Любовь - целая наука

      Они долго нежились в постели под спокойный шум моря, до сих пор не веря, что наконец-то добрались до места.       Это был не сон, нет.       Стоило поднять голову и взглянуть в полуоткрытое окно, чтобы в этом убедиться. В утреннем свете колыхались белые занавески и слышался зов чаек.       — Доброе утро. — Повернувшись лицом к нему, Кендес оставила нежный поцелуй.       — Доброе, — он отозвался сипло, чуть потягиваясь. — Детка, если ты снова планируешь напасть на меня, то дай мне сначала сходить в душ.       Девушка по-заговорщицки сверкнула глазами и, закусив нижнюю губу, провела ноготками по его груди.       — Тогда советую тебе поторопиться, потому что я вся горю…       — Милая, я уже не так молод, чтобы сразу после сна вскочить с постели, — он протёр глаза. — Не хочешь составить мне компанию в душе? Я даже потру тебе спинку, если хочешь.       — Звучит заманчиво… Но учти, тебе стоит потереть кое-что ниже…       Непроизвольно облизнув губы, через минуту-другую Хайнц встал с постели и направился в ванную комнату, Кендес поспешила за ним. Пар из душевой кабины наполнял уютную ванную, оседая на зеркале мелкими каплями. Хайнц стоял под струёй воды, когда Кендес молча вошла. Капли скользнули по её плечам, по изгибам тела, и он не смог отвести взгляд. Она положила ладони ему на грудь и провела вниз, оставляя мокрые следы.       — Теперь можно?       Он усмехнулся, обхватил её талию и притянул к себе. Вода стекала по их телам, и граница между кожей и водой стиралась. Его руки скользнули по её спине, вверх — к затылку, а затем к талии. Кендес прижалась ближе, чувствуя, как тепло от его тела пробивается даже сквозь горячие струи душа.       — Ты и правда не даёшь мне ни минуты передышки, — прохрипел он ей на ушко ещё сонным голосом после сна.       — А ты разве хочешь от меня отдохнуть?       — Ни за что.       Их губы встретились. Поцелуй был долгим и настойчивым. В нём чувствовалось всё: жажда близости, уверенность в том, что сейчас можно не думать ни о чём. Его ладони сжимали ягодицы Кендес, а её пальцы в ответ скользнули вверх по плечам.       Она от удовольствия закатила глаза, когда Хайнц прошептал ей приятные слова. Запустив пятерню в его волосы, девушка запрокинула ему голову и страстно прильнула губами к шее.       — А-ах…       В этом не было необходимости, он был изначально готов для неё. Ещё до пробуждения. Кендес безумно нравилось изводить его. Она наслаждалась тем, как он стонал в такие моменты.       «Стоны Хайнца — это рай для моих ушей!»       Влюблённые неспешно помыли друг друга и занялись жарким сексом, не выходя из душевой. Хайнц двигался размеренно, прижимая Кендес спиной к кафельной стене и удерживая её за ягодицы, пока стройные ноги обхватывали его талию.       — Я люблю тебя, Хайнц! — вскрикнула она, когда волна удовольствия поглотила её целиком.       Он стиснул зубы, чтобы не вонзить ей в грудь ответ, который томится внутри уже не первый месяц:       «Чёрт возьми, девочка моя, я тоже люблю тебя!!!»       Губы Хайнца не разжались. Только скулы задвигались под кожей, стараясь удержать рвущиеся наружу чувства. Длинные пальцы сильнее сжали мягкие ягодицы, прижимая к себе так, что кожа в этом месте покраснела.       «Моя!»       Каждый толчок — это отчаянная попытка вбить себя в её память, в плоть, чтобы она никогда его не забыла.       «Моя!»       Хайнц вовремя выскользнул из неё и кончил с сорванным стоном. Он спрятал лицо в её влажных волосах. Ей на секунду показалось, что Хайнц дрожал, словно осиновый лист. Но вскоре он, как будто с агрессией на самого себя, молча впился ей в губы.       И в молчании вся правда о нём. И вся глубина его любви, которую он никак не осмелится произнести вслух. Хайнц не смел. Потому что если он это скажет, это станет реальным. А всё реальное и хорошее в его жизни имело обыкновение ломаться, взрываться или уезжать восвояси…       После совместных водных процедур Хайнц сообщил своей возлюбленной, что им стоит взять в аренду мопед для удобства:       — Если мы собираемся осматривать остров, такси нас разорит. Лучше арендовать манёвренный и экономичный мопед.       Кендес отреагировала с большим энтузиазмом на его решение:       — Класс! — она хлопнула в ладоши. — Мы будем кататься на мопеде как в клипах любовных песен!       Хайнц посмотрел на неё с усталой нежностью.       «Да, милая… Как в песнях о любви… Как в песнях, которым я давно не верю, но хочу».       Дуфеншмирц открыл в смартфоне карту и нашёл ближайшую организацию, куда им предстояло приехать.       — Одевайся. Я вызову нам такси.       Кендес, слегка смеясь, поцеловала его в щёчку.       — Ты самый организованный мужчина на планете!

