Богиня войны

— Онэ-чан, а ты откуда эти печенья взяла? — беспечно полюбопытствовал Наваки, жуя сладость. — А, да Кэтсуо-кун мне передал, сказал, что бабушка какого-то пациента расщедрилась печеньями для ирьенинов. А что такое? — она повернула голову в его сторону, переставая нарезать овощи. Сенджу неопределенно повел плечами и ответил: — Ничего, просто интересно. А тебе его подарили пять дней назад, да? Шестнадцатого мая? — Ну да. — Ясно, — он откусил ещё раз, и, когда сестра отвернулась, злорадно ухмыльнулся. «Ну и трус этот Кэтсуо. Хотя то, что он подошел к моей онэ-чан, да ещё и отдал сладость лично уже можно назвать смелым поступком. Хотя нет, всё-таки трус. Отдать то отдал, а вот то, что это подарок на день любви так и не сказал». — Онэ-чан, я к баа-чан пойду, так что на тренировке меня не будет, — предупредил Наваки, вставая из-за стола. — Ты мне вчера говорил, что и вечером не сможешь заниматься. Что, целый день маяться дурью будешь? — мягко пожурила она его с улыбкой. — Ну онэ-чан, отдыхать тоже нужно! — надулся он. — И тебе тоже, кстати! Наваки уже не помнил, когда сестра проводила день без тренировок вне миссий. — Не могу, — беззаботно пожала плечами она, — привычка. — Ла-адно, — он махнул рукой, выходя из кухни. — Бывай! Из-за двери послышалось глухое прощание. Он вошел в кабинет Мито без стука. Та сидела, сгорбившись над документами и положив руку на подбородок. Всё её настроение можно было охарактеризовать только одним словом: скука. — Баа-чан, ты уже всё? — Ага, почти, — ответила она, но заметив хмурое личико внука отложила работу в сторону и добавила: — Но это может подождать. Он улыбнулся и уселся на диван рядом. — Онэ-чан получила подарок на день любви. Правда, сама она об этом не знает. Мито заинтересованно выгнула бровь. Он фыркнул. — Кэтсуо, или как его там, отбрехался историей про щедрую бабусю. Так что она считает, что печенья ей пришли от благодарности. Она мрачно хмыкнула и спросила: — Есть ещё подобные смельчаки? — Нет, — отрезал Наваки, но скривился от мелькнувших воспоминаний. — Пока что нет. Джирая на задании был, он просто не успел подарить, а потом поздно было. — Что, всё ещё недолюбливаешь его? — усмехнулась она. — Конечно да! — вспыхнул Сенджу. — Я не собираюсь делить онэ-чан с каким-то извращенцем! И сказал тебе об этом ещё лет пять назад. — Да, я помню. Ты тогда так расстроился, что Орочимару и Джираю не поставили против друг друга, что мне аж жалко тебя стало, — хохотнула Мито, прикрыв рот ладошкой. — Неважно, — буркнул Наваки, слегка покраснев и уткнувшись в подушку. — В любом случае он получил тогда по шапке. Хоть этот… как его… — Хатаке? — А, ага! Хоть Хатаке, хоть Орочимару, какая разница? Результат всё тот же. — И то верно. — Кстати, а что там насчёт остальных? — Их подарки я старейшинам отдала, — ответила Мито, и, поглядев на скептичное лицо внука, пожала плечами и добавила: — Ну не выкидывать же. А так и мне не сложно, и совету в радость. — Ла-адно, — закатил он глаза, а после улыбнулся. — Хорошо, что у онэ-чан не так много поклонников. Их всех отпугнуть можно, да и дело с концом. — Я так понимаю, к Джирае это не относится? — вновь хихикнула Мито, глядя на резкий спад настроения внука после своих слов. — Джирая живучий и бесстрашный, как таракан. Да и онэ-чан, кажется, к нему привязалась, — мрачно пробурчал он, словно не желая, чтобы кто-нибудь его услышал. — Привязалась или нет, но кавалера она себе не ищет. — К счастью, — добавил он, на что Мито фыркнула. — Так что пока я буду отгонять всех тех приставучих пацанов. Я ведь обещал защитить её. — От кавалеров? — чуть приподнятые уголки губ и смешинки в глазах выдавали её веселье. — Ото всех, кто будет ей мешаться. Ты же сама видела, как она реагирует на «кавалеров». — А если она захочет с кем-то встречаться, то что тогда? — Тогда… — он осекся и вскинул голову. На лице застыло