Только шёпотом

История болезни № 174/24              Пациент: Бонт Моран       Возраст: 30 лет       Профессия: писатель, журналист       Основание для госпитализации: решение суда о принудительном лечении в специализированном психиатрическом стационаре       Лечащий врач: д-р Кассел, врач-психиатр              Анамнез: Родился в полной семье. Развивался по возрасту. Образование высшее. В возрасте десяти лет стал свидетелем смерти родителей, после чего воспитывался в приемной семье у тети (сестры матери). Наблюдался у психиатра с десяти лет (посттравматическое стрессовое расстройство, диссоциативная амнезия, позднее: бессонница, депрессивные эпизоды, тревожное расстройство). Отношения в приемной семье нормальные, насилию не подвергался. В возрасте шестнадцати лет потерял тетю, до совершеннолетия находился под опекой ее мужа. В колледже вел активную социальную жизнь, после окончания устроился на работу, жил один, посещал мероприятия, имел круг общения. Алкоголь и наркотические вещества отрицает. Участие в вооруженных формированиях отрицает.        Дата осмотра: 16.05.2025              Соматический статус: жалоб нет, давление и температура в норме, сон и аппетит нормальные.              Психический статус: Сознание ясное, в месте и времени ориентирован, речь не нарушена. Эмоционально сдержан, малословен, на вопросы отвечает односложно, зрительный контакт не поддерживает. На вопросы о предыдущем приеме отвечает неоднозначно, допускает ошибки, пытается объяснить противоречия. Наличие других личностей не подтверждает. На вопрос, присутствовала ли на предыдущем осмотре другая личность, не отвечает. Дата осмотра: 23.05.2025       Имя пациента: Бонт Моран       Возраст: ?10 лет              Психический статус: Сознание ясное, ориентировка во времени и месте частично нарушена (осознает, что находится в больнице, ориентируется в помещении, не может назвать город, в котором находится, не может ответить на вопрос о текущем месяце и годе). Возраст не называет, воспоминания о потере родителей считает недавними. Мимика живая, поведение импульсивное, задает вопросы, охотно идет на контакт, проявляет доверчивость и эмпатичность. Эмоционально реагирует на упоминание родителей. Память фрагментарная, события взрослой жизни не помнит, о других личностях не знает. Дата осмотра: 24.05.2025       Имя пациента: Маль ?       Возраст: ?       Психический статус: Сознание ясное, в месте и времени ориентирован. Речь живая, ускоренная, эмоционально окрашенная. Настроение стабильное, преимущественно раздражителен, наблюдается сниженная эмпатия, склонность к резким высказываниям. На упоминания родителей и травмирующих событий не реагирует. Проявлял агрессию к сотрудникам больницы, отказывался от приема препаратов. Существование других личностей отрицает. Дата осмотра: 27.05.2025       Имя пациента: Бонт Моран       Возраст: 30 лет              Психический статус: Сознание ясное, в месте и времени ориентирован. Речь логичная и последовательная, эмоциональные реакции адекватные. Воспоминания о детстве и родителях полные. Настроение стабильное, спокойное. Отвечает на вопросы неохотно и кратко, но информативно, существование других личностей признает. Память непрерывна, без ошибок отвечает на контрольные вопросы о других осмотрах. Участие в организации «Шепот» не отрицает. Совершенные преступления признает, подробно описывает, отношение — рационализированное, без признаков раскаяния, но эмоциональный отклик наблюдается.              Диагноз: Диссоциативное расстройство идентичности (множественная личность).       Сопутствующие: эпизодическая агрессия, посттравматическое стрессовое расстройство, депрессивно-тревожное расстройство.       Рекомендации: продолжить стационарное лечение, продолжить препарат M, увеличить дозу препарата N.

***

1968 год              В тот год Чарльз появлялся дома редко, и когда это случалось, Шейден не отходил от него ни на шаг. Обычно он еле открывал глаза к концу завтрака, но последние дни Шейден подскакивал до рассвета и все утро слушал шорохи за дверью — знал, что если не проснется, брат непременно забудет позвать его на рыбалку или пробежку.              Чак был единственным в школе, а может, и в городе, кто уехал учиться за границу, и его рассказы можно было слушать часами — то место совсем не походило на страну, где росли братья, и Шейден слушал едва ли не с открытым ртом, задавал десятки вопросов и не переставал мечтать о том, что через считанные годы он поступит в тот же университет, и тогда они наконец смогут видеться чаще, чем дважды в год. Он надеялся, что после учебы они смогут остаться в той стране.              — Тебе уже тринадцать, — ответил Чак холодно и будто свысока, но Шейден знал, что он притворяется и обязательно скажет что-то важное, и кивнул деловито, под стать. — Уверен, тебе хватит ума никому не рассказывать об этом. Отец… — он вдруг замолчал.              — Я никому не расскажу, клянусь! — выпалил Шейден.              — Отец говорит, что все изменится. Я вернусь после окончания университета, потому что совсем скоро он станет правителем, и тогда наша страна будет такой же и даже лучше. Он говорит, что когда придет время, я займу его место.              — Но у нас же нет правителя?              — У нас нет. А там, где я учусь, правитель есть, и ты увидишь сам, насколько отличается там жизнь. Я бы отдал все на свете, чтобы наша страна стала такой же. Отец сказал, что так и будет.              Чак насаживал на крючок червя и улыбался — он очень гордился собой. Он хотел рассказать обо всем брату со дня разговора с отцом, каждое утро придумывал предлоги вытащить его туда, где никто не сможет подслушать. Чак ждал миллиона вопросов и восхищенного взгляда, но Шейден почему-то совсем затих.              — Ты можешь рассказать, что тебя беспокоит, я не буду сердиться, — сказал он покровительственным тоном и замер в ожидании ответа.              Шейден еще какое-то время наблюдал за поплавком и наконец произнес негромко:              — Ты станешь правителем, а кем буду я? Ты будешь слишком высоко. Все будет так, как сейчас? Будем видеться раз в год, я буду слушать рассказы о твоих успехах и жить свою скучную жизнь?              Чарльз рассмеялся с облегчением.              — Отец говорил об этом, но я пока не могу тебе рассказать. Скажу только, что мы будем править вместе. Я на вершине, ты — среди людей. Так весь мир будет принадлежать нам.       

