Домой

      — Марко, я знаю, что заходил вчера. Может быть, я достал тебя своими разговорами… Н-но… Несмотря на все, мне почему-то кажется, что только ты меня поймешь. Бледная тонкая кожа казалась почти прозрачной в лучах теплого июльского солнца, пробивающегося через мутноватые стекла. На улице чирикали воробьи, а ветка, утыканная свежими зелеными листьями, стучала в окно при каждом порыве легкого летнего ветра. На подоконнике сидел котенок. Он был ничейный. Его даже никак не звали, но вся разведка привыкла к тому, что он здесь; только Леви иногда ворчал на то, что животное линяет и портит идеальную чистоту, но выгнать так и не решался. Все жило. Мир был на пике своих сил, и Бертольд чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Его хотя бы переставало тошнить. Может быть, ему даже нравилось, когда Райнер ласково гладил его живот, который уже начал слегка выпирать. Он еще не решил. Но Гувер точно был рад, что смог принять первое осознанное решение в своей жизни и все-таки остаться тут. Он бы даже рискнул назвать их «семьей», пусть и, конечно, только шепотом. Все жило, но Марко оставался на месте. Его веснушки раньше были намного ярче. Они никогда не пропадали даже на зиму, но сейчас темные пятнышки заметно побледнели, и смотреть на это было больно. Бертольд как-то видел, как Ханджи отодвигает ему веко и смотрит на неподвижный, остекленевший глаз. Раньше взгляд Марко был способен вселить надежду и странную силу в кого угодно, но теперь в нем не было абсолютно ничего. Это было против самой природы, против священных сил, управляющих ими. Он должен был идти дальше, но никак не просыпался. У Марко осталась только одна рука, спокойно лежащая на груди, слабо поднимающейся вверх-вниз. Бертольд, помедлив, взял её в ладонь и аккуратно сжал, перебирая холодные пальцы. Он видел Бодта в таком состоянии почти каждый день, но сдержать слез не получалось почти никогда. Глупо. — Я думаю, я… Я бы хотел рассказать тебе кое-что, — на грани шепота выдавил он. — Странно, что из всех первым будешь именно ты. Т-ты ведь даже не ответишь, да?.. Нет, еще знает Райнер, разумеется, Райнер, и Ханджи, но они так пристали ко мне со своими вопросами, что я не смог молчать дальше… Но тебе я говорю не потому, что должен. Может, я наивен, и мне самому кажется, что… что я достоин твоей ненависти. Но мне нравиться притворяться и думать, что ничего плохого и не произошло… И если бы я на самом деле не был тем уродом и убийцей, мы могли бы д-дружить дальше, да? И мне кажется, что ты был бы рядом, если бы… — Он тебя не слышит, — вдруг гаркнул Жан, прерывая Берта на полуслове. Гувер вздрогнул и медленно перевел глаза на тень, прислонившуюся к дверному проему. Он и не заметил, откуда появился Кирштейн. — И ты снова только извиняешься. — А я не должен?.. — каким-то пустым голосом ответил Бертольд, опуская голову. — Он бы тебя простил, даже если бы ты сказал, что не жалеешь о содеянном, — с выдохом пожал плечами Жан. Оттолкнувшись от двери, он подошел ближе и сел прямо на пол, тупо уставившись на неподвижное лицо Марко. — Ты же его знаешь. Бертольд знал. А еще ему казалось нечестным, что Марко стал его другом, основываясь только на его лжи. Он никогда не ожидал понимания от Жана. Тот должен был быть холодным и злым, но вместо этого в его голосе слышалась только тоска. Может, Бертольду было бы проще, если бы он его ненавидел. Для ненависти мало чего нужно, но вот для доброты такие, как Кирштейн, обычно ищут причины. Берт перевел взгляд на свой живот — под свитером, кажется, ничего не видно. Не мог же он догадаться и стать из-за этого мягче? — Что, удивлен? — Жан положил локти на матрас койки Марко и опустил на них голову. Он, видимо, заметил удивленный взгляд чужих больших глаз, всегда выдающих настоящие эмоции. — Да ладно тебе, я ж не Йегер, чтобы выбирать одну тему и мусолить её всю свою жизнь. Что сердиться-то? Вы честны с нами уже достаточно давно. Тем более, я за это время уже много ругался с Райнером, чтобы это успело мне надоесть. Я бы скучал по его идиотским шуткам, если бы вы двое свалили на свой континент, сверкая пятками. При упоминании Брауна Берт слегка улыбнулся и увлеченно уставился в стену. Наверное, все знали, что они вместе. Райнер действительно был любителем похвастать чем-то, поэтому оставить отношения в секрете не удалось. Гувер не то что бы сильно жалел. Из-за большого количества населения на Парадизе гомосексуальность никогда не осуждалась. Здесь, кажется, даже были разрешены однополые браки… — Спасибо, — в голове Бертольда было гораздо больше слов благодарности, но он так и не смог связать это в полное предложение, которое можно было бы произнести вслух. — Да хватит тебе, — Жан даже улыбнулся, но предпочел тут же переменить тему. — Кстати, а где Райнер? Опять послали титанов добивать? — Да. — Скучаешь, — не спросил, а утвердил Кирштейн. Его взгляд снова переметнулся на Марко, но он заставил себя промолчать. — А ты почему не с ним? Колоссальным-то легко их топтать, наверное… Бертольд