгляд. Он тяжело сглатывает, поражаясь, что никто вокруг не реагирует на оглушительный стук его сердца. Лишь потом он замечает перед альфой кремовое пирожное, в центре которого и пряталась эта зловредная ягода. Тот продолжает, спокойно пережевывая — похоже, проглотил плод вместе с хвостиком. «Смотри не подавись, герой-любовник.» — Признайся, что любишь терпкие запахи… или свежие, как утренние рассветы… или тяжёлые, как ладан, — Ван морщится, — а не эти цветочно-сладкие, что у большинства омег. Он без тени смущения высовывает язык — и на его кончике Чонгук видит завязанный узлом хвостик от вишни. Усмехнувшись, наверное, от выражения его лица, которое Чонгук непроизвольно состряпал, Ван подносит белоснежную салфетку и аккуратно избавляется от этого маленького трофея. Чонгуку остро хочется возразить, закрыться, выстроить стену между собой и его словами — но грёбаный катамит попал ровно в цель. Он ударил по живому, слишком точно, слишком быстро, не оставив ни секунды, чтобы отдышаться или собрать новый щит из холодных аргументов. Каждая его фраза прорвала плотину внутри, и теперь Чонгук захлёбывается собственными эмоциями, отчаянно пытаясь не утонуть в них и вырваться на поверхность, чтобы вдохнуть хотя бы один спасительный глоток воздуха. — Что хочешь попробовать — каково это, оказаться в моей постели? — отвечает он провокацией на провокацию, намеренно спокойно, глядя альфе прямо в глаза. — Ждешь приглашения? Взяв вилку, он без разрешения рассекает пирожное Вана; аппетитная конструкция распадается под его резким, демонстративно агрессивным движением. Он берет кусочек прямо из-под его носа и отправляет себе в рот. — Ты буквально вымаливаешь, чтобы я тебя трахнул. Ван на удивление даже не парирует выпад. Лишь молчит. И Чонгук молчит тоже — хотя сердце скачет в груди встревоженным зверьком. Но он решает во что бы то ни стало не отводить от него взгляд. Тот смотрит на него всё с тем же непроницаемым лицом. Наконец вздыхает — как человек, которому предстоит долгий, нудный, но необходимый разговор. Похоже, таковым Ван считает разговор именно с ним. Лидеру триады, не привыкшему тратить слова на личное, очевидно, каждое такое признание дается с трудом. И всё же в его взгляде нет ни тени раздражения — только тихое удовольствие от того, что он посвящает свое драгоценное время именно ему. — Похоже, у нас с тобой… Как бы это сказать так, чтобы ты понял, — он на секунду задумывается, подбирая точное слово. — Скажем так, у нас одинаковый темперамент. — Темперамент? — искренне удивляется Чонгук, язвительно хмыкнув. — Ах, вот как это называется… А я думал, всё проще: я трахаю тебя, а ты скулишь подо мной. У Вана не дёргается ни один мускул. Никакой эмоции. Абсолютный контроль. Чонгук мгновенно загорается изнутри, будто от поднесенной спички, и бросает на него злой взгляд — замечая едва уловимую тень ухмылки в уголках его губ. Он насмехается над ним. — А ты с перчинкой, Чонгук, — буднично произносит альфа, делая вид, что не замечает его перекошенного лица, посылая странный, многозначительный взгляд. Щеголь снова приподнимает кончики губ в усмешке. Похоже, несчастные попытки Чонгука бунтовать его забавляют. — Я — весьма покладистый любовник, когда хочу. И знаю много такого, о чём ты и в самых влажных фантазиях не думал, — ровным тоном продолжает Ван, будто речь идёт вовсе не о пикантных темах. — И ты можешь убедиться в этом лично, но только если я буду тем, кто войдёт в тебя первым. Он отправляет в рот кусочек пирожного, оставляя на губах тонкую полоску сливок — достаточно заметную, чтобы Чонгук её увидел. Потом стирает её большим пальцем, смыкая губы вокруг него. — Но для этого тебе нужно усмирить свою гордость. Сможешь ли ты на это пойти? Гарантирую: со мной ты в полной мере познаешь, что такое свобода. Свобода от страхов, сомнений, порицаний. И от запретной любви… Ван слегка двигает бровями, смотрит так, будто видит всё его нутро. — Хозяйский сын и слуга… — проговаривает он тихо, словно складывает последний кусочек головоломки. — Ведь так. Я прав, Чон Чонгук? — Между нами ничего нет, — защищается Чонгук, радуясь, как ровно, даже равнодушно звучит его голос. Потому что это его чистая неприкрытая правда — и оттого она отдаётся горечью на языке. — Слуга, которого ты заприметил в моём доме… он нормальный. Ему интересны только омеги. Ибо бросает острый взгляд — пробирающий до мурашек, прибивающий к месту. Так на него смотрит только Юнги. Воспоминание о старшем брате жжёт, и, странно, боль теперь приятная. От неё тянет внутри, хочется продлить её как можно дольше. Наслаждаться ею. Чонгук одёргивает себя. «Ну что за глупости бродят в моей дурной голове!» Всего один похожий взгляд чужака — а он уже размечтался о Мине. — Нормальный… — с какой-то даже обидой повторяет за ним Ван. — Пока ты думаешь такими категориями, ты никогда не будешь свободным. Чонгуку кажется, что он разозлил его этим словом — и разозлил сильно. По-видимому, как это бывает у альф с острым темпераментом, у него резко меняется настроение. Атмосфера тяжелеет, словно набухающее перед бурей небо. Ван вздергивает упрямый подбородок, играя желваками. Вытирает рот салфеткой еще раз, нервно бросая её прямо поверх недоеденного пирожного, а потом встаёт, поправляя пиджак, дернув за полы, и застегивает пуговицу. Всё это он делает под пристальным взглядом Чонгука, который, как ни старается, не может отвести взгляд от