Шесть цветов его чешуи

Рассветные лучи озаряют чешую, окрашивая её жидким золотом. Будто настоящее солнце. Упираясь в стекло больничного холла, Тейн всматривается в строгие здания напротив. Не замечает. Шепард подходит неслышно, прижимается к его спине, тут же жалея, что импланты, щедро подаренные когда-то «Цербером», способны уловить даже слабые звуки. Сквозь одежду и мышечную ткань отчетливо проступают хрипы в легких. Глухие. Болезненные. Синдром Кепраля прогрессирует, она знает об этом из его же писем. Так и оставленных без ответа. — Я скучал, си’ха… — Я тоже, — по его голосу, по чуть пряному запаху, по рукам, прижимающим к себе. — Прости. Нельзя было… Шесть долгих месяцев бездействия, когда любое сообщение, любое письмо могли поставить под угрозу не только её жизнь, но и жизнь всех, кто так или иначе был с ней связан. Они справились с самоубийственной миссией. Уничтожили Коллекционеров и кое-что куда страшнее, но Совет все равно собирался судить её за содействие терроризму, батарианцы требовали казнить за уничтожение их солнечной системы, а «Цербер» просто за то, что она больше не являлась подручным инструментом. Альянс смог укрыть ото всех, но полгода… Полгода слишком большой срок для того, у кого времени совсем не осталось. — Рад, что с тобой все в порядке. Совсем не в порядке. Жнецы оккупировали не только Землю. Многие системы подверглись нападению, тысячи жителей были убиты или лишились дома. Теперь большая часть обвинений против нее ничего не значит. Ведь она снова им нужна. Как Спектр. Как объединяющий символ. — Нас потрепали на Марсе, так что я задержусь ненадолго на Цитадели, — Шепард прижимается лбом к стеклу, щурится от «солнечного» света: удивительно, насколько естественной может стать имитация. — А потом мне нужно снова собрать команду. Не спрашивает, полетит ли он с ней. Не говорит, как он нужен ей. Не в битве. Просто нужен. Но в больнице Тейн на лечении, и даже на расстоянии вытянутой руки Шепард чувствует, с каким трудом он дышит. — Слышал, ты здесь с раненым товарищем, — тыльной стороной ладони он пытается скрыть прорвавшийся кашель. — Пока скандалы вокруг тебя не совсем улеглись, он может пострадать, — кому как не Тейну знать, на что готовы пойти батарианцы ради мести. — Если… он важен для тебя, я могу защитить его. Пока я еще здесь. А ведь он прекрасно осведомлен, что Кайден не только раненый товарищ, но человек, с кем она была близка. Тейн хочет быть щедрым до конца. Дать надежду на новое. Тем разительней контраст с беседой, случившейся всего десять минут назад с тем, кого он так безоговорочно собирается защищать. «Серьезно, Джейн, ты теперь с наемным убийцей?» Скажи Кайден еще хоть слово, самолично бы добавила ему гематом. Она умерла для него три года назад. И воскресать для него теперь вовсе не собирается. Шепард объясняет все быстро. Без вариантов. Без сомнений. Кем бы ни являлся для неё Кайден когда-то, это было слишком давно. Какое бы будущее ни ждало их с Тейном, она останется. — Вид умирающего — не то, что стоит хранить в памяти, — он обнимает её особенно нежно, губами к виску, золотом чешуи вокруг плеч. — И у меня есть подарок для тебя, си’ха. — Подарок? — даже через боль Шепард заставляет себя улыбнуться. — И что же это? — Еще одна эгоистичная прихоть.