***

Наши дни              Аэродром встретил суетой и шумом, вылет задерживался, водитель начал проявлять неуместное любопытство, но Малум набирал номер с улыбкой. Перед вылетом он хотел сделать несколько звонков, которые не были необходимыми, но этот ритуал, перебирание ниточек в руке перед важным выступлением, был весьма умиротворяющим. Более того, он давно перестал отрицать, что дрожащие голоса людей, не смеющих пропустить звонок, доставляли ему удовольствие.              «Здравствуй. Как твоя дочка? Подросла, не правда ли?»              Десятилетия активного выжидания изменили его: былая ярость почти стихла, Малум имел в распоряжении больше средств, чем могло бы потратить, пожалуй, небольшое государство, но впервые за долгое время он испытывал почти детское предвкушение.              Его брат не был плохим человеком. С того разговора на озере прошло больше двадцати лет, когда после долгой войны, которую отец не пережил, Чарльз занял пост главы государства и принялся наводить порядок, начиная с верхов. К тому времени Шейден уже имел под собой преступную империю и держал под контролем всю криминальную сеть страны.              В мире беззакония развязаны руки, и Шейден овладел в совершенстве средствами, которые до сих пор работают лучше всего. Он держал под контролем влиятельные семьи и крупнейшие предприятия. Каждому человеку есть что терять и есть к чему стремиться, и Шейден умел этим пользоваться. Он видел насквозь каждого, кроме, пожалуй, собственного брата.              Преступность держала людей в страхе, произвол и коррупция росли в пугающей прогрессии, половина вопросов решалась связями, вторая — насилием. Мечты и образы идеального места для жизни, трепетно оберегаемые Чарльзом с юности, уперлись в простую правду, которую ему пришлось быстро принять: пока преступные организации имеют вес наравне с государством, он не сможет остановить развал своей страны. Чарльз Шепфорд не был плохим человеком, но он выбирал между мечтами об идеальном государстве и обещаниями, данными брату. Он честно признался во всем Шейдену и предложил отступить, выйти из тени, занять высокий пост, но получил отказ.              Шейден принял новые правила игры. Детские привязанности скорее мешали, чем помогали, и он перестал брать их в расчет. Время и ресурсы были на стороне брата, и вскоре Шейден залег на дно, а позднее и вовсе уехал из страны, но у талантливого человека можно забрать все, кроме его таланта. Шейден никогда не терял контроль над собственной подпольной империей и планомерно шел к своей цели: занять место брата. Старые добрые методы работали надежнее всего в любом строе, в мирное и военное время. Вероятность промаха сводилась к нулю, если хорошо анализировать звенья и обрывать концы, чтобы разоблачение одного не приводило к разоблачению многих. Шейден Малум хорошо разбирался в людях.              — Добрый вечер, дорогой. Уже примеряешь на себя новую должность? — Учитель мальчика оставался самым надежным звеном. — Твой сын попадет под амнистию, у тебя есть мое слово, разве этого мало? — Шейден рассмеялся добродушно, по-стариковски, отмахнулся от водителя, проявляющего неуместное дружелюбие, и добавил сухо: — Я вышлю документ.              Последний звонок перед отлетом был и вовсе лишним, но очень уж нравился Шейдену этот экспрессивный, но податливый мальчишка:              — Я не сомневаюсь в твоем благоразумии. Твой возлюбленный, напомни имя… Сэм? передает тебе привет. Ребята хорошо с ним обращаются. Напомнить условия, при которых это может измениться?       

***

Саундтрек Anacondaz — Средний палец

Мой город — в точности Готэм

А вот Бэтмен из меня не особый

      Мой город теперь молчалив по ночам.              Мой город свободен от диктатуры Шепфорда, свободен от порядка, законов и достижений цивилизации.              Мой город завален осколками, обломками, мусором и трупами. Мой город пахнет кровью.              Мы неслись в комфортабельном вагоне свихнувшегося поезда, прохлаждаясь под кондиционером с бокалом в руках. Потонувший в экзистенциальном кризисе поезд вез нас к обрыву, а мы все не решались загадать ему загадку: сколько будет два плюс два? Мы решили эту проблему: я подала Малю взрывчатку, он — подорвал пути. Поезд остановился, мы ведь этого добивались? Кто-то боялся, кто-то не верил, кто-то и вовсе не задумывался. Поезд сошел с рельсов, а нас раскидало по окрестностям. Сейчас страшно всем, но не останови мы этот поезд, было бы хуже, верно?              Я хотела вовлеченности — война коснулась каждого. Негодовала от равнодушия — слышу плач из каждого дома. Маль хотел крови — она повсюду.              Слезы стекают по щекам, но они не мешают, даже помогают. От запаха дурно, но я почти привыкла. Баллончик с краской не захватила, я ведь больше не художница, я — революционерка. Автомат не забыла, но больше никто ни на кого не нападает. Военные отступили, мародеры загнулись от голода и разбежались, кто не смог сбежать — ждут, когда придет хоть кто-нибудь: хоть деспот, хоть тиран, хоть сам Сатана, и наведет уже порядок. Война ведь не длится вечно, верно?              Я одержала победу над одиночеством в сети в отдельно взятом городе N. Люди больше не в сети, люди смотрят друг на друга изголодавшимися волками, готовые убивать за заправленный автомобиль и мешок зерна.              Буквы выводятся с трудом, палец стерт до крови.              Хочется написать «Прости» или, может, «Все не напрасно», хочется нацарапать обещания светлого будущего и строчки ликования — победа за нами, осталось забрать, завтра заберем, и вы все будете счастливы, свободны и счастливы, осталось только немного поработать. Но выходит другое.              «Ты не один».       

