Другой такой же

Миха приходит на кладбище нечасто, всегда один, всегда с бутылкой пива. Присаживается на оградку, которую сам поставил, и сидит, пока в ушах не перестанет звенеть. Раньше ему казалось, что с таким звуком вытягиваются из общего полотна отдельные воспоминания. Теперь он понимает, что так жалобно на одной ноте ноет переломанная в нескольких местах совесть. Миха открывает пиво, отхлебывает и ставит бутылку у безликого, простенького памятника, заросшего высокой травой так, что не видно имени. — Привет, Сём. Ты как тут? Миха никогда не видел снов про то, что произошло тогда в больнице. Он мучил себя этим наяву, с полпинка возвращаясь мысленно в ту ночь, прогоняя и проговаривая про себя все, что было сделано. Когда уже отрубившегося Сёму забрали в приемном отделении, Миха вывел всех на улицу. Грек застыл с выражением абсолютного неисправимого ужаса на лице. Рита плакала тихо. Лера — беззвучно, но казалось, если ее тронуть, то все контакты сомкнутся, голос включится и его будет слышно по ту сторону границы. Она начала говорить сама, Миха скорее по губам прочитал, что именно. Это я виновата. Миха не понял почему. Ведь это все было из-за него. Он тоже пытался говорить: что все будет хорошо, что всем надо домой, в Камелот, на дебаркадер, куда-то всем вместе, лечь, обняться, уснуть и ждать. Он смотрел на Грека, Риту и Леру и понимал, что сам не сможет ни уснуть, ни дождаться. Свихнется рядом с ними, потому что это он виноват. Ему удалось уговорить их уехать, сам обещал быть позже, только сейчас вернется дать взятку врачам и медсестрам, чтобы те были внимательны, чтобы сделали все отлично. Миха действительно дал взятку — чтобы его пустили внутрь. Через пару часов он попал в реанимацию. Сонный врач, убирая в карман пару купюр, сказал: — Левый не жилец, пара часов, и, видимо, все. Правого откачали, жить будет. Или наоборот... Сами разберетесь. Но все-таки лучше же, если хоть один выживет, чем оба помрут... — пробубнил он, проглатывая последнее слово в широком зевке, и открыл перед Михой дверь. В палате было прохладно. Еле заметно гудели какие-то медицинские аппараты. Заняты были только две койки. Миха сразу посмотрел налево и увидел Сёму. В слабом освещении он казался синим, даже сине-серым. Миха не знал, сколько так простоял, глядя то на сгиб локтя, куда сделал укол, то на расслабленно расплывшееся лицо. «Не жилец», — прозвучало в голове. Миха представил, что будет дальше. Ничего, кроме плачущей Леры. Ее крик перекрыл звон в ушах и все звучал, и звучал, пока не начал истончаться и не слился с ним. Из ступора Миху вывело шевеление за спиной. Он оглянулся и увидел на другом конце палаты, на другой койке — другого Сёму. Он был как будто меньше, как будто светлее, он мелко дергал рукой, как будто ему снился кошмар. Миха подошел ближе и теперь уже рассматривал этого Сёму. Такого же, как первый, но с каким-то пятном, то ли татухой, то ли болячкой на ребрах. Сонный врач вскоре вернулся и вывел Миху в коридор. Пришлось сунуть ему еще несколько тысяч, чтобы ему разрешили остаться. Он задремал, сидя на полу около сестринского поста и пришел в себя, когда над головой начали переговариваться в полный голос и топать. Голоса пропали, дверь в палату захлопнулась, Миха с трудом поднялся на ноги и тяжело, почти нехотя, дошел до нее. Открыл и сразу посмотрел на левую койку. Врач уткнулся в телефон, медсестра обошла его и щелкнула каким-то рычагом на аппарате у кровати. Экран погас. У Михи в голове пронзительно закричала Лера. Его как будто ударили, он отшатнулся, почти упал, сделал несколько шагов назад и уткнулся в высокий постовой стол. Лера кричала, что это она виновата: она придумала варить лекарство, она позвала Виталю, она попросила отвезти ее домой и их поймали бандиты, она не смогла догнать их на машине. Она кричала, что это он виноват: это он завалил всю историю с портом, он сдал их Аль Пачино, он сам не сдох и привел его в лабораторию, он прогнал Олю, он сделал укол, он повез всех на концерт Антона, он не следил за Сёмой, он ехал слишком медленно. Тошнота перекрутила желудок и пищевод резко, Миха развернулся, уперевшись в стол руками, сжал зубы и попытался сфокусировать зрение на чем-то, чтобы перестало мотать и вертолетить. Перед ним лежали две медицинские карты. На одной было написано «С.А. Масленников», Миха еле прочитал вверх ногами, под фамилией — желтый стикер с каким-то номером из нескольких цифр. На другой карте — другое имя и другой стикер. Миха успел подумать, прежде чем протянул руки и, одновременно отклеив стикеры, поменял их местами. В следующую секунду за спиной открылась дверь. Медсестра посмотрела на карты и взяла ту, на которой было незнакомое имя. Михе разрешили остаться в коридоре до утра. Врач присел рядом с ним и как-то очень не по-врачебному пробубнил, что ему жаль. Потом сам расправил плечи и сказал: — Но второй-то жив. В себя пришел. Можешь сходить поздравить. Парень с черным пятном на ребрах смотрел на Миху тяжелым мрачным взглядом. — Привет, — сказал Миха. — Ты кто такой? Парень молчал. — Мы с тобой чуть позже все обсудим. Мне похер, кто ты. С этого момента ты Семён Масленников. Для всех врачей ты Семён Андреевич Масленников. И тебя откачали. Скажешь что-то другое, уже не откачают.