Чудовище

      Дверь камеры на нижних этажах подземелий скребется как наждак по душе. Даже стражник изрытый следами оспы мучительно морщится. Ларис скупо кивает ему в ответ и маленький ларец с сотней крошечных инструментов распахивается перед ним, как окно в новый мир.       Мир боли и криков, мир ответов на все вопросы, даже на те, что ещё не были заданы. Вопросы. Вопросы. Вопросы. Их много, они врезаются будто шипы. Сначала ломается тело, потом и душа пускает глубокую трещину. За множество лет работы Ларис имел честь всё это изучить. Душу можно терзать лишь до определенного момента. Потом она просто ломается, как кость ноги.             Он работает филигранно. Выжимает правду размеренно, будто гранатовый сок. Снимает ложь избирательно, медленно, слой за слоем, до откровения, до разительной чистоты. Работать так может лишь человек не имеющий капли жалости. Милосерднее было бы просто убить.       Дело кончено ближе к полуночи. Дублет пахнет кожей, страхом, тонкой примесью крови. Ларис устало вздыхает проклиная боль от напрочь затекшей ноги. Но это не худшее. Хуже, когда онемение отпускает и проклятое тело начинает его подводить. Тогда он сжимает трость до хруста изящных пальцев и тащит увечную ногу как проклятье прикрепленое богами к телу.       Ларис устал. Ему бы присесть, выпить чашу макового вина, заняться прочтением писем, а после, будто пауку начать плести сеть своей паутины. Это было бы слишком разумно. Нет. Вместо этого он, будто гончая учуявшая свою дичь ковыляет в башню десницы по до ужаса крутой лестнице. Или как умирающий от жажды тянется к водопою не щадя себя ни на миг.       Его источник так высоко, чересчур высоко для больного калеки. В богато обставленых, пахнущих елеем и даданом комнатах королевских покоев. Он входит туда по привычке, сквозь дверь западного угла, чтобы меньше кто слышал, чтобы никто не видел. Чтобы никто не узнал, что на самом деле он бывает чертовски слаб, когда преодолевает десяток проклятых ступеней.       Лорд Стронг судорожно оправляет кафтан перед тем, как трижды постучать в эту дверь. Улавливает возле себя смрад подземельей, исход от своей работы. Ему бы отмыться. Хорошо бы и брюхо себе вскрыть, достать по очереди все внутренности, перемыть этим серым злым мылом и сложить обратно. Может хотя бы тогда он окажется ближе к её блачестию и чистоте. — Ваша милость. — вкрадчиво шепчет он склонясь перед ней, и почти не чувствуя боли. — Подлец сознался. А значит теперь мы на шаг впереди.       Она возвела глаза к небу, но вышло лишь к исписаному фресками потолку, её алые губы зашевелились. В молитве? быть может. Эта набожность и смирение были ей слишком к лицу. Её мягкие губы смыкаются двумя правильными дугами. Верхняя, более широкая, посередине немного вздернута, а нижняя в том же самом месте чуть оттопырена. Смыкаясь, они становятся похожи на две подушечки цвета зрелой малины, готовые брызнуть соком при малейшем прикосновении. Они греховны. Проклятье, сколько раз Ларис думал о этих губах? — О боги, — как прелестно трепетал томный ворох её ресниц. — Чудесная новость! Ларис, Ларис, вы просто чудо!       Чудовище, должно бы хотела она сказать, но воспитание текло в её жилах пополам смешиваясь с жаркой кровью. Какая сладкая фальш, сладкая до такой степени, что он готов жрать её ложками. Ларис криво изогнул губы от боли опять прострелившей в ноге. Этим вечером ему посчастливилось быть её чудом. Он, мокрый злобный крысеныш, был для кого-то чудом. В другое место и в другом времени он бы пытал говорившего жарким железом услышав подобное.       Кого угодно, но не её. Ей он позволил бы даже забраться к нему вовнутрь, вручную сжимать и разжимать сердце, передавить артерии и гнать кровь, куда ей лишь вздумается, то заставляя голову тяжелеть, то опорожняя ее и переливая все из нее в другие сосуды, парализовывать легкие, лишь дотронувшись до края его рукава, — и, отпуская, снова позволить дышать, вставить прямо в его зрачки свой окруженый ореолом из меди облик, чтобы он никого, никого и ничего не мог видеть, кроме неё.       Боль в ноге внезапно напомнила, что всё это невозможно. Они всю жизнь встречались где-то посреди дороги. Она считала, что началом всему является рождение, он — что смерть. — Но ваши враги не дремлют, моя королева. Тысячи крыс ещё прячутся в этих стенах. Я приказал удвоить всю стражу.       Она обхватила себя руками, словно прозябая от сквозняка. — Эйгону грозит опасность? — теперь её милость похожа на голубку, что увидела крадущегося кота.       Ларис опускается в кресло подле и будто невзначай берет в свои пальцы её акуратную руку. — Не бойтесь, моя королева. Умереть у меня куда больше, чем у вас. — Но вы же сами выбрали эту работу! — резко бросает она. — Ошибаетесь. Можно сказать, что работа выбрала меня.       Самое важное в этих беседах — паузы, во время которых они могут раздумать о том, что мгновение назад сказал другой. — Значит, убивать — ваше призвание? Ларис хитро ей улыбнулся ощущая, как в сломленом теле пульсирует дикая жажда. — Я никого не убиваю. Они делают свой выбор сами. А я делаю свой, выбирая истинного короля… И вас.       Она осторожно кивает. Опускается на стул подле и в свете от фонаря Ларис отчетливо видит усталость, в её мелких морщинах, осанке, глазах. — Вы очень преданный друг, лорд Ларис. Я безмерно признательна вам…       Нет, ему вовсе не надо её признательности, не надо ласковых слов и заученых фраз. Пусть просто сидит вот так, позволяя рассматривать слегка обнаженные плечи, очертания тела сквозь полупрозрачную шаль.       Он неосознанно сжимает её руку намного сильнее, ладони становится жарко.       Но она не злится на него, а лишь осторожно гладит кожу на его сухой, никогда не державшей меча руке. Гладит — и яд выходит через его глаза, через рот, и он начинает освобождаться, и вдыхает. Легко. Словно становиться невесомым, словно лёгкие были наполнены гноем и до этой минуты не давали ему дышать…       Нет, ему, жадному к власти, к крови, к славе, больше ненужно совсем ничего. Только это мгновение и её облик перед глазами. Он помнит любую, даже самую маленькую царапину на своем злополучном эго. Но сейчас напрочь всё забывает.             Если бы тишина вокруг не казалась такой блаженной и мягкой, он заявил бы ей, что она — впервые в жизни — разочарует его, если каснется его губами.