альфы. Примеряется, оценивает, думает. Альфа подходит слишком близко, нависает над ним, одна его ладонь ложится на стол, другой рукой Ван цепляется за спинку стула, на котором Чонгук сидит. И склоняется. Запирает в капкан своей мяты. В его запахе — настолько насыщенном, будто исходящем сразу от двух человек — смешаны тепло и ревность, решимость и азарт, но поверх всего волной накатывает возбуждение. Чужой нос скользит по его макушке, шумно втягивая запах и шевеля дыханием волосы. Чонгука передергивает от мерзкого ощущения собственной беспомощности. — Я буду очень ждать тебя, — глухо произносит Ибо, уткнувшись носом в его висок и щекотно будоража дыханием кожу. — Так немного тех, кому можно доверять, — устало шепчет он. — Но тебе я доверяю, потому что ты такой же, как я — страждущий любви, одинокий в своей боли и, конечно, одержимый крепкими орехами альф. — Он снова хмыкает слишком близко над ухом, обдавая его запахом вина и цитрусов. — Надеюсь, ты осмелишься набрать мой номер. Ван убирает ладонь. Взгляд Чонгука падает на место, где она была; его тонкие пальцы подталкивают по поверхности стола визитку черного цвета с гравировкой цветка лотоса — ничего лишнего. Чонгук сразу берёт ее в руки и нарочито небрежно переворачивает другой стороной — там номер телефона, ни названия организации, ни титула, ни имени того, кто ответит на вызов. Больше не говоря ни слова, Ван уходит, оставляя за собой мятный шлейф. Чонгук удерживает себя — не оборачиваться, не втягивать в лёгкие его запах. Что было бы признанием поражения. Он выпотрошил его и ушёл. Хочется почувствовать ненависть к нему. Но разве Ван Ибо виноват? Разве он виноват в том, что Чонгук такой, какой есть? Горечь не даёт ему покоя. Стекая в горло вязкой слюной, она отбирает воздух. Телефон вибрирует. Чонгук приходит в себя, вынимает его из кармана пиджака. На экране высвечивается имя куратора по практике, он сбрасывает. Теперь вокруг будто сплошная тишина. И лишь в этой тишине он слышит собственное «да». Он прав. Чонгук другой. Только альфа ошибается. Ван говорил так, будто Чонгук особенный. Пожалуй, в чём-то так и есть. Но его особенность заключается в том, что он оказался неправильный. Сломанный. Потому что его тянет к другому альфе. Потому что у него есть Мин Юнги, а он никак не может излечиться от ран, которые тот оставляет в его душе. Слишком глубоких. Но Чонгук наносит их сам себе, нежеланием отпускать того, кто не может ответить ему взаимностью, и только ему жить с ними. «Так нужно мне,» — шепчет он губами и поднимается. «Обманщик,» — с отвращением бросает своему отражению, прямо в зеркальную мозаику, которой отделаны панели на стенах ресторана. Он отворачивается и уже намеревается подозвать официанта, чтобы рассчитаться по счету. — Я отвезу вас обратно, — вырывает его из раздумий уже знакомый приторно сладкий голос Цзи Ли. — И не волнуйтесь, счет уже оплачен. Идёмте.

***

      Юнги никак не может заставить себя открыть глаза. Жуткое похмелье — цена вчерашнего срыва. Сожаленья и угрызениями совести. Он обещает себе больше не появляться в вертепах разврата. Так ночные клубы называет Сонджин. Прислушавшись к ощущениям, он с удивлением отмечает, что болит копчик. Наконец решившись, он открывает глаза и… ничего не видит. Темнота. Только электрические приборы обозначают свои места приглушенным искусственным свечением. Юнги чувствует, как обрывки вчерашних воспоминаний расползаются по коже, необъяснимой тяжестью давят на грудь, мешая полноценно дышать. В голове гудит целый рой мыслей и предположений, но ни одного цельного, ничего, что может объяснить, какого черта он тут делает, что пытается доказать, а главное — зачем? И кому? Ухватившись за деревянную кайму, очевидно софы, он приподнимается, отрывая свое грузное тело от подушки, ощущая себя медведем, едва вылезшим из зимней спячки. И отводит взгляд в сторону, вздрагивая. В углу комнаты под приглушенным светом настольной лампы сидит Пак Чимин, подсвеченный теплым кругом лампы, словно вырезанный из света, подобрав под себя ноги. На коленях раскрытая книга, он увлеченно читает. В тот момент, когда Юнги вздрагивает, они встречаются взглядами — и омега тоже дергается. Он тут же кутается в белый махровый халат, торопливо поправляя полы на груди и вцепляясь маленькими пальцами в пушистую ткань. — О, ты проснулся, — бросает Пак куда-то в пространство и резко поднимается на ноги. Книга с глухим стуком падает на ворсистый ковер под его ногами. — Доброе утро. Или ночь, — хрипло выдавливает Юнги. — Привет, — откликается Пак и замирает, как испуганный кролик перед удавом. — Почему так темно? — Собственный голос звучит отвратительно — пугающе низкий, хрипловатый. Юнги сам себе сейчас напоминает большое животное, восставшее из какого-то мрака. — Я опустил жалюзи, чтобы ты мог выспаться, — щебечет омега и начинает суетиться в поисках чего-то. Когда он наконец находит нужное, слишком звонко — для страдающего от похмелья мозга Юнги — произносит: — Закрой глаза. Тебе нужно постепенно привыкать к свету. Пак нажимает на пульт. Черные полотна на окнах медленно, с неприятным механическим скрежетом, начинают подниматься, впуская в номер яркий солнечный свет. Скрежет режет виски, как тупой нож. Юнги прячет лицо в ладони, страдальчески прошипев. Он приподнимается, пытаясь стряхнуть остатки сна, моргает, пока глаза привыкают к свету. Отдергивает одеяло — и с облегчением обнаруживает, что одет в свою одежду. Должно