***

      Автомобиль остановился возле небольшого гаража, заставленного рядами блестящих мотоциклов, мопедов и скутеров. Вокруг воздух пах бензином и горячим асфальтом. Хайнц подошел к пожилому продавцу и поздоровался:       — Доброе утро! Вы говорите по-английски?       Грек кивнул и, чуть улыбаясь спросил:       — Вам подсказать с выбором?       — Нам нужен простенький, но надежный мопед.       — Для вас и вашей прекрасной подружки? — продавец бросил одобрительный взгляд на Кендес, которая с интересом разглядывала ряд ярких мопедов.       Девушка, услышав это, покраснела и отвернулась, делая вид, что изучает руль соседнего скутера. Хайнц на мгновение смутился, но кивнул.       — Тогда вот, идеальный вариант. — Грек похлопал по седлу одного из мопедов классического вида. — Объём двигателя 125 кубов, не прожорливый и очень устойчивый на наших горных дорогах.       Дуфеншмирц осмотрел предложенный вариант, попросил завести мотор, критически прислушиваясь к звуку. Немного подумав, он согласился взять его.       Через несколько минут, когда документы были оформлены и залог оплачен, Хайнц сел за руль.       — Давай, милая, надевай шлем! — обратился он к Кендес, которая в этот момент забиралась на место позади него, приподнимая подол сарафана.       — Поедем завтракать? Я ужасно голодна! — застегнув шлем, она крепко обняла своего мужчину за талию, прижимаясь грудью к спине.       — Полностью поддерживаю тебя!       Мопед плавно тронулся с места и выкатился на набережную.       Первые минуты Хайнц вёл его осторожно, привыкая к управлению. Но вскоре он освоился, и они понеслись по извилистой прибрежной дороге, оставляя позади белоснежные домики и лазурные бухты. Кендес прижалась щекой к его спине, чувствуя, как ветер трепал волосы, выбившиеся из-под шлема. Она смотрела на мелькающие пейзажи, на оливковые рощи, на маленькие белые часовни на склонах гор, и её сердце пело от счастья.       Они нашли уютную таверну прямо на берегу, где позавтракали долмадакьей, греческим йогуртом с мёдом и орехами, запивая всё это густым ароматным кофе. После завтрака они отправились исследовать окрестности.

