Только шёпотом

      Саундтрек Secession Studios, Greg Dombrowski — Veil of Shadows

Маль 23.11.2004              Теперь страшно, никогда не было так страшно. По телефону сказали, что приедут и помогут, но я знаю, что уже не помочь. Знаю, что, если человек умирает, его уже не смогут спасти.              Их больше нет? Я остался один? Буду один теперь.              Как я буду один?              Кто-то шепчет. Страшно, очень страшно. Вдруг он очнулся? Родителей уже не спасти, надо бежать, самому спасаться…              Не разобрать, что говорит.              Вжимаюсь спиной крепче, колени подгибаю. Придется посмотреть. Снова увидеть их. Я должен проверить, ведь если он еще жив…              Не может быть. Когда я звонил, он уже не двигался. Даже глаз открыт был. Я знаю, что так бывает, только если умирают.              Я… убил его?              Сказали, что помогут, но они увидят, что я сделал. Они посадят меня в тюрьму?              Вытираю слезы. Папин телефон измазан весь, не убираю, сжимаю в руке — вдруг позвонят, вдруг не найдут.              Это я виноват. Я прятался, а должен был остаться с ними. Я бы спас их.              Снова рыдаю. Я не маленький уже, я не должен плакать. Но больно очень, горько, гадко… страшно.              Я не должен прятаться. Я должен посмотреть, кто шепчет. Вдруг это… все-таки…              Я не маленький уже. Подползаю к краю дивана… выглядываю.              Не могу успокоиться. Наверное, пять часов уже плачу. Может, лучше уйти? У меня рюкзак есть. Сяду на автобус, уеду в другой город, далеко, чтобы не искали там. Меня пустят в отель? Если спросят, скажу, что не помню ничего.              Все еще всхлипываю, плечи дергает. Звуки сирены? Надо выглянуть в окно, но не могу проснуться.              ***              Одна чернота вокруг. Зубы стучат, как от холода. Не вижу ничего. Обхватываю себя руками — наверное, замерз, раз зубы стучат.              Шепот стал яснее, могу даже разобрать. Одно и то же повторяет. Это он мне говорит? Звук совсем рядом, надо найти. Почему не вижу ничего? Ослеп? Может, сплю?              Надо найти его. Переступаю — стою на твердом, кажется. Вытягиваю руки вперед, делаю шаг. Никуда не провалился. Еще один шаг.              Ускоряюсь немного. Так долго иду. Звук становится ближе, но я до сих пор не нашел того, кто говорит.              Так долго иду. Я совсем один остался. Что, если не сплю? Что, если ослеп и вышел на улицу — кто меня остановит? Что, если провалюсь в яму и ноги переломаю?              Останавливаюсь, нагибаюсь, ощупываю поверхность под ногами. Неровная, на камень похожа, но камень должен быть холодным, а я холода не чувствую. До́ма — трава кругом или асфальт. Снова слезы льются. Страшно, очень страшно, но нельзя больше прятаться. Я найду того, кто шепчет.              — Уходи. Уходи. Уходи.              Сейчас совсем четко слышно было. Это не взрослый говорит.              Спотыкаюсь, выставляю руки, чтобы нос не расшибить, но упираюсь ближе, чем ждал. Проверяю на ощупь: это ступеньки. Мне туда.              ***              — Ты кто такой? — слышу сразу после того, как толкаю дверь.              — Это ты шептал?              — Ты выглядишь как я, — говорит он вместо ответа. Голос на мой похож. Вглядываюсь изо всех сил. Что-то прорисовывается.              — Ты видишь меня?              — Конечно, вижу. Ты слепой, что ли? — он говорит приветливо, рукой машет — теперь точно вижу силуэт. — Странный сон, — добавляет он. Я соглашаюсь: по-настоящему так не бывает.              Стало светлее. Мальчика почти не вижу, но он и вправду похож на меня. Только вот…              — Как зовут тебя? — спрашиваю.              — Бонт. А тебя?              Собираюсь сказать, что и меня, но отчего-то имя вызывает отвращение. Бонт спрятался, а я нет. Бонт бы уже умер, а я жив.              — Никак не зовут, — отвечаю, сам толком не поняв ничего.              — Так не бывает. У всех есть имя. Ты не только слепой, еще и без памяти?              Оглядываюсь — стало чуть светлее, хотя окон не видно. Различаю очертания предметов: кровать, зеркало… и чернота по углам.              — Надо же мне тебя как-то называть, — не унимается Бонт. Он слишком радостный, он не был там, он не знает.              — Ну, придумай что-нибудь, — отмахиваюсь я и прислушиваюсь.              «Уходи. Уходи. Уходи». Шепот снова стал далеким, но не смолк.              — Не знаешь, кто шепчет?              — Я ничего не слышу, — отвечает он равнодушно и добавляет с бо́льшим интересом: — Странно, что ты выглядишь, как я. Сложно имя придумать. Будешь просто мальчик, все равно ты мне снишься.              — Никакой я тебе не мальчик, — повышаю я голос. — Думаешь, если я тебя не вижу, нос не смогу сломать? Узнаешь, что настоящий.              — Ты злой.              — Иди ты.              Разворачиваюсь обратно к двери, но понимаю, что уходить не хочется. Шепот почти стих, да и… не так страшно с ним.              — Не хочешь быть мальчиком, будешь просто Маль. Или сам придумывай, — говорит он, ничуть не обидевшись на мои угрозы.              — Знаешь, что с твоими родителями? — спрашиваю я резко. Это он спрятался, он пообещал отцу не выходить. Это он сдержал обещание.              — А что с ними? Все в порядке, просто я сплю.              — Они умерли.              Он замолкает, а я хмыкаю довольно. Кажется, поступил правильно. Мне нравится это чувство.              — Хватит нести чушь! — выкрикивает он, и в голосе наконец появляются эмоции: злоба, страх или обида. Всяко лучше безразличия.              Становится еще светлее, и у меня получается разглядеть его. Фыркаю от неожиданности.              — Ты чего такой… — смех не дает закончить. Стыдно от веселья. Внутри больно все еще, в горле будто застряло что-то, а я смеюсь, не могу остановиться.              — Что смешного? — повторяет Бонт в третий раз. — Не шути так больше!              — Ты чего такой белобрысый? — наконец выдавливаю я.              — Не белобрысый я, — обиженно нахмурившись, отвечает он. Цвет глаз не видно в полутьме, но и они другие. Лицо мое, но выглядит странным. — У меня черные волосы, а ты сумасшедший.              Снова смотрю на зеркало: хочется доказать ему, но отвлекаюсь. Что-то не так с тенями в углу. Они не должны быть такими черными. Они не должны двигаться, словно живые. Страх готов охватить вновь. Смотрю на Бонта: стоит, такой же невозмутимый.              Больше не смешно. Хочу спросить его, видит ли он тени в углу.              — Ты чего? — спрашивает он по-доброму, сразу забыв об обиде. — То злишься, то пугаешь меня, то смеешься, а сейчас стоишь, будто монстра увидел.              Невозмутимый, беззаботный. Он тоже считает себя реальным, но кто-то из нас проснется.              Он…              Заставляю себя отвернуться от зеркала и окружающих его теней, смотрю на Бонта.              Он не справится.              — Там полиция, наверное, — говорю я.              — Что за полиция? Я сказал не шутить больше!              — Это правда, Бонт. Они умерли.              Он не справится. Проснуться должен я. Только не знаю как.              *** 11.01.2005              Врач сказал, что завтра выпишут. Значит, получилось. Хоть этот олух и не запоминает ничего. Может, и хорошо, что не запоминает: проболтался бы про меня. Но они бы и по провалам в памяти все поняли. Значит, хватило ума молчать, притворяться, не попадаться.              А я тоже постарался. Санитар много себе позволяет, а я терпел, не высовывался, даже не смотрел на него. Первые дни не мог уснуть, лица родителей перед глазами стояли, а реветь нельзя было — побьют. Не санитар, так сосед по палате. А потом скажут, что буйный. А мне нельзя: надо, чтобы выписали. Начал вместо родителей перед сном лицо санитара представлять, таким же, как… его лицо было. Чтобы смотрел в пустоту одним глазом, а с другой стороны — кровавая кашица. Представлял и засыпал. Мама бы испугалась, папа бы озаботился и в психушку потащил, а больше не перед кем стыдиться. Главное — Бонту не рассказывать, он точно напугается и сделает что-нибудь глупое.              — Привет, — говорю ему, когда дверь открывается. Не даю заметить, как выдыхаю облегченно. Каждый раз думаю, что не вернется, но он возвращается. С ним не так страшно. С ним я не один.              — Ты кто такой?              — Мы — Веном. Как день прошел?              — Ты кто такой?              Упрямый как баран. Даже не улыбнулся, смешно же.              — Да снюсь я тебе. Синяк откуда?              Знаю ответ, догадываюсь, а надо сдержаться. Лучше бы не выходить сейчас: он еще ничего не рассказал, а я уже вскочил на ноги и кулаки сжал. Но остаться нельзя, не получается.              Двери на ночь закрывают, но сосед по палате все детство на улице жил. Его зовут Финн. Научил меня двумя скрепками, а этого добра мы много нашли в кабинете врача.              Надо бы остановиться, но синяк на щеке, который у Бонта видел, теперь напоминает о себе, жжется, под глаз расползся. Ударил бы меня — было бы лучше, сдержался бы. Его нельзя, не сойдет с рук. Никто не услышит, этот санитар по ночам из сестринской уходит и в палате спит. Уже до коридора храп доносится.              Придушил бы подушкой, но тогда он не увидит меня, не поймет, за что. Да и сильнее наверняка. Надо, чтобы не разбудил никого.              — Ты что творишь? С ума сошел? — шипит кто-то за спиной, и я резко оборачиваюсь — сосед по палате. Не заметил шагов, надо осторожнее быть. Глупо попался.              — Сдашь?              — Тебя выписывают завтра. Вдруг передумают, если порядок нарушишь? Что у тебя там?              Крепче сжимаю пластиковую рукоятку, завожу руку за спину, не показываю.              — Он заслужил, — отвечаю. — Уходи.              Финн глаза округляет — все понял, но не испугался. Он старше немного. Рассказывал, что убил кого-то, значит, и меня должен понять. Снова шипит:              — Чего заслужил? Жизни твоей?              Звук за дверью — поздно, разбудили.              — Беги отсюда, возвращайся в палату, — шепчет сосед, протягивает руку: — Отдай сюда, я не скажу про тебя.              Мотаю головой, говорю, чтобы проваливал.              — Тебя выпишут завтра, домой поедешь, а я в колонию отсюда, мне терять нечего.              Побежал. Он прав, а я дурак. Спасибо не сказал, а его изолировали, наказали.              Один в палате остался, можно пореветь в подушку, как девчонка. Никто не услышит. Финн сказал, домой поеду, а дома нет больше. Там теперь мой дом, где с ним вижусь. Где кровать, зеркало и тени в углах.              Бонт говорил, что бабушке звонил, а она плакала, но ничего не обещала. Он это не понял, а я вывод сделал: она не заберет. В детский дом отправят. Финн сказал, что там сносно. Только за себя надо уметь постоять, а я умею. За себя постою и за Бонта. Выживем.              *** 03.04.2005              В первый раз ударяю кулаком — сильно получается, он падает. Он не готов был, думал, что испугаюсь: я ростом ниже. Он думал, что я Бонт. А я ждать не собираюсь, пока в себя придет, запрыгиваю на него, к полу прижимаю и еще раз бью. Останавливаться не хочется, мне нравится видеть, как бледное лицо краснеет, нравится наблюдать, как уродливее становится. Глаза выпучил и не знает, как меня скинуть. Я вешу меньше, но он сообразить не успевает. На его лице кровь. Может, моя: костяшки жжет. Хочется еще ударить, еще разок. Хочется, чтобы остался таким изуродованным навсегда. Чтобы не зарастало больше. Хочется, чтобы не встал никогда. Он заслужил.              Вечером засыпаю легче, чем обычно. Даже родителей другими представляю, живыми, отпуск вспоминаю.              ***              — Ты кто такой? — спрашивает, как только я открываю дверь.              — Я — демон, овладел твоим телом, чтобы поедать невинные души.              Глаза расширил. Наивный, поверить готов.              — Маль меня зовут. Мы с тобой в одном теле живем.              Он заговаривает почти сразу:              — Я знаю, что это ты все делаешь. — Удивляюсь — так быстро впервые поверил. Он закрывает лицо руками и тараторит: — Я ничего не понимал. Они обвиняли меня в том, что я Джейка Брукса избил. Он чуть не умер… Это был ты?              