Понять, простить. Отпустить?

Шэнь Цинцю стоял на берегу, вглядываясь в темноту, куда исчез Ло Бинхэ. Воздух всё ещё вибрировал от остаточной демонической энергии, а земля под ногами содрогалась от ударов, доносившихся из замка. Шэнь Цинцю медленно повернулся, оглядывая Карманный Мир. Даже здесь, в защищённом пространстве, последствия атаки были заметны. Лотосы в пруду тревожно качались, хотя воды были спокойны. Золотые рыбки метались под поверхностью, сбившись в стаи. Ивы на берегу склонились ниже обычного, словно пытаясь укрыться от невидимой угрозы. Где-то далеко, в пещере, в земле, на островке рос цветок. Его цветок. Его будущее тело. Оно росло там, под лунным светом, питаясь духовной энергией озера и его — Шэнь Цинцю — кровью. Сейчас оно наверно меньше горошины... «А что, если всё это разрушится?» — мысль пронзила острой болью. — «Что, если тот, кто атакует замок, доберётся и сюда? Разрушит барьеры, уничтожит Карманный Мир? Цветок погибнет. Моё будущее тело — погибнет. И я...» Новый толчок прокатился по земле, на этот раз такой сильный, что Шэнь Цзю пошатнулся, хватаясь за перила беседки. Вода в пруду взбурлилась, выплёскиваясь на берег. Несколько деревьев на дальнем берегу накренились опасно. Он медленно опустился на скамью в беседке, сжимая веер в дрожащих пальцах. Сердце билось так яростно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Дышать становилось трудно — не от физической боли, корсет работал исправно, а от страха. От ужаса надвигающейся потери. «Этот сад, — мысленно обвёл он взглядом окружающее. — Эти беседки. Лотосы. Всё это... всё это было так прекрасно. Впервые за долгие годы я чувствовал себя... живым. ...» Он вспомнил сегодняшний урок с девушками. Как они смотрели на него с таким восхищением, с такой жаждой учиться. Как рыжеволосая Ю Инь улыбалась своей широкой улыбкой, отчего веснушки танцевали на щеках. Как все вместе они играли, и лотосы всплывали, отвечая на музыку. Как он чувствовал себя... Учителем. «Неужели всё это исчезнет? Неужели я снова потеряю то немногое, что успел обрести? Хотя чему я удивляюсь? Я, что действительно поверил, что мне может повезти?» Жалость к самому себе начала подниматься горячей волной. Очередное содрогание природы вокруг, ещё более сильное заставило сердце замереть. «Если барьеры падут...» — Шэнь Цинцю закрыл глаза, представляя. — «Всё это — сады, озеро, пещера с цветком — всё обрушится. Карманный Мир схлопнется, как мыльный пузырь. И я окажусь... где? Снова в плену? Снова чьей-то игрушкой? Или просто погибну под обломками этой маленькой реальности?» Смерть... смерть была бы избавлением, в конце концов. От боли, от унижений, от бесконечного цикла предательств. Он думал так всегда. Но сейчас почему-то впервые не хотелось умирать. Звуки битвы усилились. Где-то далеко раздался рёв — нечеловеческий, полный ярости и боли. Взрыв. Треск ломающегося камня. Крики. «Ло Бинхэ там сражается, — осознание ударило с силой кулака в живот. — Он один против... против кого? Сколько их? Насколько они сильны? Глава Цанцюн ли это, или демоны?» И внезапно, как вспышка молнии в темноте, пришло понимание. Его паника — она была не о Карманном Мире. Не о садах, не о цветке, не даже о собственной жизни. Она была о Ло Бинхэ. «Нет, — попытался он отрицать. — Нет, это глупость. Зачем мне волноваться о нём? Он Император Демонов. Он самый могущественный демон, которого я знаю. Он справится. У него демонический меч, равных которому нет. Конечно справится. В любом случае, я ведь к нему не привязан совсем. Я ничего не обещал... Я не... Я ведь только....» Но сердце продолжало бешено колотиться. Руки продолжали дрожать. А в груди разливалось ледяное, всепоглощающее чувство надвигающейся потери. «Что, если он не справится?» — мысль была настолько ужасающей, что дыхание перехватило. — «Что, если тот, кто атакует, сильнее? Что, если