***

      Солнечный день пролетел стремительно и незаметно, как одно счастливое мгновение. Они успели съездить на шумный рынок, где Хайнц торговался за бутылку вина и два увесистых куска молодой баранины, а Кендес выбирала самые свежие фрукты и овощи для будущего приёма пищи.       Были куплены и сувениры для близких: бутылочки оливкового масла для миссис Флетчер, антикварные вещи для мистера Флетчера, керамические свистульки для Финеса и Ферба, пару косметических средств для Стейси и кое-что для Ванессы.       Вернувшись и сбросив с себя пыль дорог, они переоделись в пляжные наряды: Кендес облачилась в дерзкий раздельный купальник белого цвета, чьи тонкие лямки и изящные бантики на бёдрах выгодно подчёркивали её загар и рыжие локоны, а Хайнц натянул обыкновенные, но удобные чёрные плавательные шорты, на фоне которых его худая фигура с выделяющимися ключицами смотрелась особенно мило и по-своему привлекательно.       Они расстелили большое пёстрое полотенце прямо на тёплом песке у самой кромки воды. Воздух дрожал от зноя, пахло солью, нагретыми камнями и цветами. Не в силах сдержаться, влюблённые с разбегу бросились в лазурные объятия моря.       Вода ещё не успела достаточно нагреться и была невероятно освежающей. Они плескались, как дети: Хайнц попытался поднять её на руки, но поскользнулся на мокрой гальке, и они с хохотом рухнули в воду, обдав друг друга брызгами. Кендес, отплывая, брызгала в него водой, а он в шутку атаковал её и, обнимая за талию, кружил в воде. Их смех смешивался с шумом волн.       В конце концов, запыхавшиеся и счастливые, они оказались по шею в воде, и Хайнц притянул её к себе, целуя солёные губы, а её мокрые волосы липли к его щекам.       Вернувшись на полотенце, они ещё несколько минут нежились под солнцем, пока капли воды высыхали на их коже.       — Поворачивайся, малышка. Я тебя намажу солнцезащитным кремом.       Кендес с наслаждением растянулась на полотенце, подставив спину ласковому солнцу и его рукам. Хайнц принялся нежно втирать крем в её кожу, разминая напряжённые мышцы. Она блаженно заурчала, почувствовав прохладу, и закрыла глаза.       Затем, перевернувшись по просьбе, насладилась тем, как Дуфеншмирц наносил ей крем на шею, живот и бёдра, особенно уделяя большое внимание привлекательной груди.       «Как же она красива!»       — Спасибо, давай теперь я тебя помажу.       Улыбнувшись, Хайнц отдал ей тюбик крема и лёг на живот, подложив скрещенные руки под подбородок. Девушка выдавила на ладонь душистую белую массу и приступила к своему делу с той же нежностью, что и он. Её пальцы скользили по его лопаткам, вдоль позвоночника, разминая лёгкие узлы напряжения. Она чувствовала, как он постепенно расслабляется под её прикосновениями, и улыбка не сходила с её лица.       Затем Кендес перевела взгляд чуть выше, на его левое плечо, и её пальцы сами собой потянулись к маленькому, но чуть выцветшему контуру.       Она уже давно хотела спросить, но момент никогда не казался подходящим. Сейчас же, в этой безмятежной тишине, под щедрым критским солнцем, вопрос родился сам собой.       Её подушечка большого пальца мягко легла на выведенное готическим шрифтом слово «EVIL».       — Хайнц? — тихо окликнула она.       — М-м? — он лениво повернул голову, чтобы взглянуть на неё через плечо.       — Эта татуировка… — она не убирала палец, словно согревая старые чернила. — Почему ты решил набить именно её?       Хайнц замер, и его расслабленное тело на мгновение вновь стало напряжённым.       — А, это… — усмехнулся Дуфеншмирц, — напоминание об ошибках моей молодости. После очередного грандиозного провала, когда все вокруг решили, что я неудачник… — Он замолчал, глядя куда-то в сторону дома. — И я подумал… если уж во мне кипит злоба, почему бы не принять это? Это был такой… инфантильный бунт. Попытка провозгласить миру: «Да, я такой! И горжусь этим!», когда на самом деле внутри просто грустил внутренний ребенок, которого никто не хотел понять.       На некоторое время он замолчал, позволив парящим чайкам прокричать в небе.       — Глупо, да? Сейчас-то я понимаю, что это была просто отчаянная попытка заставить мир заметить меня.       Кендес слушала, и её сердце сжималось от щемящего чувства сострадания. Она ясно представила его: одинокого и озлобленного, вошедшего в тату-салон с вызовом в глазах и пустотой внутри, чтобы навсегда запечатлеть на коже этот образ.       — Не глупо. — Её пальцы снова легли на татуировку, передавая через прикосновение своё принятие. — Просто… очень драматично. По-подростковому.       — Да. Без драмы я — не я! — он наконец рассмеялся, и напряжение спало. — Но знаешь что? Сейчас я бы её уже не набил. Потому что теперь мне не нужно, чтобы меня замечали как «злодея». Я отказался от этого пути.       — А как так вышло, что столько времени ты пытался покорить территорию трёх Штатов, и вдруг отказался от этой идеи? — поинтересовалась она.       Дуфеншмирц посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни капли привычной защиты, только чистая правда, дарованная ей как величайшее доверие.       — Злодейство не приносило мне желаемого, были лишь убытки — материальные и для моего здоровья. А жить на алименты своей бывшей жены — такая себе идея. Вначале, конечно, мне пришлось сходить на определенное количество часов сеансов психотерапии, чтобы разобраться в себе с маниакальным желанием власти и контроля. Вдобавок, пришло понимание, что разработки во благо обществу принесут мне прибыль, в отличии от злобных инаторов. — Он обвёл рукой море и дом. — Ну, ты и сама это видишь.       Кендес чуть вздрогнула, услышав слово «психотерапия». Ей это очень импонировало, потому что в этих словах было что-то до боли знакомое. Когда он говорил о «маниакальном желании контроля», внутри неё будто щёлкнуло. Её мысли уже невольно откатились к событиям годичной давности.       Тогда у неё всё крутилось вокруг братьев. Каждый день был как бесконечная погоня за справедливостью: ей казалось, что если сейчас она не докажет маме, что Финес и Ферб опять что-то натворили, — мир рухнет, её слова снова не примут всерьёз, и она опять останется «той самой девчонкой, которая всё выдумывает».       Это было самой настоящей навязчивой идеей, казавшейся сладкой и изматывающей одновременно.       Как-то раз, за год до выпуска из школы она сидела в закусочной со Стейси. Они пили газировку, ели хот-доги и сплетничали. Кендес возбужденно протараторила, какой Джереми красавчик и как ему идёт рабочая форма. Девушка взглянула на своего парня и издалека помахала рукой, а тот сдержано улыбаясь, кивнул и продолжил протирать стойку.       — Кендес! — вдруг окликнула Стейси.       — Что? — неохотно отрывая взгляд от Джереми, она вновь посмотрела на подругу напротив.       — Я всё хотела тебя спросить: для чего ты вообще всё это делаешь? Что будет, если мама не узнает про проделки Финеса и Ферба? Что ты хочешь доказать и кому?       С тех пор её слова засели глубже, чем она тогда призналась в этом себе.       Этим же вечером Кендес лежала у себя в комнате и впервые глубоко анализировала себя:       «Действительно… Почему мне так хочется их прижучить? Что я на самом деле пытаюсь этим доказать?»       Ответ пришёл не сразу. Но именно в тот момент возникла точка роста.       Она впервые позволила себе остановиться — не злиться, не бежать от себя, а задуматься. И вскоре решилась на разговор со специалистом, потому что устала бесконечно бежать за подтверждением собственной значимости.       Сеансы помогли ей немного выровняться, научили останавливаться, когда хотелось действовать импульсивно. Терапия показала, что в ней живёт не «навязчивая истеричка», а человек, который отчаянно ждёт любви и признания.       С тех пор в её жизни стало больше спокойствия. Кендес научилась меньше замечать в хаосе угрозу, а в людях — источник стресса. Мир не рухнул, когда она перестала контролировать всё вокруг. Наоборот, впервые появилось ощущение внутреннего покоя.       Но, как нам известно, путь к самопознанию не бывает лёгким.       Позже, когда в её отношениях с Джереми начались проблемы в виде холода и прочих недомолвок — старые паттерны поведения дали о себе знать: навязчивость, тревога и контроль. Она снова начала цепляться, искать подтверждения, проверять и ждать.       Когда он принял решение расстаться с ней, Кендес будто провалилась в старую боль, но на этот раз — уже осознавая, что с ней происходит.       Первые месяцы после расставания дались ей особенно тяжело — Кендес писала ему сообщения, отправляла и тут же удаляла. Она звонила и сбрасывала, ходила по тем же маршрутам, по их когда-то общим местам.       Всё-таки их история длинной в несколько лет не могла не оставить свой след.       Разрыв с Джереми больше не был концом света, когда на горизонте появились Ванесса, а следом её отец…       Хайнц Дуфеншмирц.       Это помогло ей переключиться. Но Кендес искренне полюбила его!       Сначала это действительно выглядело, как попытка психики переключиться.       А позже стало ясно: дело не в способе забыть Джереми.       Она полюбила Хайнца по-настоящему, и у них оказалось много общего.       Теперь, сидя рядом с ним, слушая, как он рассказывал о своих срывах, ошибках и попытках стать лучше, она понимала его, как никто другой. Не потому, что жалела, а потому что прошла по той же дороге. И, может быть, именно это и делало их связь такой настоящей. Связь тех, кто учится жить со своими шрамами.       