Поднимает на меня взгляд — обижен, злится опять. Сейчас начнет кричать и обвинять.              — Меня накажут из-за тебя! В колонию отправят!              Подбегаю к нему вплотную, хочу схватить — рука не поднимается. Он отступает, но смотрит враждебно.              — Я убью любого, кто тронет тебя, понял?! — выкрикиваю. — Напряги мозги в следующий раз, когда выйдешь, и не забывай меня! Тогда не отправят никуда.              Они бы не узнали ничего, если бы он не вышел. Брукс бы не посмел жаловаться — за такое его всей группой побьют. Тогда уж точно до полусмерти.              Я бы попросил его не выходить, пока наказание не кончится, но мы не умеем это контролировать.              *** 15.10.2011              — Ты кто такой? — спрашивает он.              — Зови меня мистер Хайд, — отвечаю первое, что приходит в голову. — Ты как? Передумал себя убивать?              Взгляд отводит — стыдится раньше, чем удивляется. Знаю, что передумал: говорили вчера. Контрольная проверка.              Он задает мало вопросов, да и мне сказать нечего. Уже перед зеркалом вспоминаю, усмехаюсь. Бесполезно, но вдруг запомнит.              — Эмма Картер нравится тебе? — спрашиваю. Закатываю глаза от того, что краснеет и слов не находит. Надеюсь, она из тех, кто найдет это забавным. В этой сучьей школе она, похоже, единственная без раздутого самомнения. Даже добрая.              — Почему ты спрашиваешь? — Бонт наконец разбирается со своим словарным запасом.              — Глаз с тебя не сводит, — отвечаю небрежно. — Красивая, позови куда-нибудь, она не откажет.              — Вот и позови. — Снова злится. Наверное, сам не знает почему.              — Я-то тут при чем, — пожимая плечами, говорю я и выхожу.              Извращенец сегодня в хорошем настроении. Пока я разминаюсь, делится новым планом, который уничтожит Шепфорда. Привел какого-то урода. Я говорю, что план — говно, а он смеется. Переспрашивает снисходительно, но подается вперед. Думает, что не вижу.              Удушающий — урод брыкается, обмякает.              Ему нравится наблюдать. Не любит, когда чисто, как и любой извращенец, но оружия не дает. Понимает больше, чем хотелось бы. Не доверяет.              Не доверяет, но уверен во мне. Он до сих пор знает слишком много, а я до сих пор не научился сопротивляться. Он знает, как позвать меня, но важнее то, что он знает, как позвать Бонта. Я читал про посттравматические расстройства. Говорят, надо медитировать, но это херня.              Извращенец недоволен, но кивает.              Я мог бы отказаться, но не хочу.              Пока я уязвим… пока Бонт уязвим перед ним, все бессмысленно. Малум не доверится и не ошибется. Он видит ненависть в моих глазах, и она ему нравится. Он изучил каждый мой изъян, предугадывает каждый шаг. Он знает о моих… о моей слабости.              Я не боюсь боли — почти не чувствую ее. Я не боюсь потерять близких — у меня их нет.              Но он знает, как позвать Бонта.              *** 26.10.2024 За несколько дней до начала войны              Нейт стоял молча у двери достаточно долго, чтобы пришлось поднять на него взгляд.              — Командир, может, присоединишься? Завтра в Нортхейвен выезжаем, подготовку закончили, решили… отдохнуть немного, разгрузиться.              — Это лишнее, — ответил я, снова погрузившись в документ.              — Маль, я говорил с Джейн. Она понимает. Ты поступил справедливо с Питером.              Не сдержав усмешки, я ответил:              — Разумеется.              За спиной Нейта появилась Джейн. Толкнула его в бок, заставив подвинуться.              — Командир, можно?              — Ты уже вошла.              — То, что я наговорила вчера… Я не должна была. Больше не повторится.              Если бы она наговорила лишнего, она бы об этом знала. Я кивнул, воздержавшись от неуместной иронии.              — Мы ждем тебя, Маль, хотя бы на час. Ребята не в себе после вчерашнего, а завтра уезжать… волнуются.              — Мы все здесь благодаря тебе, — добавил Нейт. — Доказывали свою верность не раз. Знаю, Питер тоже доказывал, но…              — Ты нужен нам, Маль, — перебила его Джейн. — Для поддержания духа отряда. Всего на час.              ***              Нас по-прежнему немного. Спецотряд, приближенные — как угодно. Те, кто знает меня лично. Двадцать… девятнадцать хакеров, бывший член партии, действующий член партии, несколько экспертов разного профиля. Через четыре дня начнется война, и круг приближенных вынужденно расширится. Но тем, кто собрался здесь, можно доверять: я планомерно убеждался в их верности и непоколебимости. Захват Нортхейвена тщательно спланирован и пройдет быстро, но членам отряда предстоит еще одно испытание. Тогда я буду уверен в каждом, кто зайдет со мной в столицу плечом к плечу.              Меня встретили короткими аплодисментами. От алкоголя я отказался: моему организму и без того предстояло многое пережить в ближайшие дни.              — И что вы ждете от меня, вдохновляющей речи?              — Расслабься, командир, — ответил Нейт, усаживаясь за стол. — Просто побудь с нами. Но если вдохновляющая речь заготовлена — не держи в себе.              Отряд мечтателей говорил о будущем. Воображали жизнь после войны. Те, кому были обещаны должности, вроде Фенцио и Торендо, помалкивали больше остальных, но не могли скрыть превосходства во взглядах. Планы тех, кто на должности не претендовал, не были такими амбициозными. Нейт собирался найти офисную работу, завести собаку и поселиться в пригороде. Джейн мечтала создать настоящую семью: действующие законы запрещали ей заводить детей. Рик планировал остаться в полиции, желал участвовать в реформах, увидеть своими глазами, как они действительно начнут следить за порядком и перестанут быть врагами в сознании людей.              Мечты. Безосновательные, размытые и с большой вероятностью теряющие ценность при осуществлении. Я не возражал, но не участвовал. Мечты — топливо любой идеи. Целеполагание свойственно не всем, но без картины будущего бездейственен каждый.              