***

Саундтрек DenDerty — Я хочу чтоб ты стреляла по своим

Несколькими часами ранее              Последние взводы, оставшиеся на позициях, сложили оружие. Столица пала.              Наверное, этот день войдет в историю. Нет, точно войдет: четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту уничтожит учебник, но не сможет добраться до миллионов серверов. Выхватываю телефон из кармана и делаю снимок: связи в этом городе больше нет, у внутренней сети Шепота нет доступа в Интернет, но фотография отправится, как только связь вернется, даже если…              Морозно. Повстанцы заняли отель на окраине города, дымят камины, пыхтят генераторы, но согреться так и не удалось, и я вышла на балкон, одевшись потеплее.              Больше не стреляют, впервые за несколько месяцев ночью так тихо.              Разглядываю снимок: не видно ничего. Отель находится на возвышенности, и, должно быть, раньше с этого балкона открывался красивый вид на город. Теперь вместо ночной иллюминации маленькие огоньки костров — город погружен во тьму. В некоторых домах западного района свет горит, но даже там нет уличного освещения. Автомобили брошены на улицах, часть из них прямо на проезжей части, некоторые перевернуты, у многих выбиты окна.              Очень много звезд. Никогда не видела над городом столько звезд.              По трассе идут люди, группами и в одиночку: даже в условиях технологического краха новость о прекращении военных действий сумела распространиться. Этим людям предстоит встретить ополченцев на линии осады и остаться на улице, вероятно, до утра — осада продолжится, пока бывшее правление официально не капитулирует. Месяц назад Бонт распорядился организовать на основных выездах из города гуманитарные пункты с теплыми палатками и питанием. Все закончится завтра, потому что мы ждем утра. Маль планирует войти в здание администрации при свете дня.              Взглядываюсь в улицы. Если бы я стояла на этом месте, предлагая Малю способ форсировать ход войны, осталось ли бы мое решение неизменным, озвучила бы я свои радикальные идеи? Осознавала ли я их радикальность? Представляла последствия? Как бы изменилось мое решение, если бы посреди улицы остановился фургон, и среди заключенных под конвоем я бы узнала Мими, скованную наручниками? Если бы между домами мелькнул силуэт Люцифера с бутылкой виски в руке, поедающего себя изнутри от невозможности выбрать сторону и невыносимости бездействия? Или хрупкая фигура Ребекки с неизменно отрешенным выражением лица, безупречной осанкой и бурей чувств в глазах? Мама…              Свет из комнаты падает на балкон, длинная тень, промелькнувшая на полу какое-то время назад, остается неподвижной.              Я бросаю взгляд через плечо, поймав себя на мысли, что в минуту слабости хотела бы встретить глазами того, кто разделит ее со мной, но надеюсь встретить того, кто сможет выполнить мою просьбу и не терпит слабости.              — Жалеешь? — спрашивает он, и я без раздумий отрицательно мотаю головой, возвращая взгляд к городу.              — Я даже не знаю, живы ли они.              — Ребекка жива. Прячется в бункере с остальными.              — Откуда ты знаешь?              — Один из членов малого совета партии — член Шепота.              Не получается сдержать упрека, хоть и знаю ответ:              — Ты мог бы мне рассказать.              — Ты не спрашивала.              Я подготовила десятки аргументов, но черные глаза за чуть прищуренными веками видят насквозь, на сжатых губах мелькает усмешка: он будто гадает, с которого начну, стану ли давить на жалость, будто ждет, что я, не ожидая от него сочувствия, начну взывать к Бонту. А может, я все это придумала, и он просто устал.              — Пообещай, что не убьешь ее.              — Не могу.              — Пообещай, что не убьешь ее, если она сдастся.              От молчания еще хуже. Руки сжимаются на металлических перилах, их начинает ломить от холода, но, кажется, отпущу — и брошусь на него с угрозами, объятиями, буду уговаривать, колотить и ласкать, пока один из них не сдастся. Армия ополченцев победила: даже если в здание администрации войдет Бонт, а теперь уже и он не отступит, для народа этого будет достаточно, чтобы признать нашу победу. Не знаю, смогу ли удержать Бонта, но точно смогу позвать, а Маль отступит, он всегда отступает, когда дело касается Бонта.              — Ты знала, на что шла, Вики.              — Твой человек в совете… вы поддерживаете связь? Я могу поговорить с Ребеккой? Я попрошу ее выйти с поднятыми руками — ничего не изменится, если операция начнется минутой позже. Только пообещай, что ее отпустят.              — По твоему мнению, я собираюсь перебить весь совет на месте?              Я застыла, еще крепче сжимая ограждение. Признаваться в том, что так я это и представляю, не собираюсь, да и вопрос был риторическим.              — Отправите под суд? Долгое заключение для нее хуже смерти. Она встанет на нашу сторону — она всегда на стороне победителей. Может быть полезна, когда начнем наводить порядок, или уедет навсегда и будет завоевывать мир далеко отсюда, только отпусти ее.              — Я не могу этого пообещать, но у меня нет цели наказать ее. Обещаю не быть жестоким с ней.              Прерывисто выдохнув, я прикрываю глаза и выдыхаю еле слышное «спасибо». Я не солгала, что не жалею о содеянном, и поступила бы так же, если бы время вернулось назад, но сегодня я увидела свой город будто сошедшим с постера гребаного постапокалиптического фильма и никак не могу отделаться от разъедающей горечи. Это моя вина.              — Возьми меня с собой.              Он не отказывает сразу, и я продолжаю увереннее:              — Ребекка сделает все, чтобы защитить меня. Если они увидят, что я среди вас, не станут стрелять, даже если планировали.              — Ты зря переживаешь, мы в безопасности, — с усмешкой отвечает Маль. — Но ты можешь поехать.              Потряхивает так, что скрывать слабость уже бесполезно — я разворачиваюсь и обнаруживаю его совсем рядом.              — Зайдем? Ты замерзла.              — Давай забудем обо всем? Хотя бы до рассвета давай представим, что завтра не тот день, когда я узнаю, виновницей смерти скольких человек я стала. И сколько среди них моих… — не договариваю и разворачиваюсь к нему, — проведем эту ночь так, будто сегодня не война?              Маль открывает дверь балкона, и я шагаю в комнату. Он помогает мне снять куртку и накидывает на плечи одеяло.              — Почему ты молчишь? Останься до утра. Я хочу провести с тобой ночь.              Он приоткрывает губы, собирается ответить, но медлит, и я продолжаю, опасаясь отказа:              — Говоришь, что мы будем в безопасности, но ты не можешь знать наверняка, что ждет нас в столице. Может, мы не переживем завтрашний день?              — Я не позволю этому случиться.              — Поцелуй меня, Маль! Сделай шаг навстречу, я устала бежать за тобой и больше не могу спать одна. Бонт не может простить мне тебя, ты отдал меня Бонту, а я каждую долбаную ночь давлюсь одиночеством. Останься со мной! Считай это предсмертным желанием на случай, если в столице мать все же подготовила для меня сюрприз.              — Ты только что сказала, что она будет защищать тебя.              — Маль!!!              Всегда прямой и пристальный взгляд на секунду опускается, и это выводит меня из себя сильнее молчания и бездействия, я раздраженно скидываю одеяло с плеч и подхожу к нему вплотную.              — Это глупо. Даже если ты нарисовал в голове счастливую молодую семью и благородного несчастного себя в стороне, как ты себе это представляешь?! Если я буду жить с ним, буду жить и с тобой тоже!              — Ты рисуешь удивительно полную картину при отсутствии вводных.              — Иначе я не могу объяснить, почему ты до сих стоишь и бездействуешь!              — С чего ты решила, что я этого хочу? — бессовестно улыбаясь своей кривой небонтовской улыбкой, он выводит меня из себя еще сильнее.              Обхватив одной рукой его шею, я встаю на носочки и шепчу ему в губы:              — Потому что ты трахаешь меня глазами с того самого момента, как я попросила тебя остаться на ночь.              Он притягивает меня за талию порывисто, прижимает крепко, его ладонь в волосах, и резкие ощущения звоном в ушах заглушают болезненную тишину. Он целует сразу глубоко, так, что не вздохнуть, нащупывает шею, и жжение в легких отвлекает от того, что выжигает изнутри. Он жаден, голоден и груб, я опускаюсь на колени и хочу, чтобы стал еще грубее.              В его руках судьбы близких, завтрашний день, в его руках моя жизнь, но сейчас я хочу, чтобы держал под контролем и тело, и мысли, чтобы не было завтрашнего дня — только медленные толчки, рука в волосах, обжигающий вдох, нежный палец на мокрых губах, глубокий поцелуй и снова лишающие воздуха проникновения, его голодный взгляд сверху вниз, протяжный стон и нарастающий темп. Хочу не видеть ничего, кроме черных глаз, оказавшихся на уровне с моими, когда он опустился на колени напротив. Всегда острый взгляд вдруг перестал смотреть в душу и взамен обнажил его настоящего, полного огня, страсти, ненависти, жажды и любви — да, любви, и даже он сам не убедит меня в обратном.

