Здесь и сейчас

      Этот день был особенным. Каким-то до искрящихся огоньков в сердце долгожданным и… нескончаемым. И то ли едва полз, вынуждая нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, то ли пролетал, мерцая сменяющимися, как в диафильме, картинками. Яркими и стремительными. Уловить их — рассмотреть подробнее, просмаковать — никак не получалось.       И если честно, Марат и не хотел.       Проживал моменты искреннего счастья ничем не омрачёнными, красочными, как мягкое лоскутное одеяло, отрывками эмоций.       Солнечный луч просочился между тяжёлых штор гостиной и, лизнув щёку, подкрался к глазам. Марат отступил в сторону и заморгал, невольно сморщив нос. Щекотно.       — Ну что, готов, братишка? Машина приехала. — На плечо шлёпнулась тяжёлая рука, а в кои-то веки уложенную причёску с энтузиазмом растрепали. Что же, утренние труды матери растаяли как дым на ветру, но, признаться, привычный творческий беспорядок на голове придал немного уверенности, и Марат выдавил из себя подобие улыбки, неопределённо пожав плечами. О чём тотчас пожалел: в бок впился шов от этикетки, а шею стянула удавка в серо-синюю полоску — «Марат, не вертись! Галстук — важная часть костюма. И не закатывай глаза!». Взволнованный — даже строгий — тон матери никак не вязался с её пышущим гордостью голосом, когда этим утром, завершив приготовления, она отступила от него, чтобы оценить результаты своих трудов. Осторожная попытка ослабить галстук была пресечена на корню резким шлепком по руке и возмущёнными причитаниями: «Сегодня особенный день! Нужно выглядеть соответствующе. Не всегда же носить спортивку…»       Марат вынырнул из воспоминаний и посмотрел на мать. Даже в толпе, заполонившей их квартиру, она каким-то непостижимым образом выделялась: успевала одарить улыбкой каждого пришедшего, казалось, была сразу везде и в то же время ненавязчиво поддерживала отца, который с каким-то остервенением подпирал сервант с чайным сервизом — будто тот развалится, если отойти от него на шаг, — и то и дело одёргивал новый пиджак, надетый по такому случаю.       — Мандраж, куда без него… — Вова с усмешкой озвучил очевидное, но, услышав протяжный автомобильный гудок, спохватился и молниеносно принял собранный вид. Стало немного завидно, как вольготно брат себя чувствовал, но, вспомнив его перепуганную физиономию в день, когда Наташа вошла в их семью, Марат расслабился: не он первый, не он последний. По крайней мере, приложил все силы, чтобы не замечать неудобств, вызванных «скафандром», в который его запихнули. — Готов.       В дальнем углу гостиной — кажется, там, где несчастный сервант каким-то чудом всё ещё выдерживал натиск отцовского волнения, — мать громко всплеснула руками, дав всем отмашку продвигаться к выходу из квартиры. Она обеспокоенно процокала на каблуках к двери, где на миг задержалась, чтобы ещё раз молчаливо разделить с Маратом клубящуюся в его душе нервозность.       Пора…       Турбо и Зима постарались на славу: отцовскую машину, которая стояла напротив подъезда, было не узнать! Воздушные шары, ленты, какие-то яркие полоски вдоль лобового стекла — всё говорило об одном. Этот день настал. Соседская ребятня оккупировала лавочки, с любопытством вытянув шеи, чтобы получше рассмотреть жениха — или его перекошенную от замешательства физиономию: Марат бы точно не отказался от такого зрелища, будь он на их месте. Порыв морозного ветра вынудил ускориться и юркнуть на заднее сиденье, отряхнуть с пиджака налипшие снежинки. На смех Турбо и безмолвный кивок Зимы Марат практически не обратил внимания. Бесконечно долгие минуты пути, как назло, оттягивали заветный момент встречи с ней.       