быть, соджу, которое они распили с Чимином уже в номере, вырубило его раньше, чем он успел начать вести себя неподобающе. — Надеюсь, я не приставал к тебе, — озвучивает он вслух свою тревожную мысль. В глазах омеги появляется отрешенное выражение. Это не боль, не страдание и не скорбь — что-то совсем иное. — Нет, — едва слышно произносит Пак. Он подходит к низкому журнальному столику цвета слоновой кости — как и весь интерьер номера. На столике остались следы вчерашней попойки, и омега начинает смахивать пустые контейнеры и коробки в эко-пакет из какого-то магазина. — Вчера мы неплохо провели время. Заварили рамен, умяли целую пиццу. Сыграли в Уно — и всё это под бутылочку соджу. А потом ты вырубился. — Это замечательно, — бубнит Юнги. — Хотя я мало что помню, — шипит он, пытаясь встать. Копчик сопротивляется, отзываясь тупой, тянущей, непривычной болью, настолько резкой, что приходится сглотнуть. Чимин инстинктивно дергается — видно, хочет помочь, или это просто у него слишком жалостливая натура. Он немного неуверенно позволяет себе улыбнуться. — Ты вчера упал, — напоминает он. — Помнишь… в парке? — Омега говорит мягко, но Юнги улавливает в его голосе странную, едва заметную горечь обиды.       Чимин всё ясно помнит. Слишком отчётливо — а хотелось бы в отместку — собирать вчерашний вечер по кусочкам, как это сейчас делает Мин. После того как они выбрались из парка, он вызвал такси до центра Вирсона. До отеля они почти успели доехать, когда Мин, сидя в такси, заметил в окно мини-маркет, подсвеченный неоном, пока автомобиль мчался по ночному городу. Альфа чуть не выскочил на ходу, но водитель успел заблокировать дверь, и аварии удалось избежать. Мин уверенно кидал в корзину всё подряд: быстрозаварной рамен, чипсы, снэки и готовую пиццу, которую только нужно разогреть в микроволновке. Выглядела она, честно говоря, отвратительно. Чимин никогда не питался таким, но в тот момент ему хотелось делать всё вместе с человеком, который вызывает в нём столько чувств. Чимин даже сам схватил две бутылки соджу — одну из которых альфа тут же вернул на место с привычной самоуверенной ухмылкой. Уже в номере Юнги сунул ему в руки стопку карт для игры в Уно и пробурчал: — Только не жульничай. Чимин тогда удивился: — Где ты их взял? — Там же, где и всё это, — с почти мальчишеской гордостью Мин провел рукой над столом, накрытым с холостяцким, слегка хаотичным шармом. Чимин рассмеялся — тихо, едва слышно, боясь спугнуть слишком редкую мягкую версию альфы, которую видел сейчас. Комната, залитая тёплым светом ночника, пахла горячим раменом, дешёвой пиццей и сладковатым соджу. За окном висело густое ночное небо — холодное и далекое, но здесь, в этом небольшом номере, было так тепло, что ему даже не хотелось думать о времени. Он сидел на ковре, поджав ноги, и аккуратно раскладывал карты — пальцы дрожали совсем чуть-чуть, не от алкоголя, а от того, что рядом сидел Юнги. Слишком близко. Слишком расслабленный. Слишком… домашний. Он помнит, как Юнги фыркнул, получив «+4»: — Предатель. И как он сам рассмеялся — громче, чем собирался, искреннее, чем привык. Юнги посмотрел на него в этот момент так… тепло. Неухоженное, упрямое тепло, от которого в груди у него странно сжалось. Небрежная улыбка в уголке губ. Глаза — усталые, но мягкие, будто Юнги позволил себе опустить защиту ровно на одну ночь. Потом была пицца — горячая, пахнущая, если честно, ветошью из бабушкиного сундука, с неприятно хрустящими уголками, но почему-то казавшаяся лучшей в мире. Юнги ел руками, как ребёнок, и шумно возмущался, что сыр вообще не тянется. Чимин подсовывал ему салфетки, ворчал, что альфа снова всё испачкает, а сам ловил себя на мысли, что никогда ещё не видел его таким — простым, живым, без масок. Помнит Чимин и то, как испачкал губы в соусе, а Юнги, не задумываясь и, скорее всего, не имея в голове ничего пошлого, просто протянул руку через стол и взял его подбородок в ладонь — тяжело, горячо, уверенно, будто делал так всегда. Чимин замер. Сердце тогда забилось так, будто грозилось выломать рёбра. На секунду он даже подумал, что Мин собирается его поцеловать. Но тот лишь стёр пальцем остатки соуса с губ, тут же обтер фалангу салфеткой, прокручивая её — так торопливо и тщательно, что Чимину показалось: возможно, даже чуть брезгливо. И да, это его задело. Но он не собирался портить вечер из-за одного неловкого мгновения. А когда Чимин в очередной раз заливался хохотом над язвительными шуточками Мина, буквально катаясь от смеха по полу, он выпрямился с взлохмаченными волосами. Юнги провёл ладонью по его прядям, заправляя выбившиеся локоны — небрежно, будто случайно. Но Чимин понял: скорее всего, именно так альфа проявляет заботу. Молча. Только когда действительно нужно. И как можно незаметнее. Чимин отошёл в туалетную комнату, а когда вернулся, альфа уже спал на софе — тихо, неровно дыша. Вид спящего Мина, со сложенными между коленями ладонями, делал его будто меньше в разы — и до невозможности умилял. Он сидел рядом ещё долго, глядя на него, боясь пошевелиться. Не хотелось нарушать странный, хрупкий уют, который Чимин — как ни странно — чувствовал в присутствии врага своего клана.       