Домой

      — Превратишься? — с оживлением спрашивает Ханджи, указывая на большой, и без того выжженный каким-то пожаром пустырь. Черт знает, что здесь до этого было, но сейчас, видимо, все отвели под личный полигон ненасытных Зоэ: тут и там видны гигантские следы и отвердевшие осколки Эрена, которого мучали почти ежедневно. Бертольд как-то остекленевше пялится сначала на них, видит живые, блестящие глаза, а потом переводит взгляд на мёртвое поле. Он совершенно не понимает, как люди вроде них в этом жестоком мире могут продолжать жить своей идеей и мечтой. Он, правда, даже не знает, видит ли Ханджи в нем что-то помимо оружия или некого подопытного кролика, вдруг заполучившего способность в миг превращаться в крокодила. Это, по крайней мере, лучше, чем статус простого монстра, каким его наградили почти все, кто его знал, но Бертольду казалось, что и такого обращения он не заслужил. Даже Жан странно смотрел на него, где-то в глубине души, может, ненавидел, смаргивал слезы, строя из себя сильного, но говорил, что все нормально. Во «все нормально» верилось слабо, но, как тот все твердил и твердил, Марко хотя бы остался жив, просто лежал без движения и никогда не отвечал. Бертольду было тошно с самого себя, и он заставлял себя продолжать жить, извиняться и пытаться не дать ощущению собственной ничтожности сожрать все до косточек хотя бы ради двух вещей. — Ау, философ, мы ещё не закончили, — Ханджи в шутку бьёт его в бок локтем, и Гувер почему-то пугается и вздрагивает слишком сильно, наконец фокусируя на них взгляд. Он все это время так и ждал, что кто-то захочет сделать ему больно, отомстить, как он того и заслуживает. Но кара не приходит, и все замирает в какой-то липкой подвешенности, и он не знает, жаждет или боится наказания. — Спасибо, конечно, за все теоретические сведения и дополнения к книге Гриши, но...м-да, наверное, просьба скорее личная, но мне не терпится посмотреть на колоссального. Превратись, прошу! Он вздрагивает. Не заслуживает ни благодарности, ни просьб. — Я не могу. — Да ладно тебе, я отойду на безопасное расстояние! Мы твоего титана и вбилизи-то полностью не видели, все будет хорошо! — Я правда не могу, — голос Бертольда дрожит, а в глазах, которые в последнее время слишком часто на мокром месте, мелькает отчаяние и мольба. Не смог и тогда, в Шиганшине, поверил Райнеру, что их план сработает, и позволил ему одному внезапно пойти против Зика и его титанов. Райнер смотрел на него так же, как он сам сейчас пялится на Ханджи: с мольбой, но гораздо более личной, с просьбой поберечь себя ради них. Это слишком нелепо для того, чтобы быть правдой. Райнер еле вышел живым. Его чуть не изрешетил их же бывший союзник, опешивший от того, как резко они поменяли сторону, не разорвали на части чистые титаны, но он дрался, как бешеный пес, которому теперь есть, что терять. Он спас много жизней островных отродий; спас и Бертольда, который просто сидел в укрытии в стене и смотрел за тем, как он рискует собой, а потом, когда заметил, что разведчики смекнули, на чьей они стороне, поднял руки и вылез. Все были слишком ошарашены, чтобы ненавидеть их двоих прямо сейчас. "— Они все равно заставят нас избавиться от него, если мы вернёмся. — Значит, мы останемся здесь. Не такие уж тут и отродья, да? — Райнер хрипло посмеялся только ради того, чтобы не паниковать, наклонился к костру и всмотрелся куда-то в сторону Сины думая о людях, оставшихся внутри. — Ты все равно больше не ненавидишь их, я знаю. Это было нашим долгом, но...по правде, все, кроме тебя, теперь потеряло для меня смысл. — Они не дадут нам второго шанса, — Бертольду очень хотелось плакать, но он знал, что не может. Зик что-то наверняка и так заметил. — Райнер, мы...