Идеи свободы и равноправия удобны шириной круга воздействия — люди по своей природе склонны стремиться к справедливости. Сложнее, когда чистота идеи и средств неочевидна, когда проложенная к свободе лестница становится клеткой, а во имя справедливости проливается кровь невиновных.              Проблема решается не сложнее, чем обычная задача в рамках работы с общественным мнением, но есть круг тех, кто видит больше остальных. Я вынужден во многом на них полагаться — человеческие ресурсы ограничены, в моем случае особенно, а контролировать всех невозможно. Основной фактор их надежности — некоторые общие черты характера. Прямолинейные, фанатичные, целеустремленные, высоко мотивированные, восприимчивые, во многом узко мыслящие, в разной мере склонные к жестокости. Второй фактор — владение значимыми навыками. Третий — уверенность каждого, что предательство он не переживет. Четвертый — отсутствие страха, связанного с предыдущим. Пятый — способность убивать, тоже своего рода навык за редким исключением.              Я собирал отряд много лет. Подбирал, притирал, выверял, отсеивал, обучал. Никогда нельзя терять бдительность, и Питер тому доказательство, но я начинал войну с относительной убежденностью, что ни один из них не подведет. Последнее испытание — взятие части в Нортхейвене — должно было укрепить уверенность до уровня, достаточного для вступления в бой.              — А ты чем будешь заниматься, когда все кончится? — спросил меня Рик.              Я не собирался отвечать, но Нейт сделал это за меня. Вопрос показался ему глупым: от главнокомандующего повстанцами ожидали управления новым государством. Нейт сказал, что ради этого он здесь и никого другого на этой роли не видит. Возражать я тоже не собирался.              Джейн сидела рядом. Питер был ее другом, привел ее в Шепот. Она нервничала, хотела заговорить, но сдерживалась обещанием. Я замечал это скорее по привычке: наблюдение за реакциями членов отряда значительно упрощало управление. Она решилась заговорить, когда общая тема разговора сместила с меня внимание участников.              — Видела тебя с девушкой.              — Не представляю, каким образом это тебя касается, — ответил я, не показывая напряжения. Задать уточняющие вопросы я не мог.              — Я помню о правиле, не приближалась и не наблюдала, просто… не видела тебя таким. Ни разу.              Каким он был с женщинами, я не имел представления, но знал, что он ни с кем не сближался. Совместных фотографий в телефоне тоже раньше не замечал. В груди неприятно кольнуло, но это не имело значения.              — В следующий раз в твоих же интересах отвести взгляд раньше, сержант Харпер.              — Ты тщательно это скрываешь, но ты тоже человек, Маль. Я только хотела сказать, что рада за тебя.              Я тоже должен быть рад. Я всегда хотел, чтобы он жил… нормально.              В тот вечер я уснул в последний раз перед началом войны.              ***              — Ты кто такой?              — Меня зовут Маль.              Я знаю, какие слова подобрать, чтобы он поверил быстро и без избыточных эмоций. В этот раз я хочу задержаться, чтобы задать один вопрос.              — Тебя видели с девушкой. Вики Уокер. Вы близки с ней?              Не жду, что он ответит: я всегда лишь незнакомец из его сна. Но мне не нужен ответ, чтобы понять. Чтобы пресечь мысли о ней, стереть из памяти изгибы обнаженного тела, перестать искать параллели в рисунках.              Но я должен убедиться в ее безопасности.              — Она дочь министра Уокер, ты знаешь? — он не отвечает, но вижу, что знает.              Через четыре дня начнется война, и члены партии догадываются об этом. В ближайшие дни они отправят своих детей из страны. Виктория Уокер, без сомнений, будет среди них.              Никто, кроме членов отряда, не видел моего лица. Если постараться, можно остаться в тени. И когда война закончится, я верну ему жизнь. Целиком. Буду писать за него глупые книги, тренироваться и есть мясо по ночам. Избавлю его ночи от недосыпа, побоев, допросов и подпольных организаций.              Он все равно не запомнит, но я говорю:              — Куда бы она ни поехала, я найду ее, когда все закончится. Ты не потеряешь ее. Обещаю.              ***

Саундтрек Lana Del Rey — Pretty When You Cry

Вики Настоящее время              Он вышагивал так уверенно, будто и вправду знал, куда идти.              — Тебе дорогу показать?              — Поправь, если ошибаюсь, — ответил Бонт, не оборачиваясь и не сбавляя шаг. — Мне нужен второй этаж. Две двери из красного дерева. За одной из них — кабинет, его и твой, за другой — спальня.              — Откуда ты это знаешь?              — Вспомнил.              Он безошибочно определил дверь в кабинет. Задержался у порога только затем, чтобы найти глазами компьютер.              — Разблокируешь? — спросил он, впервые удостоив меня взглядом.              Я решительно помотала головой: содействовать не обещала. Бонт все равно подошел к ноутбуку и склонился над ним, прикрыв глаза. Я прошла следом и уселась прямо на стол рядом с монитором.              — Попробуй день своего рождения. А когда он у тебя, кстати?              — Какое сегодня число?              — Двадцатое.              — Вчера был.              Замолчала. Он продолжал хмуриться, глядя на клавиатуру, а я уставилась на свои ладони, немного нервно поглаживая одну другой. Приглашение Маля в комнату в подвале, решение позволить мне увидеть Бонта, мой побег с боевой группой — события вчерашнего дня внезапно предстали под другим углом, в очередной раз все усложнив.              — С прошедшим, — сказала я.              Мягко проклацали клавиши ноутбука.              — Не представляю, что ты ожидаешь там найти.              — Документы, расчеты, заметки, историю переписок, — задумчиво ответил Бонт. — Даже если он чертов гений, вряд ли держит все в голове.              — Он за этот компьютер даже меня пускает.              — Уверен, что личные файлы скрыл надежно. — Бонт поднял на меня взгляд, в котором не читалось эмоций. — И доверяет тебе.              Недоверчиво хмыкнув, я подалась вперед и заглянула в монитор. Судорожно вздохнула, не ожидав увидеть там стоп-кадр с веснушчатым лицом на половину экрана — часть неудавшегося видеоролика. Вспомнила о новых материалах в телефоне, которые ждали от меня мужества и перерыва в любовных похождениях, чтобы воплотиться во что-то сто́ящее.              Бонт свернул приложение с роликом, не прокомментировав его, и запустил консоль. Стало тревожно. Он вспоминал слишком быстро, действовал уверенно, почти не задавал вопросов и толком не обозначил цель своего вмешательства. Его собранность и отрешенность ломали восприятие. Казалось, дай повод — и рванет.              — Зачем тебе это, Бонт?              Я едва успела уловить изменения, когда он закрыл глаза. Обострилась линия челюсти. Проступили желваки. Пальцы на клавиатуре дернулись и сжались в кулаки. Ожидала, но не была готова. Он резко подскочил со стула, приблизившись ко мне, уперся в стол по обе стороны от меня и процедил чуть ли не с ненавистью:              — Откуда ты знаешь, Вики, что он не планирует подорвать столицу к чертовой матери?              — Я…              — Как ты можешь быть уверена, — перебил меня он, повысив голос, — что после вашей долгожданной победы не останется пепелище, на котором будет уже нечего строить?              — Да потому что в этом нет никакого смысла! — выкрикнула я в ответ.              Он рассмеялся так, что мне захотелось заплакать. Приблизил ко мне лицо и проговорил медленно, сбавив тон:              — Скажи мне, Вики. На что он способен ради победы? Подставить под удар взвод? Роту? Город?              Я замешкалась лишь на секунду, но он знал меня достаточно, чтобы уловить слишком очевидное намерение.              — Ответь мне, Вики. — Он прищурился, скривился почти в отвращении. — Будь со мной хотя бы честна так же, как с ним.              Он выреза́л слова где-то прямо на сердце, нестерпимо желал поделиться болью, и я была готова принять удар, если бы это хоть немного уменьшило ее. Но не знала как. Вложила всю выдержку, что имела в распоряжении, чтобы не кричать, ответила почти спокойно:              — Снова поговорим о жертвах и цене перемен? Ничего не поменялось, Бонт. Если у тебя на примете есть еще один революционер, который проведет переворот более гуманно, я рассмотрю твое предложение. Я выбрала сторону. Пути назад нет.              Он почему-то снова посмеялся и ответил коротко:              — Назад и не надо.              Повисло молчание. Мы смотрели друг на друга, и мне так хотелось вернуть своего Бонта: спокойного, внимательного, устойчивого к моим эмоциям. Но я не знала как.              Я потянулась к нему ладонью. Казалось, он прикроет глаза, немного подастся щекой навстречу прикосновению, и все станет как прежде: он снова будет слушать, снова поймет меня, снова будет готов довериться.              Он грубо перехватил мою руку и вернул ее на место, тут же разорвав касание. Отошел на шаг назад и повторил настойчивее:              — Ответь мне, Вики. Я задал вопрос, и он не касается военных тайн. На него ответить просто.              — Бонт, я…              — Ответь. Я не буду пытаться остановить войну. Это глупо и несвоевременно.              — А что ты сделаешь? Думаешь, что сможешь повлиять на него?              — Я знаю это. Заставить не смогу, но он послушает.              Он ждал нетерпеливо. Смотрел так, будто я краду его время, хотя знал все, что я могла сказать. Но он ждал не информации. За болезненным напряжением я разглядела надежду услышать от меня правду. Может, все, чего он хотел, — понять, что не потерял меня.              — Я не знаю, на что он способен ради победы, — решилась я, — но видела, как он пытал пленного.              — Продолжай, Вики, — прошептал он.              — Он… Вместе с другими ополченцами они расстреляли всех, кто сопротивлялся захвату воинской части в Нортхейвене. Прямо на месте, без суда и видимой причины.              — Это не все.              — Он обстреливал столицу. — В мой голос вернулась твердость. — Использовал артиллерию, хотя знал, что мирных жителей не выпускали из города.              Бонт сделал шаг обратно ко мне и накрыл мои руки своими. Наверное, честные слова что-то изменили во мне, но вместе с тем разрушилась хрупкая баррикада, которую он пытался выставить.              — Это ничего не изменит, Бонт. Я готова повторять это каждый раз. Я верю ему.              Он сжал мои руки чуть крепче. Что бы он ни испытывал: злость, отчаяние, ревность — они отступили на короткий миг, оставив место только прямоте взгляда, откровенности слов и надежде, что я не оставлю его.              — Я не прошу рисковать и тем более предавать, — произнес он, и мягкость тона расплавила еще один кусочек свинца в сердце. — Только ответь — не мне, самой себе. Как ты думаешь, если ни моральные ценности, ни мировые законы гуманности не остановили его в начале войны… На что он пойдет, когда победа будет близка? Я не разбираюсь в военном деле, но если он, к примеру, планирует осадить столицу? Будет ли он готов отрезать провизию, лишить население воды и электричества, чтобы ослабить армию государства? Будет ли это единственным выходом, сможет ли он победить без этого? Уверен, что всегда есть выбор.              — Ты не разбираешься в военном деле, — повторила я за ним.              — Не разбираюсь. Зато он разбирается. Мне нужно только узнать, что он планирует.              Завибрировал телефон. Бонт обернулся на приглушенный звук. Быстрым шагом подошел к шкафу, распахнул его, присел рядом с сейфом и, не мешкая, ввел код. Ответил на звонок и распорядился голосом Маля, чтобы его не ждали сегодня на совещаниях. Автоматизм, с которым он провернул это, пугал до чертиков.              Вернувшееся ощущение, что я его совсем не знаю, пугало еще больше.              