Юнги действительно мало что помнит. Наверное, мозг слишком перегрузился от стресса, который принесла свадьба Тэхёна. Его мысли вчера блуждали далеко не в этой комнате, а возвращались туда, где когда-то была его спальня в родовом поместье. Теперь — брачные покои молодожёнов Чхве. От одного этого осознания что-то болезненно сжималось под рёбрами, будто чьи-то холодные пальцы держали его сердце. Но Пак Чимин своим простодушием и невероятным теплом успокаивал его зверя. Будто мягко гладил по шерсти, удерживая от того, чтобы Мин Юнги не сорвался и не совершил непоправимого. Смех омеги, его забота и светящиеся радостью глаза почти физически смягчали затвердевшее сердце Юнги. И всё же он позволил себе лишнее. Какого-то чёрта рука сама потянулась стереть остатки соуса с пышных губ омеги — неосознанно, полностью на инстинктах. Пак замер тогда, и Юнги отчётливо помнит, как омега на секунду прикрыл глаза. Чёрт возьми… да Чимин ведь ждал поцелуя. А Юнги испугался. Испугался, что отравит этот невинный цветок своим ядом. И мысленно поклялся больше не прикасаться к нему. Каждой клеточкой он чувствовал горячие волны тепла, исходящие от Чимина, — такие близкие, такие манящие. А у него не находилось сил даже взглянуть в его лицо. Омега был рядом, слишком рядом. А дурацкое пойло никак не хотело подействовать… Хмелю требовалось ещё хотя бы полчаса, чтобы разойтись по крови. Тогда он бы уснул, перестав напрягать Чимина своим присутствием. Но инстинкт снова толкнул его на ещё одно взаимодействие с омегой. Юнги до сих пор надеется, что Чимин не обратил на это слишком острого внимания… хотя, судя по тому, как он вскоре вскочил и убежал в туалетную комнату, — заметил. Обратил. И Юнги в первую секунду с яростью хлопнул себя по тыльной стороне ладони, будто мог выбить из себя инстинкт. Омега долго не возвращался. А потом его поглотила уютная тишина, осторожно, бережно погрузившая его в сон.       От Юнги не требуют подвига, его самолюбие не задетo, и когда Пак начинает убирать со стола, Юнги так же спокойно подключается. Занятые этим делом, они хоть и не смотрят друг на друга, и даже не разговаривают, но чувствуют взаимную близость — работают слаженно, будто понимают друг друга с полувзгляда. Когда уборка заканчивается, между ними повисает странное, почти осязаемое напряжение. Оба делают вид, что не замечают неловкости, но она есть и давит. Юнги не может понять, в чем дело. Не похоже, что так омега решил наказать его за вчерашнюю нерешительность. Обычно Пак Чимин ведет себя по-другому — не тушуется, говорит напрямую. Этот омега более дерзкий, смелый и отчаянный. — Я могу принять у тебя душ? — быстро начинает говорить Юнги, не зная, как сгладить сложившуюся ситуацию. Сначала Пак никак не реагирует, оставаясь где-то в своих мыслях. Потом распахивает глаза шире, делает резкий, глубокий вдох — словно выныривая из воды после долгой задержки дыхания. — Да, конечно, — омега тут же начинает суетиться. — Но… мне нечего предложить тебе в качестве сменного белья. — Ничего страшного, мне только нужно позвонить на ресепшн. Юнги смотрит в окно. Печет. Сейчас солнце находится в самом нелюбимом для него состоянии. У него есть еще время немного провести в покое, который невообразимым образом дает его зверю Пак Чимин. — Каждый консьерж в отеле не против заработать лишнюю денежку. Он звонит на ресепшен. Через несколько минут у дверей появляется сотрудник отеля — альфа среднего возраста, с заискивающей улыбкой, прилипшей к его точённому лицу с острыми чертами и хитроватыми глазами. Служащий не задаёт вопросов, не высказывает претензий на появление незарегистрированного гостя в номере уважаемого омеги, а только благодарно кланяется, когда Юнги всучивает ему внушительную сумму. А ещё через какое-то время у него в руках оказывается новая упаковка белья и футболка. — Обожаю капитализм. — довольно отзывается он, захлопывая за сотрудником отеля дверь, позволяя едкой улыбке расползтись по лицу. — А теперь — я в душ.       Мин проходит мимо так близко, что их плечи едва не касаются. На секунду Чимин задерживает дыхание и вздрагивает от этой внезапной, слишком живой близости. От альфы исходит густой солёный запах моря, накрывающий похлеще волны, а под ним — тёплая, едва уловимая хвойная нота, от которой у него мгновенно слегка кружится голова. Чимин едва заметно прикусывает губу, стараясь не выдать своей реакции. Хочется предложить себя тем, кто мог бы потереть ему спину. Но ещё рано. У Чимина есть план действий — выверенный, осторожный: забота — лёгкая дистанция — притяжение — вспышка страсти — и шаг назад. Он не может позволить себе сорваться раньше времени. Юнги идёт дальше, скрываясь за дверью ванной комнаты, пока Чимин вертит мысли в голове как чётки. Он раскачает Мина Юнги так, что Тэхён вылетит из его головы окончательно — как будто и не существовал. А пока альфа принимает душ, нужно организовать для него кофе. «Жаль, я не знаю, какое кофе он любит…» — вздыхает Чимин. Он заказывает в номер легкие закуски, но кофе… остаётся загадкой. Он грузно садится на софу, раскидывая руки. «Если бы Юнги вчера хоть раз заикнулся о своих привычках. Придётся угадывать». Невыносимо не знать — омега буквально требует ухаживать, угадывать, подстраиваться под желания альфы. В этот момент на глаза бросается татуировка на запястье. Химера, а над плечом чудовища трехногий ворон — метка принадлежности к клану. Обычно Чимин прячет ее под толстым ремешком наручных часов — отец бы не обрадовался сему факту, будь он еще жив. И то, что Мин Юнги принадлежит клану Чон, всё ещё не даёт ему покоя. Он понимает, чем грозит его интерес к этому человеку. Но ведь ничего не изменилось… Он