***

Саундтрек Epic Score — Counterstrike Squad

      Я почти проваливаюсь в сон, но раздается звонок.              Маль слушает собеседника молча, но я чувствую его напряжение и мысленно накидываю варианты, что могло пойти не так.              Он коротко отвечает: «Ведите сюда». Жестом приказывает мне одеваться.              Открывается дверь, и в комнату вваливается Ади. Его руки скованы за спиной, лицо в кровоподтеках, одежда порвана. Следом заходит Нейт и еще раз толкает его в спину — Ади падает на колени.              Я вскрикиваю и зову друга, но Маль жестом приказывает замолчать.              Маль протягивает руку, и Нейт передает ему небольшое устройство, похожее на старомодный телефон.              — Что выяснил?              — Связаться со звонившим не удалось, я сразу к тебе, телефон не смотрел.              Маль вернул устройство Нейту, кивнул в сторону своего компьютера:              — За час справишься?              — Да, командир.              Как только Нейт выходит, я кидаюсь к Ади, но Маль рукой преграждает путь.              — Командир, что случилось?!              — Разбираемся. Не подходи к нему, — коротко бросает он и тут же переключает внимание на показавшегося в проеме Саферия: — Есть помещение?              — Этажом ниже, но двери и замки хлипкие.              — Замки не понадобятся.              — Командир, я могу пойти с тобой? — вмешиваюсь я.              Маль обращается к Саферию:              — Уведите его. Я скоро буду. Дверь закрой.              Я вздрагиваю от хлопка двери и поворачиваюсь к Малю, умоляя объясниться. Он подходит, и я никогда не видела столько эмоций в его глазах — ярость и жестокость смешаны с болью, которую я не могу объяснить. Он заключает меня в объятия.              — Я убью его, Вики.              Я прошу его не делать этого, пытаюсь вырваться. Я давлюсь слезами и спрашиваю, в чем толк переворота, если беззаконие останется.              — Я могу арестовать его, судить и наказать по закону, — отвечает Маль и добавляет вполголоса, почти шепотом: — Но я не хочу. Дело не в том, что он нарушил закон. Он предал лично меня. Я хочу, чтобы он умер.              Я задыхаюсь, пытаюсь вырваться, я умоляю, сбиваюсь, захлебываюсь, умоляю снова.              — Запоминай адрес. Это остров.              — Маль, зачем мне этот адрес?!              — Ты запомнила?              — Что ты собираешься сделать?              — Теперь координаты. Это частный аэродром. Независимо от исхода войны оттуда тебя доставят на остров. Не жди Бонта — он знает адрес тоже.              — Маль, объясни мне, что происходит! — выкрикиваю я. Отталкиваю, когда касается губами лба.              Он выпускает меня из объятий и подходит к двери. Нет, нет, нет, остановись, не уходи, вернись, сделай, что должен, и вернись ко мне, почему ты смотришь на меня, будто в последний раз? остановись, не уходи, вернись — но подступающие рыдания лишают голоса.              — Увидимся утром. Завтра война закончится. Обещаю.              Дверь закрывается, проворачивается замок, а я оседаю на пол, ломаюсь, не справляюсь, сдаюсь.              В бесконечно долгой тишине я слышу стоны в свисте ветра, сдавленные крики в скрипе паркета, предсмертные хрипы в жужжании генераторов. В бликах от яркой лампы я вижу лицо Сэми, задорную улыбку Ади, горящий взгляд Люцифера. Мими кокетливо смеялась, поправляя волосы, и обладала волшебной способностью — что бы ни случилось, поднимать мне настроение. Дино мог терпеливо слушать нас часами и всегда находил нужные слова.              В бесконечно долгой тишине кончаются слезы, остается пустота, и она разъедает больнее. Хочется убежать. Холодные металлические перила больно впиваются в пальцы. Второй этаж — высоковато, но сугробы кажутся достойной подстраховкой.              Съезжаю по колонне, падаю совсем невысоко и почти не больно. Увидят — остановят, но мне плевать — у меня нет цели, я просто хочу домой. До дома километров пять всего, можно пешком, только холодно и опасно, наверное. Было бы здорово найти велосипед.              Никто не замечает меня на пути к парковке, никто не слышит, как заводится двигатель, а мимо постовых я проношусь так быстро, что не остановили бы. В погоню они не бросаются. Может, доложат командиру — надеюсь, доложат командиру.              Вдоль трассы идут люди: кто-то, завидев машину, сбегает с обочины в кювет, ища укрытие, кто-то замирает и провожает взглядом. Многие идут к границе города, единицы — возвращаются, и среди них я различаю человека в форме ополченцев. Визжат тормоза, я зову Дино, несколько человек решаются и бегут в мою сторону, и я выжимаю газ в пол раньше, чем Дино захлопывает дверь.              — Тебе пригодится машина. Ты знаешь, где ее искать?              — Начну с тюрьмы.              Дино выглядит плохо. Настолько плохо, что похож на ходячего трупа больше, чем десятки людей, месяцами умиравших от голода и холода в столице.              — Не думаю, что до заключенных кому-то есть дело… Поспрашивай местных. Переоденься только.              — Вики, что случилось?              — Ади.              Дино не нашел нужных слов. Я останавливаюсь возле своего дома, глотаю подступающие рыдания и вываливаюсь из машины.              — Что ты будешь делать?              — Все в порядке, Дино. Я зайду домой и вернусь к ополченцам. Забирай машину, только осторожнее — кажется, на трассе меня были готовы из нее выкинуть.              — Вики…              — Дино, тебе не до меня. Найди Мими.              Машина скрывается за поворотом.              По крайней мере, мой дом стоит.              В моем доме больше не горит свет. Очень тихо.              Мой двор завален мусором. Мой дом пахнет железом, сырой землей и гнилью. Мой подъезд измазан кровью.              Моя дверь заперта — ключа у меня, конечно, нет, а чтобы пальнуть по замку из автомата, хочется быть уверенной, что у меня больше нет соседей.              Я уже рисовала на этом гараже — нарисую снова.              «Ты не один», — самой себе, вопреки увиденному, упрямо цепляясь за идею.              Ты не один. Даже когда не можешь позвонить близким. Даже когда не знаешь, живы ли они. Даже когда близкие оказались врагами. Даже когда вокруг все слетели с катушек и подхватили всеобщую безумную пляску. Страшно? Ты не один. Цепляешься за надежду? Не один. Опустил руки? Не один. Не сдашься и пойдешь до конца? Ты. Не. Один. Мы разрушили все, и стало еще страшнее. Мы шли на голос, и пусть ориентиры при близком рассмотрении оказались кровавыми муляжами — может, мы искали не лидера. Может, мы искали друг друга.       

Саундтрек The Nues — Revolution

      Идеологический кризис привел меня на скамейку у подъезда. Увлеченная оттиранием с ладоней угля и крови кусочком заледеневшего снега, я не сразу замечаю приближение людей и поднимаю взгляд только на голос вдалеке.              — Здравствуйте!              Двое, мужчина и женщина, обращаются ко мне и сразу поднимают руки, заметив автомат. Я напрягаюсь, повторяю их жест и встаю. Оружие оставляю висеть на плече.              — Вам нужна помощь? Ночь морозная. Этот дом не отапливается, но недалеко отсюда есть теплый. Место найдем.              Они тоже одеты в черное, и я гадаю, совпадение ли это. Мне нужно вернуться в лагерь ополченцев — отсюда километров пять, а рассвет близко — но я растерянно киваю и иду с ними.              — Как зовут?              — Вики.              — Искала кого-то?              — Жила здесь.              Меня приводят в многоквартирный дом в соседнем квартале. Оружие на входе забирают, но обещают вернуть. Большой холл освещается одним тусклым фонариком и мягким свечением тлеющего угля в железной печи. Людей много, кто-то лежит прямо на полу — в помещении прохладно, но спать можно.              Место нашлось там же, в холле. Мужчина и женщина вернулись на патруль, кто-то рядом заговорил со мной. Он сказал, что моя одежда очень уж похожа на форму мятежников. Сказал, что многие такую носят, но моя — один в один; он не из революционеров, конечно, но, может, они и молодцы; а что он — ему и так тяжко было, и сяк, туалет на улице неудобно только; сказал, что про заключенных слухи только доходили, пара человек сбежавших добирались до сюда, сказали, что политические, — соврали или нет, не проверить — их тоже пустили; предложил отыскать их утром и спросить про мою подругу; про владельца клуба ничего не слышал, сбежал, наверное, вместе со всеми, кто побогаче.       