Ло Бинхэ ранят? Или... или хуже?» Образы начали проноситься перед глазами, один страшнее другого. Ло Бинхэ, истекающий кровью, падающий на колени. Ло Бинхэ, пронзённый мечом, с угасающим взглядом. Ло Бинхэ, мёртвый, со стеклянными глазами, смотрящими в никуда. «Нет!» — внутренний крик был настолько сильным, что Шэнь Цзю вздрогнул, словно его ударили. — «Нет, нет, нет! Этого не может быть! Он не может... он не должен...» Руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала сердце. «Почему?» — спросил он сам себя отчаянно. — «Почему меня так ужасает мысль о его смерти? Он всего лишь... всего лишь...» Всего лишь кто? Ученик? Нет, давно уже не просто ученик. Тюремщик? Но какой тюремщик создаёт для пленника сады мечты? Мучитель? Но какой мучитель галантно подаёт руку, помогая сесть в лодку? «Он боялся пролить мою кровь, — вспомнил Шэнь Цзю момент в пещере. — Когда делал надрез на запястье для цветка. Я видел, как дрогнули его брови. Как сжались челюсти. Он не хотел причинять мне боль. Даже такую маленькую, необходимую для ритуала. Или я все себе придумал и это часть плана посмеяться надо мной? » Воспоминания нахлынули потоком. Ло Бинхэ, сидящий напротив с цинем в руках. Его пальцы, скользящие по струнам — осторожно, бережно, словно касаясь чего-то священного. Мелодия, которая текла из-под этих пальцев — пронзительная, полная одиночества и надежды, боли и любви. «Он играл для меня, — осознание было тёплым и сладким. — Он учился играть, читал трактаты, наблюдал за музыкантами. Он потратил наверняка не один год, чтобы научиться этому искусству. И всё — чтобы сыграть для меня. Чтобы оценил я! Чтобы я... похвалил». Шень Цинцю вздохул. «А что сказал я? Сказал «неплохо». Холодно, сдержанно, как будто речь шла о чём-то незначительном. Отметил лишь недостатки техники. Не показал, как на самом деле потрясла его эта музыка. Почему я не ценю то, что имею? Осознаю, лишь когда теряю? » «Почему я не сказал правды? — горечь наполнила рот. — Почему не признался, что это было прекрасно? Что я никогда не слышал ничего более красивого? Что его музыка коснулась чего-то глубоко внутри, чего я даже не знал, что существует?» Шень Цинцю знал ответ. Он боялся. Боялся показать слабость. Боялся открыться. Боялся, что если Ло Бинхэ узнает, как сильно его слова и действия влияют на него — он использует это как оружие, чтоб уничтожить. «Идиот, — жёстко сказал себе Шэнь Цзю. — Старый параноидальный идиот. Он не Юэ Цинъюань. Он не Цзяньло...» Вспомнилась как они прокатились на лодке. Ло Бинхэ, гребущий вёслами, лицо освещённое лунным светом. Такой красивый, что дыхание перехватывало. Но дело было не только в красоте. «Он был так осторожен, — вспомнил Шэнь Цинцю. — Когда помогал мне сесть в лодку. Когда подхватил, потому что я пошатнулся. Его руки вокруг моей талии были сильными, но нежными. Он не сжал сильнее, чем необходимо. Не воспользовался моментом, чтобы прижать ближе, хотя мог». Галантность. Настоящая, искренняя галантность. Не наигранная вежливость, за которой скрывается расчёт. А просто... забота. Желание чтобы тому кто рядом с ним было комфортно. «И как он показывал мне озеро, — продолжил мысленный список. — Пещеру. Островок. Объяснял, почему выбрал это место. Рассказывал о духовной энергии, о почве, о свете луны. В его голосе была такая гордость. Не за себя — за то, что он нашёл идеальное место для моего нового тела.» «Зачем? — вопрос терзал. — Зачем ему это было нужно? Месть? Он мог отомстить намного проще. Пытки, унижения, смерть — всё это было бы легче». Шень Цинцю выдонул. «Но почему? Почему он хочет мне помочь? Я был чудовищем. Я бил его. Унижал. Заставлял страдать годами. За что такое прощение? За что такая забота? Я совсем не понимаю его. Меня страшит его цель, которой я не знаю. У меня нет доверия, потому что никогда и ничего не оборачивалось