верен своему Дому, как был, так и остался — принадлежность нельзя предать тем, что оказываешься во власти чувств. Скорее всего, Мин поэтому так сторонится его, слишком уж ярко напоминает этот рисунок о том, кто такой Пак Чимин. «Но это не остановило Мина снюхаться с Ким Тэхёном», — проскальзывает мысль. Чимин снимает часы и запихивает их в сумку. «Проверим…» — шепчет он едва слышно. Вот только сказать это гораздо легче, чем сделать. Потому что сейчас, находясь с Юнги в одном пространстве, он чувствует его присутствие буквально во всём: в воздухе, в собственном теле, под кожей. Это ощущение теплится в животе, как смутная дрожь, которую невозможно унять. Чимин так давно искал человека, который пробудит его омегу, и только из-за того, что тот наследник Желтого Дракона, присягнувший Волкам, он не откажется от своих чувств. Не спустя столько лет одиночества, в котором тело ощущалось гробницей его мертвой души. Чимин дотрагивается до тату: одно движение пальцем — и тёплый, тревожный импульс простреливает по позвоночнику. Он бросается в сторону ванной комнаты. Дверь распахивается моментально. Словно его и ждала. Перед Чимином предстает обнаженный торс альфы. Зрелище оказывается настолько неожиданным и… совершенным, что он замирает, не в силах отвести взгляд. Мин стоит в дверном проеме, одной рукой придерживая на бедрах полотенце, второй — ручку двери. Капельки воды стекают по его темным волосам на плечи и скользят по обнаженному торсу вниз, очерчивая рельефные кубики пресса. Широкие плечи, четко очерченные мускулы. Гладкая мраморная кожа. Грудная клетка неторопливо поднимается и опускается, выдавая спокойное настроение её владельца. И шрамы… Чимин жадно изучает альфу перед собой. Если исходить из того, что шрамы украшают альф, то Мина разукрасили на славу — противники очень постарались, а потом сшивали остатки на скорую руку, видно, слыхом не слыша об эстетике. Несколько крупных шрамов на его груди и животе. И самый большой — в области запястья, там, где обычно ставят метки принадлежности к клану. Будто выжгли огнём или срезали вместе со старой кожей. И, скорее всего, их гораздо больше, чем видно на первый взгляд. Выглядит это пугающе. Сразу понятно: таинственный Тони Глосс страдал сполна за всю свою жизнь. За спасение этих чертовых Волков. За каждую жизнь, что альфа спасает, он, похоже, получает свою долю боли. А ведь мало кто знает его настоящее имя. От этой мысли Чимину становится грустно. Он нервно сглатывает, обуреваемый эмоциями. В горле сухо и хочется пить. Пальцы едва заметно дрожат, хоть он и старается держать руки прижатыми к бокам. — Что-то случилось, Чимин? — тихо спрашивает Юнги, нахмурив брови, явно озадаченный его молчанием. Голос низкий, бархатный. Повисает звенящая тишина. Чимин потрясённо смотрит на альфу, не веря своим глазам, невольно уставившись на его торс и мускулистые руки. И на чёрные волосы, взъерошенные полотенцем перед тем, как выйти… Он не отвечает. Всё вокруг будто стихает, и даже внутренний шум, от которого минутами ранее всё дрожало, исчез. Мин очень привлекателен. Чимин никогда бы не подумал, что под его одеждой скрывается такое тело. Не иллюзия ли это? Он подносит руку к его торсу и осторожно касается пальцем, желая убедиться, что ему это не кажется. — Может, лучше ножом, ага, — ехидно советует Юнги. — Знаешь, так чтобы наверняка. Твой брат был бы тебе благодарен. Чимин невольно краснеет — не от смущения, а от колючей, обжигающей досады. Он совсем не думал сейчас о кланах, вражде, Домах, а Мин вот как воспринял. «Но, может, это и к лучшему?..» Чимин честно признаётся себе: этот альфа его действительно пугает. Его аура, сила и явно жесткий характер вводят в ступор и заставляют беспрекословно слушаться. В одном только взгляде его льдисто-тёмных глаз столько силы, что по позвоночнику пробегает холодок, и хочется вжать голову в плечи и забиться куда-нибудь в угол — так, на всякий случай, от греха подальше. Но ровно в ту же секунду, когда страх сжимает грудь, Чимин не может скрывать, что Мин вызывает в нём целую бурю эмоций. И трудно не заметить, что этот интерес взаимен. «Или мне только кажется?» Хотя если кажется, почему альфа так очаровательно улыбается ему наедине, а в остальное время смотрит на всех свысока с маской холодного безразличия на лице? Альфа стоит достаточно близко, и в тишине Чимин улавливает даже его тихие вдохи — слишком отчётливо для омеги, который старается сохранить самообладание. И надо бы ответить, но у него не получается даже вздохнуть, не то что вымолвить слово. Так он стоит, приоткрыв рот — растерянный, разозленный и совершенно обезоруженный, в полной мере осознавая, что сейчас перед ним приспешник Черных Волков. Желтый Дракон. И его зовут Мин Юнги. Он подобрался к нему очень близко. У альфы это вышло так ловко и просто. — Дыши, Чимин, — слышится рядом с ухом насмешливый голос Юнги. — Извини, что в таком виде, но, как назло, халат в номере всего один — и он сейчас на тебе. — Тот цепляет его за поясок, и Чимин слегка покачивается. Мин обходит его, останавливается у широкого окна с видом на центр города и снова поднимает взгляд к небу. Во рту так сухо, что Чимин облизывает губы, глубоко втягивая воздух. Он пропитан морским бризом; аромат альфы чистый, ничем не разбавленный. Чимин чувствует его как никогда остро. Страх сменяется волнением совсем другого толка. Ему хочется приблизиться к альфе еще раз. И это совершенно