Она ничего ему не ответила, а наклонилась и нежно поцеловала выцветшие буквы на его коже, чувствуя, как он едва заметно вздрогнул. Затем Кендес снова взяла тюбик и продолжила наносить крем, её движения стали ещё более бережными, словно она покрывала его невидимые шрамы, согревая душу своей любовью.       Они оба легли на спины и стали принимать солнечную ванну, наслаждаясь теплом, которое проникало глубоко в мышцы, оставляя лёгкое, приятное покалывание.       В её голове назойливо вспыхнула другая мысль — узнать то, о чём хотелось спросить Хайнца. Давно она желала это сделать, но момент всё ускользал, и только сейчас представилась возможность, от которой нельзя было отказаться.       — Хайнц, а как так вышло, что твоя жена стала бывшей?       Он на мгновение перестал дышать, будто её вопрос застал его врасплох.       — А… Ну… — Дуфеншмирц почесал затылок, глядя на морскую синеву. — Мы просто оказались слишком разными.       — Разными? — недоверчиво уточнила Кендес.       «Пожалуйста… Будь со мной таким же откровенным…»       — Да, — устало усмехнулся Хайнц. — Шарлин прагматичная, рассудительная и ответственная. Она знает, что хочет и всегда идет к цели.       — А ты?       — А я был чудаком с маниакальным желанием.       Несколько секунд он помолчал и тише добавил:       — Но мы разошлись спокойно, без скандалов. Поняли, что не стоит мучать себя и дочь.       — Значит, вы всё же остались при хороших отношениях?       — Конечно, — Хайнц кивнул. — Мы оба любим Ванессу, и это важнее всего остального. Дочь жила у меня, у неё, потом снова у меня. — Он слегка улыбнулся. — И знаешь, несмотря на все мои… эксцентричные поступки, Шарлин никогда не запрещала мне быть отцом.       Дуфеншмирц посмотрел вдаль, словно искал в созерцаемом крупицы мысли.       — Наверное, за это я ей и благодарен больше всего, — тихо добавил он.       На несколько мгновений между ними воцарилась мягкая тишина. Лишь шум морских волн разбавлял её вместе с трелью цикад.       Когда пришло обеденное время, Хайнц и Кендес неспешно вернулись в прохладу своего домика.       На маленькой кухне началась совместная готовка обеда. Дуфеншмирц, повязав наспех полотенце вместо фартука, взялся за маринование баранины, щедро перетирая душистые травы между ладонями и что-то бормоча себе под нос о химических реакциях, раскрывающих аромат.       Кендес, стоя у плиты, готовила овощи: на сковороде с брызжущим оливковым маслом шипели лук, баклажаны и сладкий перец, наполняя пространство благоуханием. В тесном пространстве их плечи изредка соприкасались, что вызвало у обоих улыбки и смешки.       Вскоре на столе террасы, где ветерок шевелил белые занавески, стояли два глубоких блюда с ароматной бараниной, запечённой в вине, и овощами под густым соусом.       — Я всё-таки неплохой повар, да? — с гордостью в лице спросил Хайнц, когда она доела последнюю ложку.       — Ты невероятно вкусно готовишь, любимый!       После обеда они, едва дотащив тарелки до мойки, решили не заниматься уборкой. Солнце щедро грело, и приятная тяжесть после еды вкупе с морским воздухом сделала своё дело.       — Может, уже разберём наши чемоданы? А то так и будем об них спотыкаться, — пробормотала Кендес, уже наполовину зевая.       — Разберём, — согласился Хайнц, потянувшись.       Они направились в спальню, где чемоданы до сих пор стояли у стены, нетронутые с момента приезда. Кендес открыла свой: из недр вывалились свернутые в комок вещи. Хайнц, разбирая свой чемодан, взглянул на свою девушку и не удержался от комментария:       — Знаешь, я начинаю понимать, почему мой чемодан весит в два раза меньше.       Она хмыкнула, но не ответила. Вместо этого стала аккуратно развешивать вещи в шкафу, разглаживая складки.       Когда с багажом было покончено, они сдались сонливости. Воздух в доме был прохладный, но от солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, в комнате оставались золотистые полосы.       — Всё, я хочу спать, — она забралась на кровать и растянулась поперёк, как кошка.       Он лёг рядом, повернувшись на бок к ней. Кендес устроилась лицом к нему, уткнувшись лбом в его грудь. Хайнц обнял её, чуть прижимая к себе. Она, не открывая глаз, медленно закинула ногу через его талию, чтобы быть к нему ближе.       Хайнц чувствовал, как её дыхание становилось ровным, как тёплый воздух из её лёгких касается его кожи. Он медленно провёл ладонью по её спине, ощущая под пальцами бархатистую кожу. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по подушке, щекотали его подбородок и щёку.       Хайнц нежно прикоснулся губами к её макушке, вдохнул смесь ароматов её шампуня, морской соли и позволил сознанию утонуть в благодатной пустоте сна.