в моей жизни хоть чем-то хорошим». Новый взрыв потряс воздух. Настолько мощный, что стены беседки задрожали. Крыша опасно накренилась, но устояла. Беспомощность была невыносимой. Раньше, когда у него было целое золотое ядро, когда он был сильным заклинателем — он бы полетел туда. Вступил бы в бой. Защитил бы то, что ему важно. А сейчас у него нет даже меча. Нет силы. Сейчас он мог только сидеть здесь, как жалкая кукла, и молиться, чтобы его ученик вернулся живым. «Я бесполезен, — горечь заполнила душу. — Абсолютно бесполезен». Слёзы начали жечь глаза, мысли продолжали терзать, одна больнее другой. «Что, если он погибнет, а последнее, что я ему сказал, было "неплохо"? Что, если он умрёт, думая, что его музыка меня не тронула? Что всё, что он делал — сады, покои, веера, уроки девушкам, поездка на лодке, цветок — всё это было недостаточно хорошо?» Раскаяние било волнами, каждая сильнее предыдущей. «Я должен был сказать, — понял он с ужасающей ясностью. — Должен был признаться, как прекрасна была его музыка. Должен был поблагодарить за сады, за заботу, за всё. Должен был... должен был сказать что-то доброе. Хоть раз в жизни просто сказать что-то доброе, искреннее, без колкостей и насмешек. И теперь, может быть, уже поздно. Может быть, я никогда не смогу сказать. Может быть, он умрёт, не зная, что...» Что? Что он — Шэнь Цзю — испорченный, сломанный, циничный ублюдок — за эти недели успел... привязаться? Нет, больше. Успел начать испытывать что-то похожее на... на любовь? «Нет, — попытался он отрицать, даже криво усмехнувшись. — Это не любовь. Не может быть. Я не способен любить. Любви не существует. Это все придумки юношей и дев, чтоб оправдать необходимость близости. Во мне слишком много яда, слишком много злости, слишком много...» Но сердце не слушало доводов разума. Оно продолжало биться в панике при мысли о том, что Ло Бинхэ может не вернуться. «Я хочу, чтобы он вернулся, — признался он наконец самому себе. — Боги, как же сильно я хочу, чтобы он вернулся. Целым. Невредимым. Чтобы снова улыбнулся мне той мягкой улыбкой. Чтобы помог снять корсет перед сном. Чтобы лёг рядом и обнял, передавая ци ». — Шень Цинцю успокоился и чтоб остановить поток чувств, что терзали его, четко и вслух произнес самому себе: — Я просто хочу чтоб мне было хорошо и удобно! Да. Вот это! Никакая это не любовь. По крайней мере я в нее не верю. Просто рядом со Зверенышем... эм... хорошо! Удобно! Он может защитить от Главы Школы. Просто хочу, чтоб он был под боком. Чтобы просто был рядом. Я приручу зверя и все. Цепной пес будет сидеть у моих ног. И все. Но мысли не слушали голоса разума. «Никто никогда не принимал меня таким, какой я есть, — осознание было болезненным и освобождающим одновременно. — Ци-гэ хотел, чтобы я был благодарным и послушным, чтобы я был его драгоценным Сяо Цзю, которого можно защищать и контролировать, владеть, иметь, не пытаясь понять. Лю Цинге презирал меня за слабость и подлость, хотел победить и уничтожить. А мои чувства к нему были лишь иллюзией. Мечтой о несбыточном. Что вот полюбит меня достойный человек и рядом я буду как за каменной стеной. Все остальные либо боялись, либо ненавидели. А Ло Бинхэ... он смотрит на меня и видит... Меня. И почему-то этого ему достаточно». Ещё один мощный удар потряс Карманный Мир. «Пожалуйста, — молитва сформировалась сама собой. — Пожалуйста... Пусть он вернётся. Пусть он будет жив. Я... я конечно, не обещаю быть лучше. Не обещаю говорить добрые слова. Я наверно на это не способен. Но.... » Слёзы всё-таки потекли — горячие, солёные, беспомощные. «Я останусь один, — мысль была невыносимой. — Если он погибнет, я снова останусь один. И теперь, когда я знаю, каково это, не быть одному, мне будет очень сложно смириться. И потерять это... снова вернуться в одиночество...» Он не справится. Он знал это с