ошеломление. — Я не думал об этом. Онэ-чан не выглядит так, будто ей это интересно. — Возможно и выглядит, — пожала плечами она. — Но в один момент ей может захотеться любви. Не смотри на меня так, словно впервые увидел, это вполне нормальное желание. Особенно для подростков вроде вас. Я то предложения о помолвке отклоняю только потому, что сама Цунаде против. Пока что против. Мито замолчала, давая ему время переварить мысль. Наваки не выдержал, и, встав с дивана и попрощавшись ушел бесцельно слоняться по округе. «Я ведь действительно не думал об этом. Онэ-чан… выдержит ли она, если её возлюбленный её предаст? Покинет? Она ведь так сильно привязывается…», — он начал погружаться в воспоминания с сестрой. Он помнит многое. Помнит, как она с ним играла и тренировалась. Помнит, как она обнимала его: нежно и бережно, но иногда до боли, когда он чувствовал, что вот-вот сломаются ребра, словно она желала срастись с ним. Помнит, как засыпал один, а просыпался рядом с ней. Помнит, как радовался такому поначалу, но потом начал замечать мешки под её глазами и напряженность на лице, словно ей снились кошмары. Именно тогда он понял, что что-то не так. И решил пойти к бабушке с вопросами. Та не хотела отвечать. Была видна жалость в её глазах. Но она ему рассказала. Наваки узнал, что его сестра застала смерть их родителей и дедушки. Хотя по словам Мито, осознать потерю близкого она смогла только при смерти Хаширамы, но всё равно. Он не помнил ни родителей, ни деда. И знал о них ровно столько, сколько слышал от других. Но записи и слухи — это одно, а вот рассказы близких — совсем другое. Только вот Цунаде с Мито почти никогда не говорили о них. Бабушка переводила тему, а сестра говорила прямо: «Потом расскажу». Оживленные улицы Конохи пестрили яркими красками и гомоном, но он не обращал на это внимания. Кто-то махнул ему рукой, молча здороваясь. «Бывший одноклассник», — машинально отметил разум, и он махнул ему в ответ. Его размышления не прервались. Это долгожданное «потом» всё ещё не наступило. А вопросы продолжали копиться. Но Наваки очень редко позволял себе задавать их. Он чувствовал, что это больная для них тема. Шум от разговоров сменился на чьи-то выкрики и лязг метала. Он этого не заметил. Он не мог понять, как тяжело приходится Цунаде, но мог понять масштаб горя, который, должно быть, и сделал из его сестру ту, кем она является. Создал такую сильную связь. Хотя может ли Наваки называть это так? Как бы страшно ему ни было от таких слов, но она скорее… болезненная. Сильная до боли. Он это понял несколько месяцев назад. Хотя воспоминания об этом такие свежие и чёткие, что ему казалось, будто бы это было вчера. Он скривился и пнул первый попавшийся камень. Тот покатился к одуванчику. Порыв ветра, разрезающий приятную тишину, зашевелил лепестки цветка, словно растение пыталось отогнать непрошенный подарок. В памяти детально вырисовывается образ его первой серьезной раны. Не такой, что была бы смертельной, но в больнице всё равно пришлось пролежать целый месяц. И тогда, — видят Ками, он не хотел это запоминать, — он видел сестру. Посеревший взгляд, что лучился беспокойством за него; впалые щеки, словно она голодала; и такой усталый, безжизненный голос, в котором теплилось горе и сожаление, словно она винила себя в его плачевном состоянии. И ему самому стало невыносимо горько. Поэтому он и боится. Ведь романтическая любовь куда сильнее всех остальных. Хотя он не был влюблен, и наверняка сказать не может, но всё же. Сможет ли бы он ей как-то помочь, если парень или даже жених его сестры, например, погибнет? Вряд ли. И как сильно тогда она бы горевала? Он не хочет знать ответа. Поэтому Наваки надеется, что, хотя бы пока что, но парня у Цунаде не будет. А вот, кстати, и она сама: сидит, расслабленно откинувшись на спинку лавочки. Стоп. В голове что-то щелкнуло, и Наваки дернулся, возвращаясь