Бонт повертел телефон в руках, так и не разблокировав его, и вернулся к компьютеру. Я пыталась следовать обещанию и не вмешиваться в процесс легендарного взлома, но не смогла удержать плавающую на поверхности подсказку:              — Возможно, это не показалось тебе очевидным… — он даже не поднял на меня взгляд, но я все равно договорила: — Но если тебе нужны планы Маля, не проще ли… вспомнить их?              — Думаешь, не пробовал?              — Думаю, что ты сегодня просто душка, — ответила я и, спрыгнув со стола, направилась к выходу из кабинета. — Я принесу тебе завтрак.              ***              Пока я играла в адъютанта и отдавала распоряжения солдатам, Бонт занял стопкой бумаг мой импровизированный наблюдательный пункт на столе.              — Это что? — со всей невинностью спросила я, заглядывая в документы через его плечо.              — Пока не знаю. В сейфе нашел.              Заметив, как он напрягается от моей близости, я отстранилась. В кабинете был только один стул, так что я обошла стол и забралась на подоконник. Прислонилась затылком к холодному стеклу, поморщилась от сквозняка, но упрямо устроилась поудобнее, распахнула окно еще сильнее и нащупала в кармане пачку сигарет.              Бонт редко возмущался. Да, пожалуй, никогда. Но я знала, что он ненавидел эту привычку, раздражался от запаха табака, вида зажатой в моих губах сигареты и, возможно, от самого факта пренебрежения собственным здоровьем и его чувствами. А меня забавляло видеть его таким. Нравилось замечать, что он не скрывал недовольства, но все равно позволял мне делать что вздумается. Быть собой.              Я затянулась, не сводя с него взгляда. Он поморщился, но не отреагировал. Снова сел за компьютер.              Я затянулась снова и заговорила.              — Я различаю вас по рукам. Твои всегда прохладные и касаются мягко, а его — теплые, почти горячие, и движения резкие, даже когда едва задевает.              Я скорее представила, чем увидела, что вдох занял у него чуть больше времени, а выдох получился рваным. Взгляда он так и не поднял, что-то напечатал на компьютере, нахмурился.              — Про улыбку я уже говорила. Такую улыбку, как у тебя, я вообще ни у кого не видела. Когда ты смотришь на меня, я себя чувствую как под лучами солнца, хочется расслабиться и пригреться, а под его взглядом парализует до мурашек по спине, я словно наэлектризованной становлюсь, такой, что разрывает от прикосновения.              Постукивание клавиатуры замедлилось лишь слегка. Я следила неотрывно за тем, как он плотнее сжимает челюсти, сильнее прищуривает взгляд. Резала по живому каждым словом, но знала, что должна это сказать.              — Рядом с тобой хочется стать лучше, с ним — отбросить предрассудки и быть искренней в своих желаниях, даже если они идут вразрез с понятием о правильном. И я не только о близости. Шанс на жизнь в свободной стране — это мечта всей моей жизни. Хочешь доказать мне, что он готов пойти на многое ради победы? Спроси меня, на что готова я.              Могло показаться, что он не слушает. Длинные пальцы замерли над клавишами, но забегали вновь, как только я замолчала.              — Я знаю, что ты — не он, Бонт. Но я не могу любить только одного из вас. Знаешь почему?              Он снова не ответил, но я бы не остановилась, даже если бы он попросил заткнуться.              — Потому что вы не разные люди. Вы один человек, расколотый надвое.              Черные глаза впились в меня так резко, что дух перехватило.              — Вы не просто непохожи, — голос чуть сорвался, — вы…              Стук в дверь прервал мои откровения. Бонт с заметным усилием оторвал от меня взгляд и голосом Маля приказал войти. Принесли завтрак.              — Прости, я не стала им говорить, что ты вегетарианец, — улыбнувшись, сказала я, когда мы вновь остались одни.              Он стойко хранил молчание, но чуть заметно дернул уголком рта. Я потушила сигарету об раму и закрыла окно. Начала подрагивать от холода, но не стала слезать с подоконника.              Бонт поднялся со стула, взял с подноса тарелку и вилку и подошел ко мне. Не говоря ни слова, дождался, когда я заберу у него еду, и вернулся к компьютеру.       

Саундтрек Secession Studios, Greg Dombrowski — Veil of Shadows

             Снова завибрировал телефон Маля на столе. Я могла бы сказать, что вибрация разрезала вязкую тишину, заставила вздрогнуть, предстала роковой неожиданностью, без видимых причин породила дурное предчувствие, но это был просто звонок. Я даже не обратила на него внимания, сидя на подоконнике и увлекшись просмотром тяжелых видеозаписей.              Началом дурного предчувствия, роковой неожиданностью стал голос Бонта. Простое «да» в трубку прозвучало коротко, но заставило меня отложить телефон и подойти к нему.              — Это Маль, — сказал он голосом Бонта.              Я не решалась задать вопрос, боялась выдать свое присутствие. Казалось, что его собеседник, если догадка верна, мог услышать даже самый тихий шепот, увидеть меня через экран телефона. Я ничего о нем не знала, но именно этот факт породил нереалистичные домыслы.              — Ты не можешь этого знать, — проговорил Бонт твердо.              Какое-то время Бонт молча слушал, а затем что-то изменилось. Все изменилось.              Взгляд застыл и расфокусировался.              Губы сжались в тонкую линию и начали еле заметно подрагивать.              Лицо в одно мгновение стало болезненно бледным.              Плечи поднялись, натянулись мышцы шеи, задрожала рука, сжимающая трубку.              Дыхание участилось и потеряло ритм.              Я подошла ближе, мягко дотронулась до плеча, и он резко вздрогнул, попятился к стене и уперся в нее спиной. Я осторожно перехватила телефон, и он выскользнул из его ладони с легкостью, а рука безвольно повисла вдоль тела. Приложив трубку к уху, я не услышала ничего, кроме неразборчивого шума.              Я прижала телефон сильнее, почти вдавила его в ухо, чтобы услышать хоть что-нибудь. Нащупала пальцем кнопку громкости. Неразборчивый шум скрывал приглушенный хриплый стон, сдавленный голос обрывками, которые без труда соединились до понимания смысла. «Сука, где ты, тварь, я не вижу ничего».              «Миссис Моран? Вы слышите меня? Миссис Моран, я отправлю машину в ваш район, но мне нужен…» — женский голос прозвучал так громко, что я вздрогнула и едва не выронила телефон из рук. Сбросила звонок.              — Бонт…              Он закрыл руками уши.              — Бонт…              Сполз по стенке на пол. Я попыталась обхватить его плечи, помочь удержаться, но от прикосновения он сжался так сильно, что я отступила на шаг.              Он поджал колени, затрясся еще сильнее и что-то прошептал.              Я опустилась на пол напротив него.              — Я не расслышала, Бонт… — проговорила мягко. Ненавидела свой голос за то, что не мог не дрожать. — Повтори, пожалуйста.              — Уходи.              — Бонт, это я.              — Уходи, — снова прошептал он.              ***              Мне страшно. Так страшно, что трясет не меньше, чем Бонта. Так страшно, что голова отказывается мыслить. Я не понимаю, что с ним происходит, не знаю, что должна сделать. Только сердце стучит под горлом. Удар. «Уходи, уходи, уходи», — повторяет он. Удар. Мои глаза такие же стеклянные, как у него. Удар. Вспоминаю.              «Знаешь, что самое интересное в этой истории?» — спросил меня Маль. — «Он до сих пор там, в том шкафу. Я слышу его. Он продолжает твердить, чтобы гнида уходила».              Удар. Вздрагиваю и собираю себя по кусочкам. Дышать, глубоко и ровно. Десять, девять…              Подползаю немного ближе.              — Бонт? — зову его ласково.              Тянусь к нему, но замираю на полпути. Рука трясется — так я никого не успокою. Восемь, семь, шесть. Дыши, чертова бунтарка. Ты же всем говорила, что сильная и смелая. Пять, четыре, три, два, один.              Кладу руку ему на плечо. Осторожно, почти невесомо.              — Привет, Бонт, — улыбаюсь, — меня зовут Вики. Я помогу тебе. Доверься мне.              — Уходи.              — Тише, тише, малыш. Выслушай меня, ладно?              — Уходи.              — А вот и не уйду. Я пришла, чтобы тебя спасти, и не сдвинусь с этого места, пока ты меня не выслушаешь.              Бонт замолкает, а я продолжаю улыбаться. Я обязана улыбаться потому, что, если голос задрожит, если ему покажется, что мне страшно… он не поверит мне.              — Твои родители мертвы, их больше нет. Но ты не один, слышишь? Я рядом и всегда буду рядом, никуда не уйду.              Он прижимает ладони к ушам так сильно, и я боюсь, что он не слышит меня. Чуть сильнее сжимаю руку на плече. Терпеливо жду.              — Я не малыш, — наконец говорит он дрожащим голосом.              Я засмеялась.              — Конечно, ты не малыш. Ты даже не представляешь, какой ты взрослый. Ну что, посмотришь на меня?              Он опускает руки, чуть расслабляет веки, но не решается посмотреть.              — Я не кусаюсь, честно-честно. Один мальчик даже сказал мне, что красивая. Даже два.              Бонт раскрывает глаза. Распахивает их так сильно, что я непроизвольно улыбаюсь шире. Фокусируется на моем лице всего на секунду и опять прикрывает веки.              — Бонт?              ***              Он выпрямил плечи, открыл глаза, бросил на меня мимолетный взгляд и поднялся на ноги. Подошел к окну и застыл в молчании. Снова.              Вероятность верного варианта снизилась с пятидесяти процентов до тридцати трех с небольшим, но я была готова рискнуть.              — Маль.              Я бы даже удивилась, если бы он ответил. Не вставая, я заняла его место возле стены, подперла ее спиной, вытянула ноги и прикрыла глаза. Прикинула, какова вероятность, что где-то глубоко внутри меня живет еще одна Вики, рассудительная и эмоционально устойчивая, которая даст мне отдохнуть и вывезет за меня этот головокружительный аттракцион?              — Стало тихо, — сказал он.              Я промычала утвердительно, не открывая глаз.              — Ты видела его?              — Которого?              — Того, кто шептал.              — Видела. Даже познакомилась.              Хотелось найти в себе силы, чтобы встать и подойти к нему. Десять, девять. Да пошло оно на хер.              — Как он выбрался? — спросил Маль.              — Который?              — Вики.              Я вздохнула, прикинула вероятность и ответила:              — Говорит, что вспомнил. Еще пароль на ноутбуке и код от сейфа. Телефон не смог разблокировать.              Маль задал еще несколько вопросов, ничуть не удивившись реакции Бонта на звонок от Малума. Я могла бы расспросить об этом, но все, на что я была на самом деле способна, — найти в себе силы встать и подойти к нему. Эпицентр бури казался островком стабильности. Он всегда знал, что делать дальше. Не требовал и не провоцировал. Действовал, а не спрашивал. Ничего не ждал от меня, но много раз оказывался рядом, когда нужен.              Сделала пару шагов, но внезапно для самой себя остановилась возле стола. Маль не обернулся. Причина моего замешательства сформировалась в словах раньше, чем в мыслях.              — Я спала с ним.              — Знаю, — ответил он сразу, ничуть не переменив интонацию. — Ты хотела ночевать взаперти под охраной Саферия с другой целью?              — Маль! — выкрикнула я.              Он остался неподвижным, и я подошла сама, встала перед ним, перегораживая вид из окна, которым он так любовался. Он посмотрел на меня, и его взгляд больше не резал и не парализовал. Просто смотрел. Я тянулась к нему за стабильностью и поддержкой, но его спокойствие выводило меня из себя, будто мне казалось, что я не заслужила такого открытого взгляда от того, кто всегда смотрел исподлобья и с прищуром.              — Ночью я сказала тебе, что твоя, а потом трахалась с Бонтом.              — Вики, я знаю.              — И все?              — И все.              — Я не верю, что тебе все равно.              — Мне не все равно.              