абсолютной уверенностью. Если Ло Бинхэ погибнет, что-то внутри Шэнь Цзю сломается окончательно. Не золотое ядро — оно уже разрушено. Сломается что-то более важное. То последнее, что ещё держало его в этом мире. «Может, так мне и надо, — горькая мысль пробилась сквозь отчаяние. — Может, я заслуживаю снова остаться один. Я испорченный. Озлобленный. Я причинил столько боли стольким людям. Я не заслуживаю счастья. Не заслуживаю заботы. Не заслуживаю...» Любви. Он не заслуживал чьей-либо любви. Это было очевидным фактом, с которым он смирился много лет назад. «Но Ло Бинхэ... он, кажется, не спрашивал, заслуживаю ли я. Может, он правда сумасшедший, — всхлипнул Шэнь Цзю сквозь слёзы. — Надо быть сумасшедшим, чтобы... чтобы испытывать что-то к такому, как я.» И вдруг, вдалеке, между деревьями, мелькнула тень. Фигура приближалась — быстро, уверенно, двигаясь сквозь сад к беседке. Шэнь Цзю вскочил на ноги, сжимая веер так сильно, что пальцы побелели. Сердце колотилось так яростно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. «Пожалуйста, — молитва превратилась в мантру. — Пожалуйста, пусть это будет он. Пусть он будет жив. Пожалуйста.» Фигура вышла на лунный свет, и Шэнь Цзю увидел не Ло Бинхэ. Статная девушка с каштановыми волосами — та самая, что была на уроке музыки. Лицо её было бледным, глаза красными от слёз. Одежда порвана в нескольких местах, а на плече виднелось пятно крови. Сердце Шэнь Цзю болезненно сжалось от предощущения страшных новостей. За ней появилась вторая фигура — девушка с тёмной кожей и косичками. Потом третья. Четвёртая. Они выходили из темноты одна за другой, словно призраки, бледные, испуганные, с широко распахнутыми глазами. Все те девушки, что учились у него играть на цине сегодня днём. Все здесь. Все живые, но все в слезах, все дрожат от пережитого ужаса. Рыжеволосая Ю Инь шла , поддерживая под руку самую юную — ту, с круглым детским лицом. Девочка всхлипывала, уткнувшись в плечо старшей. — Лорд Цинцзин, — статная девушка первой поднялась по ступеням беседки и склонилась в поклоне. Голос дрожал. — Император... Его Величество послал нас к вам. Он сказал, что здесь — самое безопасное место во всём замке. Карманный Мир защищён сильнейшими барьерами, которые не падут, даже если... даже если весь замок рухнет. Она сглотнула, и по щеке скатилась слеза: — Он приказал нам оставаться здесь, с вами, пока вторжение не будет остановлено. Если вы... если вы не против, конечно. Шэнь Цзю смотрел на них — на этих испуганных, плачущих девушек — и что-то болезненно сжалось в груди. Разочарование от того, что это не Ло Бинхэ, смешалось с облегчением — они живы. С тревогой: а где же сам Император? И с радостью, что хотя бы нет плохих новостей. И с каким-то странным чувством ответственности. Они пришли к нему за защитой. К нему, калеке с разрушенным золотым ядром, который не может защитить даже себя самого. Но Ло Бинхе послал их сюда и подарил тем самым ощущение Лорду Цинцзин его собственной значимости в этот момент. Нет, он уже не прячется во время осады. Он помогает девушкам дворца бороться со страхом и отчаянием. — Конечно, распологайтесь! Я рад вам! — услышал он собственный голос, удивительно твёрдый. —И... Это место не принадлежит мне. Оно приналежит Императору как и все в его царстве. Девушки потянулись в беседку, рассаживаясь на подушках, прижимаясь друг к другу. Кто-то плакал открыто, кто-то сдерживался, кусая губы до крови. Ю Инь усадила юную девочку, погладила по голове и подошла к Шэнь Цзю. — Простите нас, Лорд Цинцзин, — прошептала она, и в зелёных глазах стояли слёзы. — Мы... мы не хотели вторгаться в ваше уединение. Но Император сказал, что вы... что вы не откажете. — Я разумеется не...