***

             Дино брел по улице от тюрьмы к ближайшему убежищу — пока общался с бывшими блюстителями, из машины слили бензин. Сбежавших заключенных больше никто не преследует, все ждут решений после смены власти — остается только искать жену по убежищам. Днем многие выходят из домов, ищут припасы, может, легче будет найти. Бывшие блюстители предложили заночевать в тюрьме — ночь морозная, заболеет, а на врача надеяться — сам знаешь.       

***

      В ночном клубе «Утренняя звезда» только двое. У владельца есть оружие и не очень большое сердце — мародеры не суются, страждущие отправляются подальше. Здесь тепло — владелец организовал печное отопление и имеет много запасов старой мебели и угля. Можно бы было поискать дом с электричеством, но от идеи отправиться на поиски отца Люцифера начинало подташнивать.              В его объятиях чужая жена — так теплее, и он никогда бы не позволил себе лишнего, не с ней, но они остались вдвоем посреди чертового апокалипсиса.              У Люцифера есть спутниковый телефон, и он знает, что у повстанцев связь есть тоже, и если бы только у него был номер, он бы позвонил ей — соцсети пусты, и невыносимо не знать, жива ли.       

***

      Звонок телефона посреди апокалипсиса привлекает много внимания — связи нет уже несколько месяцев. Проснулись все, кто спал в холле, но никто не подошел — изголодавшихся волков среди ста человек не нашлось.              — Ты где?              — В городе.              — Адрес?              Оружие мне вернули, как и обещали. Спросили про телефон, но узнав, что по нему в другой город не позвонить, проверять не стали. Спросили, знаю ли, куда идти, и не лучше ли дождаться утра. Предложили взять с собой еду и одеяло — каждое на счету, но пока всем хватает.              Саферий привез меня обратно в лагерь. Маль сказал, что вылетаем через час. На сон времени не осталось, но вряд ли я бы сумела заснуть в эту ночь.       

***

Саундтрек Our Last Night — Skyfall

             На последнем оперативном совещании перед нападением на столицу всего шесть человек.              — Произошедшее с Кэмероном повлияло на состав группы.              Фенцио, Саферий, Нейт, Джейн. Члены первого состава Шепота. Под прикрытием остальных членов боевого отряда шесть человек через час приземлятся на центральной площади и войдут в здание администрации.              — Оправданий не будет, вдохновляющей речи тоже. Ответственность за то, как близко подобрался враг, лежит на мне.              Маль коротко изложил план действий и добавил:              — Каждый из вас доказал свою верность временем. Повторюсь, что способность лишить человека жизни — это тоже навык, — он быстро взглянул на меня, — и каждый из вас доказал, что не задаст вопросов и не потеряет и доли секунды, получив приказ убить. До полного окончания военных действий любого члена ополчения, кроме присутствующих, уничтожаем на месте при малейшем подозрении на предательство.       

***

      В помещениях администрации города горит свет. Малый совет за исключением главы партии вернулся в кабинеты. Сил для сдерживания толпы на площади пока хватало, но в дни, когда члены совета не появлялись на крыльце с обращением или хотя бы не мелькали в окнах, люди активизировались и устраивали беспорядки. Дважды пришлось выйти Шепфорду.              С течением времени внутренние столкновения на площади прекратились, требования свелись к одному — сдать столицу мятежникам. Люди замерзали и хотели есть.              После того как военные на границе города сложили оружие, обстрелы прекратились, но Шепфорд оставался в бункере. Последние часы его правления подходили к концу. Он больше не цеплялся за власть. Все, чего он хотел — чтобы его брат был убит раньше, чем доберется до бункера.              В зале совещаний наблюдали за приземлением вертолета на площадку, расчищенную вооруженной группой захватчиков часом ранее. Силу не применяли — толпа подчинялась. Жители столицы ждали повстанцев — даже если никто не верил в идеи, люди замерзали и хотели есть.              — Не дать им приблизиться к бункеру. Защищать любой ценой, — отдал приказ Эрагон.              Первым с борта спрыгнул высокий мужчина. Ребекка сразу узнала в нем главаря Шепота — благодаря творениям дочери его личность давно была установлена. Бонт Моран развернулся и протянул руку к двери вертолета. Женская фигура, облаченная в черную военную форму, показалась следом. Бонт Моран задержал на ней взгляд, не сразу разорвав касание ладоней. Ребекка догадывалась, что они близки, но это зрелище резало по живой плоти, что еще осталась под железной броней всемогущей леди.              — Они идут к Шепфорду, не к нам. Выпусти меня.              Конечно, она не планировала защитить дочь, бросившись грудью на лидера повстанцев. Но Эрагон должен был в это поверить.              — Ты сошла с ума? — вмешался Торендо. — Выйдешь с револьвером против захватчиков с автоматами?              — У них моя дочь, Торендо. Я должна хотя бы попытаться.              — Твоя дочь пришла вместе с ними захватывать власть. Ей не нужна помощь.              — Думаешь, из нее такой отменный воин, что без нее не устроить захват власти? Ее взяли как заложника, чтобы трусливо прикрываться ей, когда будут идти по площади.              — Это бесполезно, — холодно добавил Эрагон. — Ее устранят при необходимости несмотря на родство с министром.              — Они об этом не знают. Людская молва считает сватовство второй опорой власти после продажности.              — Но не знает последствия твоего публичного отречения? — спросил Торендо с ядовитой усмешкой. — А ты знала о них, Ребекка?              — Знала. Но власть они уже взяли, а твой приказ до сих пор не исполняется, — Ребекка кивнула в сторону площади, где генерал передал приказ взводу, защищающему здание администрации. В ответ солдаты сложили оружие, предоставив повстанцам беспрепятственный доступ. — Я хочу перекинуться парой слов с дочерью. Остановишь меня?              — Точно не я. Я не камикадзе.              — Эрагон?              — Тебя подстрелят.              — Морнингстар?              — Мне плевать. У меня есть кандидаты на твою должность.              — Оптимист. Кандидаты на наши должности носят черную форму. Кроули, без обид, тебя я разрешения спрашивать не буду.              — Где ты их встретишь?              — У входа в бункер Шепфорда.       