***

Когда Тейн избавляет ее от одежды, она не сопротивляется. Пьет его нежные поцелуи, подставляет шею, наслаждаясь тем, как багрово-золотые лучи играют на его чешуе. В этом свете он особенно красив, приглушенными бликами рассыпаются отсветы по зеркальному потолку, разноцветной мозаикой застилают пол. — Куда-то идем? — с удивлением Шепард обнаруживает себя сначала полностью обнаженной, а затем снова одетой в коктейльное платье: сложный цвет — темный пурпур, отдающий приглушенным металлом. Не монашеское одеяние азари, но и не короткое мини, что на тренированной фигуре сидит слишком странно. Тейн знал её от и до, каждый шрам, каждый изгиб. Только он бы смог выбрать такое платье: оно открывало шею и ключицы, но не спину и плечи, обтекало бедра, но по косой линии скрадывало колени. В нем она наконец не чувствовала себя солдатом, наоборот, казалась почти утонченной и… женственной? — Покажу особенное место. Но не сразу. Сначала прокатывает по улицам Цитадели — не так часто Шепард бывала здесь, и то всякий раз в Президиуме. Тейн показывает иную сторону. Будто снимки омнимонитора, но глубже, ярче. Роскошные шпили в короне лучей и ореоле цветущих деревьев. Невыносимо правильные башни из хрома, что режут пространство гранями. Трущобы, дышащие ядом и нищетой — даже вездесущие Хранители не рискнули навести тут порядок. Растрескавшаяся краска, рассыпанные по голубой траве плоды… Кажется, вся вселенная смешалась, наслоилась, тысячелетиями, культурами. Темными закоулками и разноцветными пятнами. Настолько далекими, будто Тейн хочет вместить в эту прогулку саму жизнь. Калейдоскопом прокручивает, иногда дает вдохнуть, ощутить кожей. Человеческая память не столь совершенна, но он собирал эти осколки годами. Теперь делится с ней своими сокровищами. Красотой и горечью, восхищением и печалью. До конечной точки они доезжают уже под покровом ночного освещения. Район ханаров совершенно не похож ни на один из увиденных, поражает густым сумраком и приглушенными цветами. Большая часть воды здесь — такая же имитация: тонкие струи по стенам, небольшие бассейны вдоль дорожек. И свет. Особый, мерцающий, преломляется в туманной взвеси, ведь ханары общаются вспышками биолюминисценции. «Забытая глубина» — не просто ночной клуб, как поясняет Тейн. Не храм, не бар, не обычное место для сборищ, но причудливый замысел, где соединились лучшие идеи нескольких рас, и стоит только ступить внутрь, Шепард понимает, отчего о нем не говорят в широких кругах. Их встречает темнота и фиолетовый неон, едва ли тут можно отличить потолок от стен, взглядом нащупать что-то осязаемое. Золотые скаты над головой тянут вглубь основного зала — фантазии из стекла и водных струй. Переливчатыми каплями они стекают в никуда, создавая иллюзию бесконечного падения. Или полета. — Между вдохом и выдохом всегда существует передышка, — шепчет Тейн. — И вот она. Здесь. Где каждое чувство соединяется с остальными. До этой минуты Шепард в большей степени полагалась на визуальные образы, но то, о чем он говорит, совсем не метафора. Вместо оглушительных композиций — мерцание в испускаемом колоннами свете, а музыка совсем иная: вибрацией под кожей, резонирующим ритмом в ушах. Цветовая пульсация создает почти гипнотический эффект, прикасается невидимыми словами. Лишь спустя несколько минут она замечает других посетителей, не только ханары, но и азари, турианцы, даже люди замирают в специальных нишах или медленно движутся в такт. Не нужно уметь танцевать, чтобы следовать этому ритму. Чтобы следовать рукам Тейна. Ощущать, как дрожь музыки проходит сквозь тела их обоих, ловить на себе его запах — золотых специй — едва различимый, тонкой пылью мерцающий в воздухе. — Не знаю, как описать, что я испытываю, — любые слова кажутся неуместными, неуклюжими, и в то же время Шепард чувствует потребность хоть какой-то реакции. Дар Тейна сложно переоценить, но легко не понять вовсе. Не прогулка, не набор ярких слайдов, и даже не чувство, с помощью которого он мастерски выгравировал каждую минуту этого вечера в памяти, но способность воспринимать мир его глазами, во всех проявлениях. Сколь угодно можно бояться смерти. Сегодня он учит куда более важному — не отворачиваться от многообразия жизни. — В языке дреллов есть особое слово, «ту-фира» — быть потерянным в ком-то. Это то... что я испытываю рядом с тобой. Музыка становится глубже, а прекратившееся сияние вдруг оставляет их в коконе полутьмы. Темным пурпуром вспыхивает его чешуя, и Шепард делает то, что никогда себе не позволяла — целует Тейна сначала в щеку, губами ведет от скулы до шеи. Она знает, что будет: галлюциноген с его кожи не причинит вреда, если знать меру, но хотя бы на миг хочет раствориться в этом. В нем. Между вдохом и выдохом. — Си’ха… Его губы везде, стекают по ней, льются по телу, по шрамам, по шее. Сияющими касаниями, каплями по груди. Крупицами, блестками, драгоценностями льнут чешуйки к ее ладоням. Разбрызганы по телу, рассыпаны по стеклянному потолку… Давно ли уехали из «Глубины» или все еще там? Может, вернулись в квартиру Тейна, где простыни так похожи на ласковый берег, а желтый свет скользит по коже, отливая патиной? Не важно, где. Пока теплые ладони очерчивают ее тело, а он укрывает собой — пеленой золотого песка и пряностей — пока сливается с ней, не существует иного. Тейн не хотел остаться в ее памяти умирающим, медленно угасающим прямо на глазах, и отдал самое значимое: не просто воспоминания — целый мир сквозь призму его видения. Разноцветные осколки себя самого. Пусть зовет это эгоистичным, пусть даже это так, Шепард запомнит каждое прикосновение, каждую каплю золота, отраженную в его чешуе. Навсегда запомнит его таким.