Всё казалось сном, нереалистичным, томительно долгим, но, вопреки сковавшему тело волнению с примесью иррационального страха, пробуждаться совершенно не хотелось.       А хотелось…       Марат свёл брови к переносице в попытке сконцентрироваться — разобраться с эмоциями, охватившими его ещё с утра. Пусто. Ни единой сформировавшейся мысли. Только глухой скрип снега под ногами, стоило выйти из машины, и где-то там, позади — неровный шорох десятков шагов. Только бессчётное количество ступеней, которые Марат преодолел на автопилоте, даже не заметив. Только привычный — уже ставший родным — коридор, виднеющийся за распахнутой дверью её квартиры.       Только широко распахнутые от смущения серо-зелёные глаза, в которых он молниеносно — с каким-то радостным упоением — утонул, стоило увидеть Айгуль.       …прикоснуться.       Оплести её руками, сжать — собственнически, жадно, с каким-то надрывным желанием — и наконец замереть, стирая из вселенной всё остальное. Ненужное.       Если быть честным — хотя бы с самим собой, — Марат не запомнил ничего из того, что было дальше: её тихое, но — он мог поклясться — уверенное «да» стало единственным, что впечаталось в память, горящим клеймом навечно выжглось на сердце.       Музыка, бесчисленные поздравления, прослезившаяся от нахлынувших эмоций мать, отец, весело опрокинувший стопарик, выплясывания пацанов под гремящую в банкетном зале «Седую ночь» — ничего не имело значения.       Мир сузился до непривычной прохлады кольца, надетого на безымянный палец, до тепла слегка подрагивающих пальцев в его руке — до бесконтрольного жара, разгорающегося в груди и лавой растекающегося по венам… за который больше не было так мучительно стыдно. Все чувства сконцентрировались вокруг потрясающей — самой важной, правильной, такой неимоверно сладкой и искушающей — мысли: Айгуль теперь его.       Перед законом, перед Небом — она его.       Когда они покинули ресторан, оставив развеселившихся гостей, солнце последний раз лизнуло верхушки сугробов светло-алым отблеском и скрылось за многоэтажками. А когда добрались до гостиницы, город уже накрыло звёздным покрывалом. Стайка снежинок игриво приласкала вспыхнувшие жаром щёки и тотчас растаяла — стекла невесомым поцелуем к губам, которые Марат машинально облизнул. Тёплые пальчики в его руке дрогнули, словно в ответ на это движение, и Марат сжал их сильнее. Хотелось остановиться, вглядеться в душу, плескавшуюся на дне её зрачков, уловить взаимное — такое же сумасшедшее — притяжение, какое испытывал сам. Айгуль так близко, так нереально близко, доверчиво шла рядом. Полупрозрачный ситец фаты ласкал её волосы, а на пухлых губах, впервые украшенных перламутром, расцветала улыбка.       Прямо под рёбрами, как дикое животное, заключённое в клетку, колотилось сердце. Жарко, нестерпимо — до одури — жарко. Ещё один шаг, шорох закрывшейся за спиной двери, тихий взволнованный вдох рядом — и внешний мир разлетелся на осколки, оставив Марата наедине с Айгуль и… снедаемым его голодом.       — Айгуленька.        Имя заискрило на кончике языка искушением.       — Да? — обычно звонкий, сейчас голос Айгуль скатился до трепетного шёпота, и, казалось, в нём сосредоточилось всё: и волнение, и смятение перед неизведанным, и — Марат сглотнул подступивший ком — разрешение.       Айгуль была такая трогательная, растерянная, полностью вверяющая себя ему. От этого осознания защекотало низ живота, и стоило Марату провести пальцем по её ладони и уловить, как от мимолётного касания её дыхание предательски сбилось, живот окончательно скрутило от нахлынувшего возбуждения. Такого острого, что, если он сейчас же не сцелует с её губ это робкое дозволение, — сойдёт с ума от жажды.       