***

Саундтрек The Firelights - I'd Love to Change the World [Cover Version]

Just black and white, rich or poor

Them and us, stop the war

      Я уже не уверена, что не свалюсь в обморок на выходе из вертолета. Сомнения, сожаления, боль и обиды отступили перед первобытным страхом смерти. Маль сказал, что мы в безопасности, но я не могу не представлять, как с первым шагом на площади нас встретит автоматная очередь. Если бы гул ротора не вытеснял из сознания половину мыслей, я бы точно уже свихнулась.              В окне иллюминатора показывается площадь, и я никогда не видела столько людей в одном месте. Они заполнили каждый метр и всё ещё идут по центральным улицам нескончаемым потоком.              Мы хотели увидеть толпы на площадях и не оставили им выбора — лишили еды, тепла и информации. Они больше не равнодушны, и мы добивались именно этого.              Маль подает мне руку, и я спрыгиваю на землю.              Автоматной очереди нет. Оваций тоже. После вертолета еще гудит в ушах, но я бы никогда не поверила, что тысячи людей могут сохранять такую тишину.              Встречающие нас ополченцы организовали безопасный проход от площадки, на которую мы приземлились, до крыльца здания администрации. Я не разворачиваю голову к толпе — встретить живой взгляд почти так же страшно, как автоматную очередь, — и смотрю поочередно на спину главного революционера, шагающего к крыльцу, и на окна, где может мелькнуть лицо матери.              Маль поднимается по ступенькам, и становится по-настоящему тихо. Он разворачивается к толпе. Я больше не вижу в нем мистическое существо и безупречного завоевателя — я вижу воплощение ненависти. Он наслаждается финальным актом своего масштабного спектакля, а реки крови вполне соответствуют его цели. На губах играет кривая усмешка, глаза горят, и я уже видела этот взгляд. Он предвкушает расправу.              В эту ночь я поняла его безупречный план: вычеркнуть два имени из своего списка будущих жертв, уйти на покой и подарить Бонту счастливую возможность жить с этим на забытом Богом острове.              Мой город в руинах, власть разрушена до основания, а выгребать помои, отмывать кровь и организовывать новый порядок предстоит его жителям. Возможно, это и вправду было единственным выходом — об этом судить нашим внукам.              Его голос звучит громко:              — Я не даю пустых обещаний. Сегодня я верну вам власть.              Пусть слышат только первые ряды, пусть в условиях технологического краха нет микрофона и колонок — у людей есть другие способы распространения информации, и по толпе проносится гул.              Наконец решившись посмотреть по сторонам, я вижу военных по периметру здания. Оружие сложено.       

***

             Мы спускаемся по лестнице и оказываемся в узком коридоре. Основной отряд в центре: Маль и Нейт, следом я и Джейн, сзади — Саферий и Фенцио.              Останавливаемся. Маль приказывает не стрелять, мятежники впереди расступаются, и он продвигается вперед.              — Это будет глупая смерть, — говорит громче, обращаясь к кому-то.              — Вовсе нет. Если я убью лидера оппозиции, война закончится.              Я вздрагиваю от звука знакомого голоса. Жива.              — Мама! — мой голос срывается. Я опускаю оружие и продвигаюсь вслед за Малем вперед.              Невысокая, немного осунувшаяся, она выглядит комично, встречая вооруженный отряд. В ее руках револьвер, но она не поднимает его. Видеть ее больно, видеть Маля напротив нее еще больнее, на страх нет времени — если не действовать, они поубивают друг друга.              — Мама, отступи. Вы проиграли войну. Военные сдались, толпа ждет смены власти, и все, что ограждает нас от Шепфорда, — эта железная дверь.              — Которую может открыть только тот, кто знает пароль, — она усмехнулась и перевела взгляд на Маля, — или талантливый хакер.              — К чему представление, Ребекка? — спрашивает он.              Мама вдруг улыбается и выглядит абсолютно безумной, когда возвращает взгляд ко мне и направляет револьвер на Маля.              Я подрываюсь в ее сторону, но Маль перехватывает мое запястье.              — Отпусти, — шепчу я, глядя ему в глаза — сможет понять? — Дай мне поговорить с матерью.              Он кивает и подчиняется.              — Не стрелять, — повторяет приказ Маль.              Я останавливаюсь напротив нее, и Ребекка победно улыбается.              — Хочешь выстрелить в него — стреляй сначала в меня, мама, — шепчу так, чтобы он не услышал.              Мы смотрим друг на друга, я, как всегда, воображаю в ее глазах ворох чувств и, кажется, вижу слезы, но она сдает партию в гляделки и начинает смеяться.              — Вот к чему, — отвечает она Малю, выглядывая из-за моего плеча. — У тебя верные солдаты, Моран.              Я порываюсь подойти ближе, но она резко поднимает руку и упирается мне в грудь.              — Не смей, — шипит она, разворачивается и вводит код от электронного замка на двери бункера.              Я ищу ответа в ее холодной усмешке, но она теряет ко мне интерес и отходит в сторону, жестом приглашая мятежников к бункеру.              — Ты на его стороне? — спрашивает Маль.              — Я на стороне победителя. Если вы не собираетесь брать меня в заложники, я планирую вернуться к совету.              Маль усмехается и коротко кивает.              Отряд расступается, и хрупкая фигура покидает сцену, больше не удостоив меня взглядом.              Маль встает рядом, его внимание приковано к железной двери.              Двери, которая отделяет нас от Шепфорда.              За этой дверью долгожданная развязка, конец войны и момент расплаты. Дверь открыта.              Маль встает рядом, обхватывает мое запястье и тянет за собой.              — Пойдем. Я слишком долго ждал встречи с ним.              Кровожадная усмешка не обещает счастливого финала, но я, пожалуй, соглашусь на любой.       