— ответил Шэнь Цзю, и неожиданно для себя протянул руку, сжав её плечо в жесте утешения. — Я рад, я правда рад, что вы все здесь. И тут он ощутил облегчение. Это было странное чувство. Ему самому стало легче, что он не один здесь. Сейчас, перед этими девами он уже не одинок со своим горем. Он, тот, кто всегда старался быть отдельным, сейчас был будто частью чего-то общего, и ему от этого стало легче. Девушки, будто по-настощему его ученицы, почти как дочери. А когда есть те, кто слабее, легче обрести мужество и стать сильным не для себя, а для них. Но этим своим новым статусом в собственных глазах, он мог помочь самому себе не сойти с ума. Тянь Ли, мастер-артефактор, создавшая его корсет появилась чуть позднее. Её лицо было спокойнее остальных, но руки дрожали, когда она поправляла растрепавшиеся волосы. — Лорд Цинцзин, — она склонила голову с достоинством, несмотря на разорванное платье и царапины на руках. — Благодарю за гостеприимство. — Я не... Я здесь гость. Это все принадлежит не мне, и я счастлив, что сейчас не один здесь. Прошу вас! Я сам благодарен за то, что вы здесь. Одна из девушек всхлипнула. — Надеюсь, сёстры выживут, — прошептала та, что со шрамом на брови, прижимая к груди руки. — Надеюсь, они справятся. Шэнь Цзю вздрогнул: — Сёстры? — переспросил он резко. — Есть ещё сёстры? Девушка подняла на него заплаканные глаза и кивнула: — Да, Лорд Цинцзин. Нас... — голос дрогнул, — нас пятьдесят одна. Всего. Но двадцать остались сражаться. Вместе с Императором. Они... они воительницы. Они защищают замок. — Они вернутся, — сказала Тянь Ли твёрдо, хотя в её глазах читалась та же тревога. — Его Величество с ними. Они справятся. Но в её голосе звучала неуверенность, которую она пыталась скрыть. Лорд Цинцзин опять посмотрел на них всех. Что то не сходилось. Все эти девушки такие разные, но все переживают друг за друга как настоящие сестры. Но они точно не родные, не могут быть. Что-то их объеденяет. Но лорд Цинцзин никак не мог понять, что именно. Время тянулось мучительно медленно. Взрывы продолжались — то усиливаясь, то затихая. Небо над Карманным Миром продолжало трескаться, трещины расползались паутиной, но барьеры всё ещё держались. Девушки сидели, прижавшись друг к другу, тихо плача или шепча слова надежды. Кто-то шептал имена — вероятно, тех, кто остался сражаться. Кто-то просто сидел с пустым взглядом, в шоке. И вдруг — тишина. Резкая, абсолютная, оглушающая тишина. Взрывы прекратились. Земля перестала содрогаться. Даже воздух словно застыл, затаив дыхание. Девушки замерли, поднимая головы, переглядываясь с надеждой и страхом. — Это... это конец? — прошептала кто-то. — Как узнать кто победил? — другой голос, дрожащий. Шэнь Цзю чувствовал, как каждая секунда этой тишины давит на грудь тяжелее любого камня. Это была не мирная тишина после победы. Это была зловещая тишина, в которой невозможно было понять, что случилось. А потом, в этой мёртвой тишине, послышались шаги. Медленные. Тяжёлые. Неровные — словно идущий с трудом переставлял ноги. Все головы повернулись в сторону звука. Из темноты выступила фигура. Ло Бинхэ. Но то, что Шэнь Цзю увидел, заставило сердце болезненно сжаться. Император был ранен. Сильно ранен. Одежда — та самая боевая, чёрная с алыми узорами — была разорвана в клочья. Весь торс испещрён порезами, из которых сочилась кровь. На щеке зияла глубокая рваная рана, от которой кровь стекала по подбородку, капала на грудь. Руки были изрезаны — глубокие порезы на предплечьях, царапины на ладонях. Ниже рёбер, с правой стороны, чернела особенно страшная рана — глубокая, рваная, явно от какого-то мощного удара. Левая нога разодрана от бедра до колена — ткань пропиталась кровью настолько, что невозможно было различить, где кончается одежда и начинается плоть. Но он шёл. Держался на ногах. Двигался вперёд, хотя каждый шаг, очевидно, давался с трудом. Красные глаза всё ещё горели демоническим огнём, но в них читалась усталость — глубокая, костная усталость