Испуганно-взволнованный выдох Айгуль он украл: до того резко накрыл её губы. Мягкие, тёплые и — Марат мысленно простонал, захлёбываясь в восторге, — податливые. Айгуль отвечала взаимностью, и от этой потрясающей действительности голова кружилась, как после приличной порции крепкого алкоголя.       Моя, моя, моя…       Он вторил как молитву, пока руки поспешно пытались дотянуться до всего и сразу: плеч, скрытых ажуром, змейки пуговиц, что тянулась вдоль позвоночника, атласного пояска, развязать который не составило никакого труда. Родинке на ключице. Он наконец решился прикоснуться к ней: провёл губами по шелковистой коже, оставляя лёгкие поцелуи вместе с ворохом мурашек. Айгуль лишь судорожно вздохнула — короткие ноготки впились в ткань пиджака — и замерла в его объятиях, будто не понимала, хочет ли в испуге оттолкнуть или позволить ему большее. Марат молил о большем.       — Не… не останавливайся.       И не собирался.       — Я бы не смог, — проговорил он, ведя носом по доверчиво открытой шее и с упоением вдыхая запах её кожи — жасмина, тонкого шлейфа мяты и чего-то настолько искушающего, настолько принадлежащего лишь Айгуль, что возбуждение стало болезненным. Ещё один вдох — и крышу сорвёт напрочь.       С затаённым восторгом он ощутил прикосновение к шее: сначала робкое, будто изучающее, но стоило встретиться с Айгуль взглядом и прошептать-вымолить «не бойся меня», как оно превратилось в обжигающую лаву, разливающуюся по коже. Тепло её ладоней плавило тело, испепеляло душу, и Марат медленно тлел от этой пытки.       Ряд пуговиц послушно раскрылся под его нетерпеливыми движениями, обнажив спину. Разморённый неимоверной близостью, Марат без усилий стянул с плеч Айгуль платье. Белая ткань заскользила вниз и расплескалась лужицей под ногами, и Марат не сдержал восхищённого выдоха. Смотрел, смотрел, смотрел, безрезультатно пытаясь утихомирить зашкаливающий пульс. Худенькие ключицы, бледно-голубые ленточки вен, гладкое золото волос, струящееся вдоль шеи, — Айгуль была идеальной, в сто крат совершеннее, чем он себе представлял, долгое время изнывая от нереализованного — постыдного, тайного — влечения.       Но сейчас… всё было иначе.       — Ты, — просипел Марат и неосознанно протянул руку к узкой бретельке белья на обнажённом плече, — прекрасна.       Благоговейный трепет растёкся по венам: её кожа — нереально бархатная — полыхала под его ладонью. Одно движение — и бретелька покорно сползла.       Айгуль, стремительно покрывшись румянцем, зажмурилась.       Марат улыбнулся: спряталась. Его самая лучшая, самая смелая девочка вдруг спасовала перед собственными эмоциями.       Хотелось стянуть с неё обрывки стыда вместе с бельём, слизать с кожи зашкаливающее волнение, окончательно уничтожить неуверенность первым откровенным прикосновением. Хотелось, чтобы она почувствовала то, что атом за атомом расщепляло его изнутри. А ещё до одури хотелось прикоснуться к упругой груди, кончиками пальцев задеть соски и провести по ним языком — заставить Айгуль выгнуться, подставляясь под его ласки, и задержать дыхание от яркого — почти на грани — удовольствия.       — Безумно красивая, — свой голос он практически не слышал: в ушах шумело, в голове царил хаос из желаний, смешанных с тщетными попытками усмирить их. — Безумно…       Но стоило Айгуль, набравшись смелости, распахнуть глаза, стоило едва слышно прошептать заветное «люби меня», как самоконтроль напрочь снесло волной вожделения.       Марат не знал, что на него нашло — помутнение или ответный огонь во взгляде Айгуль, — но он вдруг обнял её так сильно, будто до этой ночи у него были связаны руки, а сейчас… сейчас он уткнулся носом в тонкую шею и дышал. Жадно, ненасытно, словно спринтер, одержавший победу. Её дыхание нежно растворялось в его волосах. Необходимость прижать Айгуль ещё ближе, буквально окутать собой, росла, ширилась, охватывала всё его естество, и Марат поддался этой маленькой эгоистичной прихоти. Как и нестерпимому порыву сделать следующий шаг, чтобы ощутить кожей её искушающую наготу.       