ненормально! Чимин трясет головой, комната тут же идет кругом. Ноги не держат, и, чтобы не упасть, приходится сесть на кровать. «Это запах альфы так действует? Странный какой-то эффект…» Или тот факт, что Чимин уже не помнит, когда состоял с кем-либо в интимных отношениях так на него влияет. Жажда близости, голод по тактильности. Ни капли спокойствия, наоборот, пульс шкалит, дышать нечем. — Ты заказал еды? — доносится голос Мина, вырывая его из мыслей и заставляя подскочить. — Спасибо, Чимин. Мне приятна твоя забота. — Юнги снова подходит ближе. Голос альфы рокочет, пробирая до мурашек. Внизу живота становится горячо. Губы, как магнит, притягивают взгляд. Они четко очерчены. «Но… альфа что-то сказал? Я всё пропустил!» — М-м… что? — выдавливает он, оттягивая ворот халата. — Извини, я всё прослушал. — Прослушал? — поднимает брови Мин. — Да. — Я поблагодарил за заботу, — повторяет он. — Что ты? Мне не сложно, — Чимин пытается говорить твердо, но язык заплетается. — Ты говорил, что душ и кофе — всё, что тебе нужно, но я решил: почему бы нам не наесться до отвала? — бормочет он, пытаясь заставить голову работать. Он всё так же в опасности, но мысли путаются, взгляд то и дело залипает на губах Мина, соскальзывает ниже. На шее альфы бешено пульсирует жила — так и тянет к ней прикоснуться… «Да что со мной такое?» Он сам осторожно обходит альфу, суетливо и дергано отступая к столу. Юнги провожает его взглядом — слишком спокойным, слишком внимательным, будто наблюдает за чем-то забавным. В голове густой туман. Кожа горит. Скинув тапочки, Чимин с ногами забирается на софу, спиной облокачиваясь на спинку. С ним происходит что-то совершенно неправильное — и точно не по плану. Он чувствует себя так, словно осушил полбутылки соджу залпом. Альфа неторопливо идёт за ним и встаёт с противоположной стороны стола — теперь между ними безопасная дистанция. Его расширенные зрачки скользят по нему, будто Юнги сканирует его взглядом. А Чимин дышит… слишком часто и слишком глубоко — и замечает, как уголок губ Мина едва заметно поднимается, будто альфа откровенно наслаждается его смущением. — Что с тобой? Тебе душно? — альфа пробегает по нему тревожным взглядом. — Нет, — Чимин щурит глаза. — А мне… очень, — тянет Юнги, чуть наклоняя голову, как будто смакуя его реакцию. И сдергивает полотенце с бедер. Чимин так резко накрывает глаза ладонями, что в комнате раздается глухой шлепок. Мысленно он благодарит себя, что хотя бы не вскрикнул, как смущенный школьник. — Ты чего, Чимин? — Смех Мина оглашает комнату. Как гром после молнии низкий, торжествующий. Приятный смех, между прочим. Чимин слушал бы и слушал. Он осторожно убирает ладони и поочерёдно открывает глаза — и натыкается на удаляющуюся фигуру альфы. Широкая спина с пересекающим ее старым изогнутым шрамом, крепкая попа, обтянутая черными боксерами. Он выдыхает, как оказывается Чимин был совершенно не готов увидеть альфу нагим. Юнги берёт с прикроватной скамьи джинсы, надевает их, затем ловко натягивает широкую футболку — и будто вместе с ней возвращает себе спокойствие. Игривость, которой он только что дразнил его, исчезает так быстро, что он почти не верит, что она вообще была. — Спасибо, Чимин, ещё раз, — говорит тот, оборачиваясь. Подходит. Садится прямо на ковёр перед ним. Смотрит в глаза — мягко, нежно, без тени прежнего озорства. — Особенно за вчера. Спасибо, что не оставил меня. Если бы не ты, я мог натворить что-то очень плохое… о чём жалел бы всю жизнь. — А ну… знаешь… — Чимин теряется ещё сильнее, не ожидая такой честности после недавнего легкого поддразнивания. — Только не говори, что «на моём месте каждый поступил бы так», — голос Юнги строгий, в нем нет ни намека на игривость, ни прежней легкости. Альфа словно за минуту сменил личность и теперь смотрит убедительно и наставительно. — Нет, не каждый… И тем более для такого гадкого человека, как я. — Я хотел сказать… — тихо начинает Чимин, опуская взгляд. — Если кто-то нуждается в помощи… он должен ее получить. Даже если не просит. Юнги не возражает, молча давая ему высказаться. Он сидит смиренно, наблюдая за каждым движением омеги, ловя теплые эмоции, которые тот даже не пытается скрыть. Чимин мягко улыбается — доверчиво, по-доброму, всё еще не до конца понимая, кто перед ним и на что Юнги способен. Становится даже немного жаль — Пак Чимин слишком наивен. И стоит омеге так посмотреть на него — его зверь снова становится послушным. Юнги сидит напротив Пака, слушая его дыхание. Наемный убийца напротив невинного омеги — готовая сцена триллера. Но нет, его замки всё еще крепки, и чудовище остается под контролем. Чимин может быть спокоен — ему не нужно бояться. Омега слишком живой и слишком настоящий. Юнги слишком очарован им, чтобы позволить кому бы то ни было ломать его судьбу. Он хочет охранять его ото всех. В том числе и от самого себя. — Мне показалось, что тебе нужна помощь. И я могу… — Пак смущенно отводит глаза, пропуская через себя вдох. Теперь Юнги понимает, как глаза могут смотреть прямо в душу, видеть мысли и даже выворачивать их наизнанку. — Я готов тебе помочь. Что он может ответить? Он лишь улыбается — прохладно, но мягко, обезоруживающе, — и тихо говорит дежурное «спасибо». Затем берет палочки, легким движением приглашая его приступить к обеду. Лучше занять рот едой, чем пытаться ответить на необыкновенно внимательный и добрый взгляд, который, как кажется Юнги, он