опять крупно вздрогнул и заикнулся. Только он хотел было уйти в оправдания, как Жан во второй раз перебил его: — Ладно, прости. Я бы тоже не хотел становиться богом разрушения после этого всего, будь я на твоем месте. — Я… мог бы, — неразборчиво пробормотал Бертольд себе под нос. Жан, видимо, принял это за формальность и отмахнулся. — Я могу… договорить с Марко?.. — Валяй, раз хочешь, — Жан сдул отрастающие волосы со лба. — А ты… не можешь выйти? — Ого, секреты, — Кирштейн, на удивление, не стал возражать. Он рывком поднялся и развернулся. И до Троста Берт и Марко часто доверяли друг другу самые сокровенные вещи. — Ну ладно. — Нет, погоди! — Гувер и сам не знал, что его на это дернуло. Он вообще в последнее время не понимал своих желаний, но что-то внутри говорило ему о том, что за понимание Жан достоин знать правду. Может, он не такой уж и резкий, каким хочет казаться, раз после самого худшего, что могло с ним случиться, простил их с Райнером. — Тебе надо… надо тоже это услышать. Жан приподнял одну бровь, будто готовясь к самым странным откровениям. Что ж, он все правильно понял. — Только не смотри на меня… Извини… — Странный ты, — беззлобно буркнул Жан. Он вернулся ближе и сел спиной к Гуверу. На этот раз его голова легла на бедро Марко, спрятанное под тяжелым и теплым одеялом. Его белая больничная койка чем-то напоминала гробницу прекрасного принца, ждущего пробуждения. Бертольду почему-то вдруг стало действительно страшно. Жан вряд ли скажет ему, что он урод — у него был Марко, которому и самому при рождении был присвоен не мужско й пол, и тот его полностью понимал и поддерживал. Гувер и сам не знал, чего он боится, но сердце отчаянно билось в груди, а губы беззвучно шевелились, подбирая нужную формулировку. Жан не помешал ему молчать несколько минут, и Берт был действительно благодарен ему за это. — Я, — его речь звучала отрывисто, но сейчас его не очень это беспокоило. — Так вышло, что у некоторых шифтеров колоссального… У бесплодных мужчин, если быть точнее… После первого превращения, м-м, появляется возможность, ну, иметь ребенка. Но прародительница не исцеляет, а дает другой шанс. С… как сказать-то… другими органами. — Погоди, — на этот раз Жан не выдержал очередной долгой паузы, но все еще не оборачивался, боясь спугнуть. Бертольд был даже благодарен за то, что тот сумел подобрать слова вместо него. — Ты что, типа… сейчас носишь ребенка? Гувер просто кивнул и уставился на подоконник. Котенок, пригревшийся на солнце, уже уснул, и его черная шерсть блестела чем-то золотым. — Ого, — продолжил Жан, наконец все же оборачиваясь. Его глаза были вытаращены, но Берт не увидел в них ни отвращения, ни непонимания или непринятия. — Эм, ну… Мне стоит поздравлять? — Наверное. — О, значит ты не ненавидишь себя за это. Тогда точно поздравляю. — Спасибо… — Знаешь, мы с Конни шутили, что ты беременный, но предполагали, что несем бред. — Жан! — до этого умиротворенный Бертольд резко покраснел. — Ему только не говори… — Да ладно тебе, все равно скоро вся разведка узнает, — Жан слегка наклонил голову и попытался украдкой взглянуть на его живот, но Бертольд, разумеется, все заметил. — Ну, знаешь… может, это и здорово. Раз вы с Райнером не жалеете. А я-то думал, что он так светится в последнее время… Гувер думал, что ему будет стыдно и страшно об этом говорить и слышать чужие слова поддержки. Но он, кажется, ошибался. От разговора с Жаном в его груди разлилось непонятное тепло, и он совсем не хотел, чтобы оно уходило. — Я тоже заметил, — наконец выходнул он, выпуская из груди огромный твердый комок, который будто бы мешал ему все это время. — Спасибо, Жан. — Знаешь, а ведь у Марко было много младших сестер и братьев, — задумчиво добавил Кирштейн. — Думаю, он захочет тебе помочь, когда очнется. Он будет совершенно невыносим, ты же знаешь. Ему понадобится постоянно убеждаться, что с тобой все в порядке. И он наверняка даже с одной рукой научиться вязать, чтобы завалить тебя глупыми детскими костюмчиками на ближайшие несколько лет. Бертольд даже не заметил, как тихо рассмеялся, смотря на легкую улыбку Жана. — О, я могу себе это представить. Может, это именно то, что мне нужно. Если бы Марко очнулся, он бы принял от него все, что тот бы захотел дать Гуверу. Ненависть, забота, дружба… лишь бы он был здесь. — Ну, пока он спит, обращайся ко мне, если что. Не гарантирую, что я смогу все выполнить, разумеется, да и не наглей слишком-то, — Жан попытался снова спрятаться в колючую скорлупу, но вышло не очень убедительно. Как-то давно Марко сказал Бертольду, что тот только притворяется холодным, чтобы не пораниться о реальность жестокого мира. — Но все же… да. Ну, ты понял. Пойду я, наверное. Смутившись собственной уязвимости, Жан поднялся, потянулся, зачем-то погладил холодную щеку Бодта и поспешно испарился еще до того, как Гувер успел его толком поблагодарить.       Когда Бертольд сжал руку Марко на прощание, прежде чем уйти за Кирштейном, ему показалось, что она стала чуть теплее.