в реальность. Мозаика из кратких фрагментов сложилась воедино: он дошел до их собственного сада, пускай и с другой стороны. — Онэ-чан! — окликнул он её. Сенджу повернулась и махнула ему рукой в знак приветствия, а потом постучала по белоснежной скамейке в приглашении. — Что-то случилось? Ты нечасто сюда ходишь, — спросила она, когда он приблизился. — А, да я это, случайно зашел, — отмахнулся он, присев рядом. — Потом тебя увидел и думаю «дай зайду, раз всё равно пришел!». — Вот как, — хмыкнула Цунаде и замолкла. Наваки тоже не спешил говорить, вместо этого рассматривая цветы в саду: камелии как всегда радовали глаз своею яркостью, будь то малиновый или красный; гвоздика, которая здесь почему-то только пурпурная, тоже не отставала от предшественницы; и берёзы, раскинувшие свои ветви то тут, то там. Если не вглядываться, то казалось, что деревья расположены случайно. Но несмотря на хаотичность, в этом была какая-то логика. Жаль, что Наваки так не разгадал её. Он повертел головой, вновь вспоминая названия цветов. Незабудки и васильки находились за спиной и были едва видны, а у левого бока находились цветы, название которых он не помнил. Довольно скудно, если сравнивать с другими садами. Но он не против. Было в этом что-то… успокаивающее. А, возможно, он просто привык. — Онэ-чан. — М? — подала она голос, приоткрыв один глаз. — А правда, что это был сад дедушки? — Ага. — И что ничего не изменилось с тех пор, как он был посажен? — Ага. — А почему? Цунаде вздохнула, и, подперев руками голову, промолчала. — Я не знаю точно, но создали этот сад на свадьбу Мито и Хаширамы, - ответила она после недолгой паузы. — Бабушки и дедушки? — воскликнул Наваки, брови изогнулись домиком. — Не перебивай! — огрызнулась она. — Так вот, и в честь свадьбы решили сделать сад. Мито любила язык цветов, поэтому и посадили их, исходя из значений. Я не очень помню этот язык. Знаю только, что василёк значит изящество. — А мне Аки-чан рассказывала, что незабудка значит истинную любовь. — Аки, это… — она запнулась, — это девочка из твоей команды? — Ага. — Ясно. Ну, возможно, она права. А вот с остальными значениями нужно порыться в книгах. — Что, я настолько плохой учитель? — поинтересовалась Мито издалека, стоя у внутренних ворот в сад. — Не в этом дело, — неоднозначно пожала плечами Цунаде. — Просто мне это неинтересно. — А что тебе тогда интересно? — Ты знаешь ответ, — коротко бросила она. — Не связанное с шиноби. Цунаде пожала плечами и отвернулась. — Баа-чан, а это правда, что сад совсем-совсем не изменился? — Ну почему же? — удивилась Мито. Она подсела к ним и ответила: — Конечно он менялся. Вот, например, через два года после свадьбы мы посадили незабудки, а потом — розмарин. — Розмарин? — повторил Наваки, почесав макушку. — Это вот эти? — указал он на цветы слева от себя. — Верно. — И что они значат? Печальная улыбка тронула её губы, и она коротко ответила: — Воспоминания. — О, — ахнула Цунаде, словно что-то вспомнила. — Что-то случилось? — не понял он. — Ничего, я просто… Просто вспомнила смысл гвоздики. — У них разные значения, — пожала плечами Мито. — И они зависят от цвета. Про какие конкретно ты вспомнила, маго? — Про наши. Пурпурная гвоздика означает своенравие, верно? Это… это подходит ему. — Кому? — Дедушке вашему, — ответила ему Мито. — Значит, эти цветы значат что-то про наши характеры? — Верно. Скоро вы с Наваки тоже посадите свои цветы. Главное, чтобы они были связаны с вами. Цунаде фыркнула, и, посмотрев в небо, сказала: — Тогда я посажу мак. Обычный. — И что он означает? — наклонил голову он. — Вечный сон, — ответила Мито, недоуменно хлопнув глазами. — Вечный сон? — Да, и ещё что-то вроде забвения, если я правильно помню, — дополнила она. — Но почему мак? Цунаде пожала плечами, встав с лавочки, и слегка улыбнулась: — Он красивый. Махнув рукой, она направилась в дом, так и не обернувшись.