мы буквально их худший кошмар в телах подростков... — Вот именно! Мы – точно такие же люди, как и они, которые совершали ошибки, которые просто не умеют предохраняться, думать своей головой или выбирать сторону. Но, быть может, у нас есть возможность исправить хотя бы малое теперь, когда что-то в наших руках. В конце концов, после всего произошедшего дома нам точно не будут рады, поэтому если и умирать, то здесь, пока все не зашло слишком далеко" — Тебе страшно? — из воспоминаний вырывает голос Ханджи. Они смотрят не на него, но куда-то в душу, и Бертольду одновременно и не по себе, и даже спокойно из-за этого. — Превращаться – нет. Но я не могу. Из-за этого – да. — Это какая-то физиология колоссального? — Зое, конечно, не может читать его мысли. — Я имею в виду, Эрен, например, если и боится, то злится на себя же и обращается из-за этого, но это так, наблюдение... Они говорит ещё что-то, а Бертольд думает, что если не скажет все так, как есть, то потеряет те крупицы доверия, которые они с Райнером с трудом заслужили, рассказав о титанах, внешнем мире и своей родине. Браун и сейчас был полезен – зачищал стену Мария, уничтожая остатки врага в ней, а Гувер чувствовал себя так, будто висит на нем странным грузом, изо дня в день только и делая, что бесконечно разговаривая и извиняясь. Разведка ценила их, королева даровала им прощение за раскаяние и помощь, а никто не говорил им и слова из-за страха или презрения. Иногда Бертольд просто хотел открытой ненависти и осуждения, чтобы быть хоть как-то наказанным, но даже Йегер молчал, в этой тишине почему-то понимая их. Жан как-то сказал, что такая судьба – уже наказание. И зачем-то простил. — Если я обращусь, то убью ребёнка, — выныривая из вакуума, заполненного болтовней Ханджи, резко говорит наконец Бертольд, погружаясь по уши в ошеломляющее безмолвие. Губы Зое вытягиваются в букву "о", и они просто смотрит на него скорее с восхищением, чем с недоумением. — Шифреты, выходят, и так могут? Ну ничего себе! Знаешь, это так интересно, у меня много вопросв!... Стой, ты, наверное, расстроен, да? Ну, не то что бы я думаю, что это принесло вам какую-то радость, а вашем-то возрасте, но знаешь, я ведь могу помочь. Если ты расскажешь, каково это. А ты ведь расскажешь, да? К удивлению, Бертольд находит успокоение в их бесконечных вопросах, быстрых, смятых и невнятных. Будто приятно, когда кто-то раскладывает за него по полочкам то, о чем он вообще старался не думать. *** — Ты бы вернулся, если бы его не было? — шёпотом спрашивает Райнер, оборачиваясь вокруг Бертольда плотнее, приобнимая его со спины. В казармах темно и тихо, но все равно кажется, будто их не услышат. Руки Брауна тёплые. — Нас ненавидят везде и везде же есть кто-то, кто все же прощает нас за все, будь то грехи элдийцев или грехи перед элдицйцами, — рассеяно, задумчиво отвечает Бертольд, просто погружаясь в момент. Сейчас они были в своём маленьком мирке. Им было можно все. — Это все равно уже произошло. — А я думаю, что хорошо, что мы здесь. Я могу позаботиться о вас, — дыхание Райнера, такое настоящее и знакомое, привычно щекочет шею, и это. Как всегда, успокаивает. — И никто не будет против. А ещё я бы не простил себе, если бы навсегда пустил возможность поиграть в шахматы с Конни. Или поставить на очередную драку Жана и Эрена, посмотреть, как Саша радуется, когда ей отдают свою порцию, пропустить пятнышко и получить люлей от капитана, в конце концов...дома все не так. — Дома – это теперь здесь, – заключает Бертольд, впервые за долгое время улыбаясь. Почему-то именно на этом проклядом и обреченном острове казалось, что у них есть будущее.