Шесть цветов его чешуи

«Калахира, чьи воды точат камень и уносят песок…» Хриплый голос сливается с ревом волн, тонет, разбивается о треснувшие стекла. Он просил не запоминать его таким, и она не помнит. Только шепот, перекрываемый глухим кашлем, только руку — холодную, как воды, бьющие сейчас в иллюминаторы полузатопленного корабля. И кровь — выжигающе-черную, словно Шепард вдруг перестала различать темно-красный. — Все готово, капитан, — слова Джеймса врываются в изолированный отсек вместе со штормом. Повезло, что с ними Кортез, навыков Веги и Явика не хватило бы на починку экзокостюма. Но пусть лучше протеанин корит её за слабость, пусть лучше Джеймс фонтанирует неуместным юмором, чем видеть жалость в глазах Лиары и Гарруса. Слишком дорого обойдется сейчас их сострадание. Внутри скафандра места достаточно, и Джеймс затягивает ремни безопасности прямо поверх брони — возиться с переоснащением некогда. Судя по последнему сигналу зонда, где-то на этом дне то, что способно уничтожить корабль Жнецов. Чем бы оно ни было, Шепард должна проверить. В любом случае, пока Кортез не починит транспорт, улететь отсюда они не смогут. Она делает шаг. Планета-океан над головой смыкается саваном. Двести метров, четыреста… Не больше тридцати в минуту — невыносимо медленно. Делать остановки, контролировать скорость погружения — усиленный материал не даст превратить тело в месиво, но не защитит от химических изменений крови. Где-то наверху остаются остовы космических кораблей, как и свет: холодно-зеленый, густеет, оборачивается смоляной стеной. К черту фонарик — бессмысленная трата энергии — если в этой толще воды водятся хищники, привлекать не стоит. Шепард гасит его, и виридиановая тьма становится непроницаемой. Сигнал рации прерывается на двадцать восьмой минуте. Теперь вокруг глухой беззвучный вакуум — залитый в уши воск. «Темнота обнимает со всех сторон. Любое движение теряет смысл. Ты падаешь. Тонешь. Ты — ничто». Голос — такой знакомый, живой — касается позвонков, льется по коже. Шепард смаргивает это воспоминание-иллюзию, проверяет датчики — единственный оставшийся источник информации. Скачок давления и гормонов. Учащенный пульс. Дна не видно, лишь пустота на сканере. Отнюдь не космическая, другая — плотная, осязаемая, почти ласковая. Вязкое небытие с краткими передышками. Почему она никогда не видела связи между глубиной и загробным миром? Полторы тысячи. Чтобы протолкнуть загустевшую кровь по сосудам, сердце должно биться чаще, но Шепард мерещится, что оно иногда останавливается. Замирает между ударами. Действительно похоже на смерть. Тысяча девятьсот. Она все еще погружается? Вниз или вверх? В каком времени? Или вне его? Даже защищенное экзокостюмом тело начинает сдаваться. Неоновые цифры плывут, смешиваются, переплетаются едва заметными нитями. Сливаются в сгусток света. Еще один. Слева. Внизу. Не срабатывает остановка, зацепиться не за что, ремни впиваются в грудь, туже, туже. Температура минус два. Стекло покрывается паром, но тело холодным потом — паникует, вспоминая. Долбаные куски! Их вырастили, они не могут этого помнить! Нужно дышать глубже, но воздух застревает в глотке. Шепард стирает конденсат, и вспышки, что казались фантомными, обретают реальные очертания. Виридиановые вкрапления посреди однотонного полотна… — У тебя холодные руки, — шепчет Тейн, пока её пальцы прочерчивают линии между его отдельными чешуйками — гладкими, почти шелковыми, темно-темно-зелеными, как морская глубина. — Зато у тебя нет, — словно вечный озноб вовсе не следствие постоянного стресса, как утверждает Чаквас, а прямое доказательство смерти тела. — Расскажи о чем-нибудь, — Шепард придвигается ближе, вдыхает его запах — неизменно теплый, куркумно-золотой. — Может, о молитвах? Религию он не обсуждает, если сама не спрашивает, но это одна из немногих тем, о которых Тейн может говорить долго и не проваливаться в воспоминания. Неважно, что вера не в числе увлечений Шепард, неважно даже, о чем Тейн вообще будет говорить, достаточно и его присутствия, его сердцебиения, его голоса. — Для меня это