Застёжка белья щёлкнула под его пальцами, Айгуль вздрогнула и инстинктивно прижалась сильнее.       «Моя, — билось в голове, — любимая, самая нежная, самая красивая, самая желанная. Очень…»       — …хочу тебя, — слова слетели с губ и повисли между ними признанием. Айгуль тихо охнула, а внутри всё натянулось подобно струне: тронь — и не сдержится. Воздух в спальне сгустился. Всё пахло ею: её кожей, её взволнованным дыханием — ею.       Айгуль отступила первой. Его отважная девочка. Просто сделала шаг назад, позволяя лифу упасть на пол, и под пожирающим взглядом потянулась к пиджаку. От которого, как и от удушающего галстука и рубашки, избавилась с нескрываемым интересом первооткрывателя. Прикоснулась мягкой ладонью прямо к его сердцу: иначе Марат не мог объяснить, почему оно внезапно замерло, пропустив удар, и неистово — с какой-то неизвестной ему горячностью — заколотилось о рёбра. Марат шумно втянул воздух через сжатые зубы.       А после Айгуль посмотрела на его губы.        На миг Марат словил себя на смутной — абсурдной — мысли, что тотчас рассыплется в пепел, если по неосторожности причинит Айгуль боль.       Сохраняй самоконтроль. Сохраняй само…       — Поцелуй ме…       Слова оборвались вместе с придушенным вдохом, когда Марат обрушился на её губы, сцеловывая просьбу.       — Люблю тебя, хочу.       Шёпот грел губы, срывал дыхание, смешивался с быстрыми поцелуями — в уголок рта, скулы, зажмуренные веки, приоткрытые в немой просьбе губы. Обнажённая спина покрывалась мурашками под его настойчивыми, жадными прикосновениями, холмики груди так правильно упирались в его грудь, безоговорочно сводя с ума.       Вечность остекленела в моменте искренности, комната поплыла, когда Марат, подхватив взвизгнувшую Айгуль на руки, в несколько шагов отнёс её на кровать.       Даже в самых смелых мечтах, в самых откровенных фантазиях, которым он предавался, будучи наедине с пожирающей его похотью, Айгуль не была так влекуще прекрасна.       На миг — на доли секунды, понадобившиеся, чтобы облизнуть пересохшие губы, — Марат замер: алчно запечатывал в памяти образ полуобнажённой Айгуль, лежащей на кровати. Блики ламп мерцали на её теле, переливались по фарфору молочной кожи, игриво — абсолютно бесстыдно — льнули к груди.       — Совершенство, — вырвалось непроизвольно, встав комом в горле. Оторвать взгляд — хотя бы моргнуть — не хватало сил, и Марат признал поражение. Капитулировал.       Он слаб рядом с ней.       Матрас прогнулся, когда Марат навис над Айгуль и притянул её руку к губам, поцеловал каждый пальчик, задержавшись на безымянном — отныне с надетым на него обручальным кольцом, — оставил влажный след на запястье. И, услышав отзвуки своего имени, заскользил ненасытными шажками-поцелуями вдоль руки — прямо к изгибу локтя и выше, выше, ещё чуть выше — пока ноздри вновь не уловили свежий аромат духов, сконцентрированный в изгибе шеи.       Айгуль, Айгуль, Айгуль, Айгуленька.       Все мечты, все скрытые, запретные фантазии стремительно облекались в реальность.       Здесь и сейчас.        — Если я что-то делаю не так, ты только скажи.       Не говори. Пожалуйста…       Опасения срезонировали в теле напряжением — пронзительным, натянутым до предела, как тетива перед решающим выстрелом.       — Я доверяю тебе.       — Верь мне, моя хорошая, — как молитву шептал Марат. Податливое тело трепетало под его губами, дрожало от каждого поцелуя, оставленного на шее, ключицах, и Марат пьянел, дурея от своей смелости, от отзывчивости Айгуль…       …от того, что собирался сделать.        