человека, выложившегося до предела. Лицо было бледным под запёкшейся кровью, губы поджаты от боли. Но он был жив. Стоял на ногах. Шёл. Все девушки вскочили разом, бросаясь к нему: — Ваше Величество! — Император! — Вы живы! Они окружили его, но никто не посмел коснуться — слишком страшно выглядели раны, слишком очевидно было, что каждое прикосновение может причинить боль. — Сёстры, — одна из девушек, та самая со шрамом на брови, шагнула вперёд. Голос дрожал. — Как наши сёстры? Они... они живы? Ло Бинхэ медленно покачал головой. Девушка охнула, прижав руки ко рту. Другие замерли в ужасе. — Сколько... — начала другая, но не смогла договорить.— Что... все? — Семнадцать живы, — глухо произнёс Ло Бинхэ, и голос звучал хрипло, надорвано. — Трое... трое погибли. Плач разом вырвался из нескольких глоток. Девушки обнимали друг друга, рыдая открыто. — Запад заплатит кровью, — произнёс он, и в голосе прозвучала такая холодная ярость, такая абсолютная решимость, что все присутствующие вздрогнули. — Клянусь. Лорд Цинцзин стоял поотдаль и смотрел на эту сюрреалистичную картину и осознание правды ударило как обухом по голове. «Все они — все пятьдесят одна — его жёны! Пятьдесят один брак. Пятьдесят одна женщина, связанная с Ло Бинхэ узами, признанными и законами людей, и законами демонов. Теперь все понятно, — мысль была горькой, обжигающей. — Конечно, они его жёны. Он же говорил. Пятьдесят жён. Он не врал мне. Я знал это. И вот все они здесь! И это они!» Одно дело, знать абстрактно. Другое — увидеть. Услышать, как они называют друг друга сёстрами. Как плачут о погибших. Как смотрят на Ло Бинхэ с такой любовью, такой преданностью и надеждой. Они все полагаются на него. И это очевидно. Ревность вспыхнула в груди, горячая, едкая, всепоглощающая. Настолько сильная, что дыхание перехватило. «Я не имею права, — тут же одёрнул себя Шэнь Цзю. — Он не мой. Никогда не был моим. Я всего лишь...» Всего лишь кто? Всего лишь что? Учитель, который размечтался? «Никто, — мысль была болезненной. — Я для него никто. Просто... просто кто-то, о ком он заботится из... из чувства долга? Вины? Жалости? Но по большому счету никто!» А эти женщины — они его настоящая семья. Они сражались рядом с ним. Погибали за него. Переживали. Они связаны с ним узами, которые Шэнь Цзю никогда не сможет разорвать. «Они согревают его постель, а я просто размечтался! Место рядом с ним занято, — осознание было таким горьким, что во рту появился вкус желчи. — Всё занято. Пятьдесят одна женщина. Какое там место для меня? Зачем я вообще надеялся? А я надеялся? Надеялся...Но стать пятьдесят второй женой, это смешно! » Все же он надеялся. На что? На то, что он — испорченный, сломанный, циничный ублюдок — может значить для Ло Бинхэ что-то большее, чем весь его гарем? «Идиот, — жёстко сказал себе. — Старый наивный идиот. Он заботится о тебе, потому, что ты когда- то считался его Учителем. Но это не значит...» Мысли закручивались в ядовитую спираль, отравляя всё, что казалось светлым ещё час назад. Даже когда Шень Цинцю был один, и умирал от страха за Ло Бинхэ он, казалось, имел больше - надежду, а теперь у него понимание, что надежды то нет и никогда не было. «Он даже не предупредил, — обида смешалась с яростью. — Не сказал, что они его жёны. Позволил мне чувствовать себя... значимым. Учителем. Кем-то важным. А на самом деле...» На самом деле, он просто ещё один человек, о котором Ло Бинхэ заботится. Один из многих. Видимо Звереныш просто такой... видит кого-то в беде и спасает. И все. Но даже сквозь ревность и обиду, сквозь ядовитые мысли пробивался стыд. «Мерзавец, — сказал себе с отвращением. — Эгоистичный мерзавец. Они скорбят о погибших, а ты думаешь только о себе. О своих жалких чувствах. О том, что ты недостаточно важен. Как же хорошо, что никто из них не может читать мои мысли. Каким же ничтожным я бы