не просто слова, си’ха. Не просто обращение к богам. Молитва — это нить, — он накрывает её руку своей, следует за скользящей ладонью. — Эйдетическая память часто играет с дреллами злую шутку, мы можем застрять в каких-то воспоминаниях, спутать прошлое с настоящим. Когда ярких вспышек становится слишком много, я молюсь, и из хаотичной мозаики выстраивается узор. В нем есть место всему, что я совершил. Кем был. Кем являюсь. Так я обретаю целостность. Теперь яснее. От одной виридиановой точки на его теле она ведет к другой, складывая их в неведомые созвездия. Вроде просто. Будто рисуешь орнамент. — Может, я попробую, — она находит его губы, крадет чуть сбившееся дыхание. — Однажды. Темная вода вздрагивает, и воспоминания расползаются, как чернила. Рвутся кусками, пятнами… Бескрайний космос. Пустой. Непроницаемый. Раздирает легкие… Черная-черная кровь, выжигает пальцы, стекает с вражеского клинка… «Я выбрал не лучшее время для смерти, си’ха». Ладонь такая же ледяная, как ее собственная… Выдох. Что-то теплое капает на руки, на панель управления, солью разъедает глаза и губы. Да почему сейчас?! Сине-зеленые вспышки сквозь запотевшее стекло… Слишком быстро. Глубина две семьсот. Пульс двести десять. Рвется в ушах, глухим звоном, до тошноты, до темноты в глазах — сгустками поверх неоновых цифр. — Соберись же! — Шепард размазывает кровь по лицу: сосуды в носу лопнули. — Давай! Пропущена остановка. Еще одна? Или две? Система жизнеобеспечения работает почти на пределе. Еще чуть-чуть, и не важно, хватит ли заряда всплыть — организм не выдержит. Бьется в истерике, не принимает, не понимает. Нет, она не может… Не здесь. Тейн едва мог дышать, но не отдал свою жизнь покорно. Дрался на равных с модифицированным наемником «Цербера». А она еще даже не умирает. Вдох. Запрокинуть голову. У него получалось, и она сможет. — Калахира… владычица глубин… — длинные фразы рвутся, как и тело, не хватает дыхания, но Шепард заставляет себя продолжить. — Прими мою молитву. Первую и последнюю. Замирает, вспоминая, как делал это он. Не просто слова, не набор разрозненных звуков. Нить. Каждый вдох — стежок, сшивающий края реальности. — Калахира, научи его мудрости, — фразы выталкиваются с трудом, но голос становится тверже на выдохе, — видеть целое там, где я вижу только хаос. Шепард не знает истинных слов, да и едва ли они имеют сейчас значение. Важнее выровнять пульс, заставить тело слушаться. Прохладные пальцы скользят по запястьям, знакомое дыхание касается позвонков. Каждый его выдох на её спине, каждый звук протекает насквозь до самого сердца. — Заверши начатое, си’ха. А когда отправишься по ту сторону моря, я буду ждать тебя на берегу. Три тысячи двадцать. Выдох. Подошвы экзокостюма встречают песчаное дно — неровное, изрезанное впадинами. Сигнал зонда теперь отчетливо пульсирует на сканере. Шепард вводит стабилизирующие гормоны, добавляет панацелин — восстановить кровопотерю. Показатели далеки от нормы, но она справится. Вокруг больше нет непроницаемой тьмы, люминесцентные сгустки-полипы окрашивают воду циановым. Черпают невидимый воздух медузы: то исчезают, то снова вспыхивают — виридиановые созвездия в глубинной темноте. Сама реальность здесь становится зыбкой. Вдох. Жаль, что он не сможет увидеть этого. Не запечатлеет ярким снимком в своей идеальной памяти. Как и потерянный в обломках город кроганов. Планету кварианцев. Битву Жнеца и королевы молотильщиков. Теперь она собирает цветные стекла вместо него. Даже самые темные и невзрачные. Ведь их он тоже хранил как сокровища. Каждую свою ошибку. Каждую раздробленную кость. Жену, убитую батарианцами. Разочарование в глазах сына. Но все равно продолжал жить. Складывать разрозненные куски в мозаику. Как научил и ее. Выдох. Три тысячи сто. Дрожит земля под ногами, колеблется толща воды. Возможно, в этой глубине то, что способно спасти вселенную. Может, и нет. Возможно, она умрет от декомпрессии или падет в следующей битве. Но каждый цвет жизни стоит того, чтобы бороться. И она будет. Драгоценен каждый момент. Даже боли. Даже прощания. Даже смерти.