больше ни у кого никогда не встречал. Слова легко могут выдать неловкость и причинить обиду, поэтому он молчит. Они едят в тишине. Иногда Чимин бросает короткий, вразумляющий взгляд, а Юнги возвращается во вчерашний день. Омега смотрит вопросительно — и он глазами отвечает ему: «Не смотри, Чимин, не сейчас». И тот понимает. Чимин понимает его каждый раз, и иногда это пугает. Мин Юнги и Ким Тэхён — Дракон и Ворон. Между ними никогда не было ничего общего, кроме той невидимой связи, что постепенно, но неумолимо соединила их. Теперь расстаться с Тэхёном для него хуже, чем лишиться воздуха. По крайней мере, Тэхён может жить без его воздуха, а он без него — сейчас, кажется, нет. Тень от длинных густых ресниц на песочной нежной коже — это красиво. На Тэхёна можно было смотреть бесконечно. На губы-сердечко, на длинную шею и глубокие ключицы. Юнги почти видел — мечтал — как наклоняется к этим ключицам и пьёт оттуда огненный соджу. Всё в омеге завораживало и пьянило, взывая к самым древним инстинктам. Трудно жить, когда внутри тебя зверь такой силы. Когда ты сам — монстр, удерживающий рвущиеся наружу желания. Только такие, как Юнги, знают, что такое настоящая жажда. Только такие, как он, убийцы, понимают, сколь ценна человеческая жизнь. Сейчас его зверь сидит за дверью с тяжелым засовом — благодаря Пак Чимину — и только тихо царапается когтями, проверяя замок. Не выходит. Но иногда так трудно удерживать его внутри. — Ты встретился с Тэхёном вчера? — наконец спрашивает омега. Голос его глухой, в нём чувствуется какая-то жалость и едва уловимая ревность. — Мне нужно идти, — Юнги пытается встать из-за стола, вымученно улыбнувшись ему. Но омега оказывается рядом быстрее, уверенно кладет ладонь на его плечо и мягким нажимом возвращает обратно. — Нет, — прикосновение холодное, как лёд, и горячее, как огонь одновременно. Вчерашняя яростная боль врывается в тело Юнги. — Не уходи, — шепчет омега медовым голосом. — Я больше не спрошу о нём… Прости. Правда, прости. Сладкий аромат спиреи кружит голову, а тихий ангельский голос Пака действует как колыбельная. Юнги вздрагивает от его голоса, словно от пощёчины, и ярость оставляет его. Голос омеги звучит так сладко и убаюкивающе, что Юнги чувствует, как дрожат ресницы. «Чимин», — вспоминает он и, цепляясь за это имя, как за спасательный круг, пытается выбраться из опутавшего сознание желания рвать и метать. «Только не навредить ему. Только не напугать». Юнги всё же встаёт, подходит к окну. Солнце уже не такое палящее, всё же за окном осень. Желтое и зеленое — цвета осени. Жизнь и смерть — они всегда рядом. «Какие нелепые мысли!» — ругает он себя. — Мне действительно пора. — будто сам с собой говорит он. Юнги оборачивается на застывшего около стола и выпрямившегося как струнка во весь рост Пака, который смотрит на него с тоской и надеждой. Улыбнувшись, Юнги вспоминает его таким, каким увидел омегу впервые: исхудавший от депрессии, но с шелковистыми волосами и выразительными глазами, утопавшими в чувстве вины. Пак смотрел на него, и он легко читал все его чувства — до самого донышка. Весь восторг, интерес, недоверие. Юнги знает, что омеги часто реагируют на него именно так. Дзёнин старательно прокачивает харизму будущих синоби, чтобы они были привлекательны для людей — как привлекателен для мух изысканный цветок мухоловки. Впрочем, тогда он специально позаботился о том, чтобы произвести на Пака — объект своего личного задания — особое впечатление дерзкого и обаятельного офицера Тони Глосса. После он щедро залил своё безупречно холодное лицо чужой кровью. Да уж, руки у него по локоть в крови. Такой человек не может отравлять своим присутствием цветы, подобные омегам, как Чимин или Тэхён. Юнги поднимает ладони, переводя взгляд на них. Ухоженные. На пальцах — перстни с драгоценными камнями. Прямо как у Мин Намгуна. Камни. Их даже не два кусочка: три на руке, один — в сердце. Он с лихвой заплатил за всё. Задумавшись, он пропускает момент, когда Пак оказывается в нескольких метрах. — Я тебя провожу. — выдыхает Чимин, без сил прислоняясь спиной к одной из дверных арок, украшающих просторную гостиную. — Не нужно. — Ты возвращаешься в Силлу… — бормочет омега. — Нет. Я возвращаюсь домой. В Эдо, — отвечает Юнги, всё еще глядя на горизонт. Потом тише, будто проверяя прочность тишины: — Чимин? — Да. Юнги молчит дольше, чем нужно. Молчание становится проверкой. Пауза натягивается, становится давящей — для них обоих. — Что ты собираешься сделать с тем, что теперь знаешь обо мне? — он наконец смотрит прямо на Пака. — Если решишь рассказать брату… пожалуйста, не упоминай Тэхёна. Не говори никому, что он как-то связан со мной. Я беспокоюсь о его безопасности. Омега смотрит на него — и в его внезапно похолодевших глазах Юнги не может прочесть ничего. Ни злости, ни любопытства. Это настораживает сильнее всего.       