Трясущейся рукой Айгуль провела по его напряжённому прессу, осторожно царапнула ноготками, и мысль покинула голову, не успев развиться. По венам хлынул расплавленный металл — и сконцентрировался сталью внизу живота.       Марат поймал взгляд Айгуль: родной серо-зелёный омут исчез, а он оказался во власти непроглядной ночи, которая почти заволокла радужку, — и наконец сомкнул губы на её груди. Бла-жен-ство.       Айгуль беззвучно выгнулась и притянула Марата к себе. Ещё ближе, ещё ярче, ещё… — Марат мазнул языком по соску, рукой задевая второй и тут же следуя дальше, к белым трусикам, — интимнее.       Втянул затвердевший сосок и растворился в тихом стоне, вырвавшемся из уст Айгуль. Дотронулся до хлопковой преграды, которая отделяла от неё, — всё смазалось в единое пятно раскалённых эмоций. В его объятиях — Айгуль. В мыслях — Айгуль. Под зажмуренными веками — Айгуль, Айгуль, Айгуль.       Каждый прерывистый вдох — её имя на губах. Каждый выдох — аккуратное движение руки к её естеству.       — Всё будет хорошо, — хрипло пообещал Марат, надеясь, что не сойдёт с ума, прежде чем доставит ей удовольствие. — Всё будет хо…       Ч-чёрт. Его шандарахнуло на полуслове: Айгуль хотела его, хотела так сильно, что едва он притронулся к ней там, едва ощутил пальцами тёплую влагу, как удивлённо-ошарашенное «Мар-рат» ударило под дых, выбив весь воздух из лёгких.       В глазах потемнело от возбуждения — до невозможно жгучего, нереального. И к своему стыду, Марату потребовалось долгих десять секунд, чтобы вернуть мозгу способность соображать.       — Я осторожно, — голос показался чужим: каким-то болезненно-сиплым, напряжённым. — Расслабься.       Айгуль безропотно кивнула и прикрыла веки. Лишь сжатая в ладошках простынь и прикушенная губа молчаливо выдавали её состояние.       Напряжённый вдох — Айгуль приподнялась, позволяя стянуть с себя последний клочок одежды, — выдох и ещё один вдох — соберись! — палец неглубоко скользнул вниз, костяшки большого прикоснулись к клитору, моментально вызывая у Айгуль поражённый «Ох!».       В немом удивлении она распахнула веки, утопив в непроглядной тьме расширившихся зрачков, и — Марат глухо выдохнул сквозь сжатые зубы — приподняла бёдра навстречу. Она была такой горячей, такой — Марат не сдержал низкого рыка — влажной, такой готовой для него. Готовой для наслаждения, которое он жаждал подарить ей.       Откровенная ласка стала смелее, глубже. С каждым нежным всхлипом Айгуль, разрушающим тишину ночи, с каждым неконтролируемым поднятием её бёдер перед глазами вспыхивали искры.       — Давай, Айгуленька.        До дрожи в теле не терпелось заменить пальцы собой. Эгоистичное, порочное желание сковало Марата, и он, скользнув пальцами ещё глубже, вновь приник к вздымающейся груди. Перекатил на языке затвердевший сосок и, не отрывая помутневшего взгляда от Айгуль, медленно — до невозможности растягивая её приятную пытку — втянул в себя.        Айгуль что-то горячечно пролепетала, на сладкий миг сжав бёдра. Сильнее вцепилась в простыню, затрепетала вокруг его пальцев и, запрокинув голову, издала самый прекрасный стон на свете. Который Марат беззастенчиво поглотил, обрушившись на её губы в ненасытном, надрывном поцелуе.       Углубив который, он с непередаваемым восторгом ощутил такую же отчаянную взаимность.        Сладкая, отзывчивая. Моя, моя…       И это влекущее, исступлённое «моя», набатом бьющее в висках, требовало слиться воедино. Стать одним целым. Не только душой, но и телом.        Марат отстранился и потянулся к застёжке брюк.       Адреналин бушевал, смешивался с предвкушением, и эта смесь причиняла боль. Руки не слушались, металлическая бляшка никак не поддавалась.       Скорее же! Сумасшествие. Он дошёл до точки.       — Позволь мне, — словно сквозь толщу воды донёсся голос Айгуль, и Марат рефлекторно поджал живот, когда тепло — жар, самое настоящее пекло — её ладони передалось ему и, просочившись через кожу, скрутило внутренности в жгучем ожидании.       Когда замершую тишину прорезал звук расстёгиваемого ремня, Марат замер вместе с ней: алчно вбирал в себя каждое мимолётное касание, казалось, даже не дышал. Когда медленно потянулась собачка на молнии и рука Айгуль в нерешительности остановилась на полпути, он потерпел сокрушительное фиаско перед собственным вожделением: сорванные поспешно брюки упали на пол рядом с бельём, а до слуха донёсся обрывистый потрясённый выдох.       Айгуль? Или его?       Кожа к коже, полыхающей, чуть вспотевшей от сгустившегося вокруг них воздуха, — чистый кайф, прошивающий каждую клетку тела. От потребности обладать Айгуль продирало позвоночник, неистово жгло вены.       — Если будет очень больно… — Марат не договорил: слово смазалось тихим шипением сквозь зубы, когда Айгуль внезапно пошевелилась под ним.       — Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю, — зашептала она.       Её ладошки погладили шею, зарылись в ёжик коротких волос на затылке, пуская по телу ток. Она целовала так, словно пыталась успеть везде: нос, скулы, лоб, подбородок. Поцелуи — сотни, мириады искр — оседали наслаждением на коже, заставляя млеть от нежности. Марат ловил каждое движение, задыхаясь от того, насколько это лучше, чем он представлял. Её ласки — вне реальности. Её взаимность — наркотик.       Непрекращающаяся эйфория.       Марат потёрся носом о скулу, отчаянно прижался к её губам и жадно выпил до дна приглушённый всхлип, стоило провести рукой по её бедру. Ниже, ещё ниже. Упругая кожа под его ладонью покрывалась мурашками. До невозможного бережно Марат обхватил её колено и отвёл его в сторону, раскрывая Айгуль для себя.       Она так близко, так немыслимо близко: растрёпанная, податливая. Поддайся искушению — и познаешь вечность.       На немой вопрос в его глазах Айгуль ответила слабым — каким-то до исступления смущённым — кивком.       И Марат отпустил себя — толкнулся вперёд.       — Люблю тебя.       Обрывки собственного голоса расщепились в хрипе, когда острое удовольствие прошило низ живота. Слишком туго, охренительно хорошо. Тихонько ахнув, Айгуль попыталась свести колени, но лишь сильнее обхватила Марата за бёдра. Короткие ноготки вонзились в плечи, наверняка оставляя на них полумесяцы, — боли Марат не почувствовал.       — Всё позади, моя родная. Потерпи немного. Потерпи, — как в горячке шептал он и шумно втягивал носом воздух, стараясь не шевелиться — чтобы сгрести воедино остатки самоконтроля, который стремительно рассыпался. Возбуждение плескалось в крови, готовое вырваться чередой быстрых — ненасытных, жизненно необходимых — толчков. — Чёрт, не могу. Не могу больше, Айгуленька…       Всё смешалось в сплошное наслаждение: подрагивающие светлые ресницы, яркий, практически пурпурный румянец, тяжёлое дыхание и будоражащий запах жасмина, ставший ещё насыщеннее, стоило опустить руку и надавить на клитор, выбивая из Айгуль тихий невольный стон.       Который Марат сцеловал, делая ещё одно плавное скольжение.       И ещё одно.       Ещё…       Быстрее, глубже — настойчиво продолжал томительную ласку, отвлекая от боли, которую вынужденно причинил.       Он был на грани, с каждым рывком вперёд всё больше погружался в невыразимое — жгучее — блаженство. Мир сжался до горячего тела под ним, до ослепляющей эйфории, которая почти… почти…       — Мар-рат.       Её голос — спусковой крючок, и Марата толкнуло за край.       Связь с реальностью исчезла, осталось только удовольствие, балансирующее на пике, и искренняя любовь к…       Айгуль.