Захотелось схватить его за плечи и хорошенько потрясти. Я пыталась понять его, и он не облегчал задачу. Держал меня близко, но будто насильно оставался на расстоянии. Я бы поверила, что безралична ему, если бы не ощущала на себе его страсть, прорывавшуюся в минуты слабости. Я бы поверила, что это не больше, чем влечение, если бы он не оказывался рядом столько раз, когда был нужен.              Я вспомнила тот день, когда рыдала в парке, терзаемая страхом и одиночеством. Он приехал за мной, хотя совсем не знал меня, убеждал уехать, даже денег дал и, я уверена, увез бы лично, если бы не готовился к началу войны. Как привез меня в часть после сотрясения и положил в спальню рядом со своим кабинетом. Как сказал, что у Бонта никого больше нет, назвав его «моим писателем». Как сказал, что хотел бы быть Бонтом для меня.              Так вот кто я для него? Девушка Бонта?              — Ты с самого начала отдал меня ему?              Он не возразил даже против моей формулировки. Мое сердце решило биться на износ, отстреляться побыстрее, чтобы больше не мучилась.              — Тогда зачем это все? Зачем целовал, касался, зачем спал со мной?              Он криво улыбнулся, а сердце, может, и остановилось.              — Я хотел, чтобы ты была с ним. Но ты приехала ко мне.              Удар. Удар. Все еще на месте. «Почему ты приехала?» — спросил он меня тогда, на крыше.              — Бонт тоже был здесь. Почему не хотел пускать к нему? Из-за ревности?              — Нет. Не из-за нее, — ответил он, усмехнувшись.              — Откройся мне хоть чуть-чуть, — вздохнув, произнесла я, и получилось так жалобно, что не проникся бы только совсем бессердечный человек.              Он проскользил взглядом по моему лицу к губам и вернул его обратно к глазам. Усмехнулся своим мыслям и ответил:              — Бонт бы никогда не смог взломать мой компьютер. Никто бы не смог. Мы видим воспоминания. Этого не было раньше, и воспоминания начались с тебя.              — Ты видел воспоминание Бонта со мной?              — Да. И он. Наши чувства всегда были не просто разными, они были противоположными. Он пугался — я злился. Он радовался — я раздражался. Я ненавидел — он прощал. Мы жили в одном теле, но в разных мирах.              Я не решилась спросить. Всматривалась в его глаза и пыталась отыскать подтверждение услышанного и негласного.              — Я не смогу дать тебе то, что может дать Бонт, Вики.              Удар. Удар. Не остановилось.              — Это так. Но ты уже дал мне многое, что Бонт бы никогда не смог.              Маль усмехнулся и вопросительно поднял бровь.              — С тобой я чувствую себя защищенной. Ты честен со мной даже во зле. Ты подарил мне новый мир, он в шаге от нас, осталось только дойти до конца. Да, мы рискуем всем, идем на жертвы, договариваемся сами с собой. Но это не просто цель… это мечта, и она того стоит.              — Ты не знаешь, о чем говоришь, — коротко ответил он, обошел меня и встал рядом, снова уставившись в окно. Я проследила за ним взглядом. Пыталась осознать его слова о чувствах, о Бонте, о войне.              Отчего-то он напрягся, плотно свел брови.              — Позови Бонта.              — Что?              — Позови Бонта, — раздраженно повторил он. — Скажи, что он нужен тебе.              В его голосе звучала тревога, и я больше не стала переспрашивать. Я позвала Бонта. Маль закрыл глаза так плотно, что веки сморщились, нахмурился еще сильнее. Ему больно? От того, что зову Бонта?              — Позови еще раз.              — Маль, я…              — Позови еще раз! — он выкрикнул, почти прорычал.              — Бонт, прошу тебя… Ты нужен мне. Бонт!              Его плечи задрожали. Непоколебимый, непобедимый, стальной, он дрожал, не справлялся с эмоциями. Я замешкалась на пару секунд, но снова затронула его плечо.              — Т-ш-ш… — прошептала я. Не знала, что сказать. — Будь сильным. Война не кончилась.              Он глубоко вдохнул, расправил плечи, открыл глаза. Положил ладонь сверху на мою. Я подумала, что сейчас он откинет ее, но он сжал крепче.              — Мы готовы, — сказал он.              — К чему?              — К осаде столицы.              *** Маль Позднее тем же вечером              Шепота больше не слышно. Я всегда шел на звук. Впервые не знаю, в какую сторону повернуться.              Беспричинный страх поднимается будто из воспоминаний. Я успел забыть, насколько мерзко это чувство.              В конце концов, это мое подсознание. Никакой «башни» не существует, и я могу идти в любую сторону.              Открываю дверь, свет из окна ослепляет. Я забыл, что такое страх. Липкий, навязчивый и отупляющий.              — Бонт, — зову негромко. Даже если прошептать, он услышит. — Бонт!              Слабость и безрассудство. Мне давно должно быть безразлично, но я подхожу к окну и выкрикиваю еще раз, и самому противно, как отчаянно. Дергаю дверь, хоть и знаю, что бесполезно.              Останавливаюсь возле зеркала. Предпочел бы увидеть в нем недалекую белобрысую башку, которая никогда там не отражалась. Упираюсь в раму, склоняю голову, закрываю глаза.              Пора признать, что моя слабость заключалась не в страхе его вмешательства. И даже не в страхе за его безопасность.              Я выжил, приспособился, научился защищаться, просчитывать, предугадывать, действовать. Я поставил цель — не ради него, ради себя. Без него даже легче, потому что по сравнению с ним другие слабости ничтожны.              Но он всегда был рядом.              Удар. Еще один. Вдребезги. Не открывая глаз. Пробиваю раму, заднюю стенку, кровь струится по кисти, совсем как настоящая. Осколок врезается в руку, почти чувствую боль.              Открываю глаза. Кожа на руке целая. Из зеркала смотрит мое, полное ненависти, отражение.              — Ты кто такой? — слышу за спиной. Облегченно выдыхаю, но… какого хера? Оборачиваюсь резко. Улыбается, хоть в глазах и не поменялось ничего.              — Я — твой…              — Демон, да, — перебивает он меня. — Я пошутил.              Поднимаю брови в изумлении. Не смешно, но, кажется, это его первая шутка.