предстал перед ними!» Стыд обжёг щёки. Шэнь Цзю стиснул зубы, заставляя себя отбросить эти мысли. Не сейчас. Потом можно будет предаться самобичеванию и жалости к себе. Но не сейчас. Сейчас важнее другое. И судя по тому, как он держится — только на силе воли — ему нужна помощь. Шэнь Цзю сделал глубокий вдох, выпрямляя спину. Веер сложился с тихим щелчком. Он шагнул вперёд, раздвигая толпу девушек. — Его Императорскому Величеству, — произнёс он, и голос прозвучал ровно, властно, без намёка на ту бурю эмоций, что бушевала внутри, — нужен осмотр лекарей. Немедленно. Все остальное потом. Он подошёл ближе, оценивая раны профессиональным взглядом — тем, который выработался за годы наблюдения за Му Цинфаном во время лечения раненых учеников. —Я помогу вам добраться до лекарских покоев , — продолжил он твёрдо. — Раны требуют обработки. Кровотечение нужно остановить. Ло Бинхэ медленно повернул голову, и их взгляды встретились. В красных глазах Императора что-то изменилось. Ярость и усталость отступили, уступив место чему-то... мягкому. Тёплому. Уголки губ дрогнули, пытаясь изобразить улыбку. На изможденном, израненном лице это выглядело одновременно трогательно и душераздирающе. — Учитель, — голос был хриплым, но в нём звучала нежность, — волнуется за этого ученика? Простой вопрос. Такой простой. Но ответ застрял в горле Лорда Цинцзин, сдавленный всеми теми эмоциями, что бушевали в груди. Ревностью и обидой. Страхом потери и облегчением, что он жив. Яростью на себя за то, что позволил себе надеяться. Мерзкое ощущение своей недостойности. Все это вместе клубилось в нем. А потом Шэнь Цзю выдохнул — медленно, — и произнёс, так тихо, что едва слышно: — Да. Одно слово. Всего одно. Но в нём было всё. Признание. Капитуляция. Правда. Улыбка Ло Бинхэ стала шире. В красных глазах вспыхнуло что-то яркое похожее на торжество. — Хорошо, — прошептал он. — Это... хорошо, Учитель. Жаль только, лекари все заняты. Вы не будете против, если я останусь в ваших покоях. Смертельных ран у меня нет, а это все... заживет как на... м... не важно— Он снова улыбнулся. Но в следующую секунду его глаза закатились, ноги подкосились, и он начал падать. Девушки охнули, бросаясь вперёд. Тянь Ли и ещё две успели подхватить его прежде, чем он рухнул на землю. Они осторожно опустили Императора на землю, подкладывая под голову подушки из беседки. Ло Бинхэ был без сознания. Дыхание было поверхностное, неровное. Кровь продолжала сочиться из ран, пропитывая подушки, растекаясь по земле. Шэнь Цзю застыл, глядя на эту картину, и чувствовал, как сердце разрывается на части. Но вот в голове Императора демонов происхдил интересный разговор. «Мэнмо, козел ты старый, ты что творишь! Он только признался мне, что я ему не безразличен! Он сказал "Да!" ты же слышал! » «Слышал я, слышал! Вот и даю простор для действий твоему Учителю! Пусть реалзует свое "Да!"» «Что? Ничего не понимаю...» «Твоему Учителю нужно наконец-то тоже позаботиться о своем Ученике. Не все же время тебе его обхаживать. Пусть и он постарается! » «Он не должен, это же я...» «Любые отношения хороши лишь тогда, когда они взаимоуравновешены. Шаг с одной стороны, шаг с другой. Так что не будь эгоистом и позволь ему постараться. Чем больше он сделает, тем ценнее будешь ты. Так что не скули, а наблюдай!». — Лорд Цинцзин! — Тянь Ли подняла на него взгляд, и в её глазах была мольба. — Вы... Вы можете помочь? Шэнь Цзю опустился на колени рядом с лежащим Императором. — Я не лекарь, — признал он. — Но кое-что умею. Его руки, удивительно твёрдые, потянулись к ране на груди. Пора было отбросить ревность, обиды и жалость к себе. Сейчас важно было только одно — чтобы глупый Звереныш остался жив. А когда он поправится, вот тогда можно будет устроить ему грондиозный скандал и высказать все, что он думает об идиоте, который не бережет себя в бою!