Чимин резко вдыхает, будто его ударили под ребра, и воздух застревает в груди. Он дергается, подходит к софе и с силой цепляется за ее спинку — ногти неприятно скрипят по бархатной обивке, выдавая напряжение, которое он больше не в силах скрывать. — Как ты вообще можешь думать обо мне так? — голос дрожит, но не срывается. — Думать обо мне как о человеке, способном предать. После того, что произошло между нами… и того, что ты сам позволил. Он поднимает взгляд — прямой, упрямый. — Тэхён — мой лучший друг. И я лучше тебя понимаю, чем ему это грозит. Особенно учитывая, какой деспот его брат. Чимин говорит это — и чувствует, как под ребрами начинает свербеть совесть. Он всё еще борется с ней, стараясь заглушить ее голос, но снова вспоминает ту ночь. Как позвонил Намджуну, когда поймал Тэхёна заполошенного, отчаявшегося, с немой болью в глазах и саквояжем в руке. Чимин тогда сразу понял — он бежит. Считается ли это предательством их дружбы — или единственным способом спасти его? Он убеждал себя, что так лучше. Что Тэхёну был нужен этот брак — надежный, стабильный. А не непонятная, опасная связь с человеком вроде Тони Глосса. Чимин заталкивает отголоски проклятой совести и собственной обиды обратно в глотку, утрамбовывая их где-то под ложечкой, чтобы суметь произнести мягче: — Может, обменяемся контактами? Я бы хотел иногда звонить тебе… — Не думаю, что это хорошая идея, Чимин, — отмахивается Мин. — Ты должен найти кого-то более подходящего для отношений. Кого-то, с кем не нужно прятаться и скрываться. — Не указывай мне, что я должен делать и кого выбирать, — отвечает Чимин, не срываясь на истерику. Слишком твердо, слишком уверенно — так, что сомнений в его словах не остается. Он подходит к своей дорожной сумке и, покопавшись в ней пару минут, возвращается к Юнги. — Вот, — говорит он и протягивает визитку. — В декабре у нас с моими учениками танцевальный конкурс в Эдо. Я надеюсь, что ты мне позвонишь. Это не мой личный номер. Рабочий. Неровная улыбка растягивает губы альфы, и в душе Чимина вспыхивает глупый, абсолютно неуместный трепет, когда Юнги принимает из его руки аккуратный глянцевый прямоугольник. — Я буду с огромным нетерпением ждать твоего звонка. Торопливо кивнув, Чимин буквально сбегает от взгляда, читающего его как открытую книгу. Но даже оказавшись на расстоянии, он продолжает чувствовать его — обжигающий, цепкий. Ощущение тянется за ним до самой двери, к ладони, цепляющейся за ручку, а потом прорывается в беспокойных, будоражащих образах мыслей. Температура между ними будто падает до минус тридцати. Еще немного — и всё вокруг покроется инеем, а слова начнут замерзать в воздухе и со звоном падать на паркет, так и не достигнув ушей альфы. Мин Юнги красив. Не высок, но широкоплеч. Его защищает броня мышц — твердый живот, каменные бицепсы; Чимин видит их слишком отчетливо, слишком близко. Он как завороженный смотрит на гладко выбритый подбородок и четко очерченные губы — как раз на уровне своих глаз. Чувствует легкий аромат морского бриза, и с ним что-то происходит: в голове гудит ветер, а в груди сладко и мучительно вибрирует тонкая струна, натянутая до предела. С полминуты Чимин разглядывает его совершенно беззастенчиво, а потом, смутившись, всё же отводит глаза. Альфа стоит у двери с выражением лица, больше подходящим каменной статуе. Но Чимин почему-то уверен — он слышит каждый удар его сердца: гулкий, тяжелый, как барабан. От этой мысли Чимин смущается ещё сильнее; наверняка он покраснел — по своей дурацкой привычке. У него слишком тонкая кожа: он краснеет по любому поводу, а иногда и вовсе без него. — Спасибо еще раз, Чимин. За всё. Голос альфы ласкает, по капле вливая спокойствие и уверенность. Похоже, он зря так разволновался. «Притяжение — вспышка страсти — шаг назад», — вспоминает Чимин и замирает. «А почему бы не попробовать?.. Хуже, наверное, не будет…» Он порывисто обнимает альфу. Несколько сконфуженный непривычностью жеста, Юнги всё же обнимает его в ответ — осторожно, но по-настоящему. И вдруг в груди у Чимина что-то сдвигается, ворочается, и он с пугающей ясностью понимает: отпускать не хочется. Всё выходит слишком легко. Даже странно — и с объятием, и с этим ответным движением. В голову закрадывается мысль: а что, если всё это подстроено Чонами? «Да нет… не может быть. Зачем бы им это?» Когда его в последний раз так крепко и надежно обнимал альфа? «Я не помню». Судьба не позволяет Чимину быть слабым. А сейчас он оплывает и тает, как мороженое, в руках человека из вражеского клана. Грудная клетка шириной с футбольное поле — как приятно на ней затеряться, воображая себя хрупким цветком. Темная энергетика и обилие мышц делают Мина похожим на босса мафиози. Но взгляд — умный, насмешливый — возводит его в ранг профессора университета. Чимин понимает: его тело хочет остаться здесь, но его разум кричит: это враг. Враг, которому нельзя доверять ни на шаг. «Надо собраться. А то Мин увидит, как я расплавился от одного его прикосновения, и вообразит невесть что. Да, я хочу секса, у меня его не было целую вечность, и поэтому я вспыхиваю от любого неосторожного прикосновения. Но я вовсе не мечтаю, чтобы это желание было красными буквами написано у меня на лбу. Господи… я правда не хочу его отпускать?» Альфа не отстраняется, когда Чимин прижимается к нему всем телом, но спустя считанные мгновения всё же снимает его руки со своих плеч и отходит на приличное расстояние. Чимин едва удерживает разочарованный вздох. «Не хочу, чтобы ты меня отпускал». — Время поторопиться, — произносит альфа, прежде чем захлопнуть дверь перед его носом. Чимин теряет дар речи, глядя в спину уходящему альфе, и только потом осознает, что стоит в большом белом коридоре без окон — лишь бесконечная вереница дверей. Как и когда он проследовал за ним, Чимин не понимает. Не зная, в какую сторону идти, он отправляется наугад, держась за стену, как за импровизированный спасательный круг. В конце концов он находит дорогу назад в свой номер.