***

             Он не похож на дорвавшегося до власти преступника, жестокого диктатора, коварного манипулятора и зажравшуюся мразь.              Он похож на больного, уставшего и давно сдавшегося старика.              — Здравствуй, Бонт.              Большая часть отряда осталась в коридоре, несколько человек зашли следом за нами и разместились по периметру помещения, направив прицелы на главу партии. Шепфорд ждал логичного завершения своего правления в одиночестве — с ним нет даже личной охраны.              — Ты хочешь убить меня?              — Нет. Но ты умрешь.              От напряжения руки начинают ходить ходуном, и я опускаю оружие — даже сам Сатана не заставит меня выстрелить в этого старика.              — Следовало спросить, чего же мы ждем, но я знаю ответ. Раз уж мой брат задерживается, не хочешь ли огласить мне список обвинений?              — Захват власти, злоупотребление полномочиями, массовые убийства, репрессии, коррупция и казнокрадство. Я озвучивал его не раз и приводил доказательства. Пока ты и твой брат живы, государство продолжит быть вашей песочницей. Малум организовал переворот в изгнании, ты организуешь следующий в заключении.              Шепфорд устало рассмеялся и впервые охватил взглядом остальных мятежников, на секунду остановив взгляд на мне.              — Посмотри на меня, мальчишка. Я способен организовать только газету перед сном и прогулку в парке по выходным. Я бы попросил пощадить старого человека, но знаю, что ты здесь только ради красивого личика и красноречивых монологов. С минуты на минуту войдет тот, в чьих руках моя жизнь на самом деле, и он не знает пощады.              Маль неспешно подходит вплотную к Шепфорду; Нейт, Саферий и Фенцио следуют за ним — прикрывают спину.              — Я приговариваю тебя к смерти, Чарльз Шепфорд. Тебя и твоего брата.              Выстрел. Хрип. Джейн сжимает мое плечо, помогая удержаться на ногах. Кровь, очень много крови. В глазах темнеет, пошатываюсь снова, и Джейн позволяет опереться на нее. Шепчет, чтобы я посмотрела в сторону. Что я молодец, сильная, стойкая куколка, чтобы не забывала дышать.       

***

      У двери кто-то засмеялся. Я не успела обернуться — раздался следующий выстрел, несколько автоматов полетели на пол, Саферий и Фенцио скрутили Маля, еще двое ополченцев — Нейта. Секунда — и кто-то грубо схватил меня за локти и потянул назад.              — Тише, куколка, — прошептала Джейн на ухо. — Так надо. Не сопротивляйся — и не пострадаешь. Все, чего мы добивались, остается в силе, Шепот будет у власти, наши законы будут приняты. Делай, что говорят, и я не брошу тебя, обещаю.       

***

      — Ну, здравствуй, мой мальчик.              Малум выглядит немногим младше Шепфорда и очень похож на него, но он — полон жизни.              На Маля надели наручники. Он больше не сопротивляется.              Из всего отряда удерживаются только трое: Маль, Нейт и я. Остальные встречают нового лидера.              Я несколько раз дергаюсь, но Джейн сильнее, и моих запястий тоже касается холодный металл.              — С исполнением твоего приговора придется повременить, — Малум улыбается широко, в уголках глаз расползаются морщинки.              — Я терпелив. Лучше убивай сейчас.              — Что ты такое говоришь, сынок. Ты — новый правитель. Внеплановые и очень уж радикальные методы немного подорвали твою репутацию, но поверь мне, они полюбят тебя все равно. Ты очарователен. — Он вдруг поворачивается ко мне и улыбается еще шире. — Не правда ли?              — Этого никогда не случится.              Малум отмахивается от него.              — Эта роль совсем не отнимет твоего времени. Ты показался во всей красе на площади, да и во время войны не сидел без дела. Ты молодец, Маль. Отлично справился.              Малум задерживает взгляд на большом экране, какое-то время размышляет и, прицокнув, снова поворачивается к Малю:              — Нет, я все же тебе покажу! Хочу сам увидеть твою реакцию. Красиво получилось, правда.              Он оборачивается, машет кому-то рукой, подходит человек с ноутбуком, подсоединяет его к большому экрану и включает запись.              Длинный стол, затемненный силуэт. Картинка повторяет обращение Маля перед началом войны. Постепенно освещение в кадре становится ярче.              Маль обращается к народу, и это его слова, его голос, его взгляд, его привычки — я не спутала бы даже с Бонтом.              Маль на экране сообщает о смерти Шепфорда. Объявляет амнистию и временное правление, среди них генерал Фенцио. Сообщает о международных наблюдателях.              Маль на экране объявляет выборы.              Я смотрю на настоящего Маля и разрываюсь на части.              Он поворачивает голову ко мне и улыбается уголком рта.              Шепчет беззвучно, но я читаю по губам: «Запомнила адрес?»              Шепчет беззвучно, но знаю и так: «Я люблю тебя».

***

      Запускается первая вышка связи рядом с городской тюрьмой, один за другим начинают вибрировать конфискованные телефоны. На странице бунтарки в соцсети выходит новый пост без подписи: фотография столицы, погруженной во тьму. На экране конфискованного телефона высвечивается сообщение.              Ты запомнила меня чудовищем — пусть так. Все светлое, что есть во мне, — это Бонт. Любовь к тебе — это голос Бонта. Пусть не я буду касаться, пусть он целует и говорит о любви — я буду знать, что он касается, целует и говорит о любви, и даже эта мысль светла достаточно, чтобы усыпить чудовище. Прости, что тебе пришлось познакомиться со мной. Рад, что первым ты встретила Бонта. Я — это Бонт, Вики. Все остальное — оружие и щит в его руках.