***

      Комнату заливал неяркий, пыльный свет угасающего дня. Солнце, опускаясь к гребню далёких гор, протягивало сквозь занавески длинные, золотисто-медовые лучи, в которых лениво танцевали миллионы пылинок. Хайнц лежал неподвижно, боясь малейшим движением разорвать хрустальный купол безмятежности, что опустился на них. Кендес по-прежнему спала, прильнув к нему всем телом.       Именно в пространстве между сном и явью к нему и пришло огромное и неукротимое чувство, что он так тщательно запирал в самой дальней комнате своей души. Оно наполняло его изнутри, давило на рёбра, требуя выхода. От этого становилось невыносимо страшно и одновременно блаженно-спокойно.       Медленно, сантиметр за сантиметром, он высвободился из её объятий, прикрыл оголившееся плечо спустившимся одеялом, задержавшись на мгновение, чтобы запомнить эту картину: спящая Кендес, озарённая закатом, — одно из немногого прекрасное, что когда-либо случалось с ним в его долгой и сумбурной жизни.       Накинув гавайскую рубашку на плечи, Хайнц вышел в гостиную, и его взгляд наткнулся на полку в углу. Там стояла чуть потёртая от времени укулеле, оставленная гостеприимной хозяйкой.       Босые ноги бесшумно ступали по прохладному кафелю террасы. Воздух, густой и напоённый дневным теплом, пьянил ароматами — горьковатой пылью оливковых листьев, пряным дыханием дикого тимьяна и свежим, солёным вздохом далёкого моря. Он обволакивал Хайнца, как целебный бальзам, смывая остатки сна и тревог.       Прижимая к себе укулеле, он пересёк террасу и скрылся в ажурной тени оливковой рощи.       Протоптанная тропинка извивалась змеёй меж серебристых стволов, чья кора, испещрённая морщинами, хранила память о бесчисленных восходах и закатах.       С каждым шагом дом отступал, растворяясь в зелёном полумраке. Тропа вывела его к береговому уступу, и дыхание перехватило. Отсюда, с этой природной смотровой площадки, открывалась панорама, от которой замирало сердце: багровый шар солнца, тонущий в перламутровых водах залива; величественные силуэты гор и бескрайний ковёр зелени, спускающийся к самой кромке моря.       Именно здесь он нашёл то, что искала его душа: огромный, плоский камень, отполированный до бархатной гладкости бесчисленными дождями и ветрами.       Хайнц притулился под сенью древней оливы, чьи причудливо изогнутые ветви, тяжелые от зреющих плодов, образовывали живой, зелёный шатёр.       Некоторое время он просто наблюдал за тем, как солнечный диск сливался с морем. Настроив инструмент, Хайнц стал перебирать струны. Первые аккорды прозвучали робко. И тогда, откуда-то из самых потаённых глубин, из-под завалов старых обид и страхов, сама собой стала рождаться мелодия — тихая и меланхоличная. А за мелодией потянулись и слова, шёпотом вырываясь наружу, смешиваясь с трелью вездесущих цикад и величественным гимном моря:

«Был в плену постоянных неудач

Вечно злым и одиноким чудаком.

День за днём блуждал в холодной тьме,

Пока ты не зажгла огни в душе моей.

Ты пришла, как внезапный солнца свет,

Разогнала холод и мой бред.

С твоей улыбки мир обрёл ответ:

Я поверил, что живу теперь».

      Он будто бы не пел, а исповедовался. Эта песня была единственной нитью, способной вытянуть наружу чувства, которые затянули его душу в тугие узлы, словно цепкие стебли повилики.       Мелодия опустошала страх — потерять это хрупкое счастье, ужас оказаться недостойным. Однажды проснуться и обнаружить, что рай был лишь плодом его воспалённого воображения. И сквозь этот гнетущий страх, как сквозь грозовую тучу, пробивалось и крепло главное признание. В безудержной, целиком захватившей его любви в плен к юной богине с глазами цвета летнего неба.       Во время припева Хайнц почувствовал, словно из его спины вырастают крылья. И его голос, прежде сдавленный, окреп и зазвучал чище:

«Ты меня нашла, как звезда в ночи,

Осветила путь в тиши.

И теперь, клянусь, каждый новый день

Я хочу делить с тобой!

Любил ли раньше? Нет, не знал:

Что так больно и так сладко.

Ты зажгла во мне моё начало,

Я люблю тебя… так жадно.»

      И следующим, заключительным куплетом он поставил точку в своей исповеди:

«Помнишь нашу осень золотую?

Листья падали к твоим ногам.

Как дрожал, тайну я открою:

С твоей поры я твой, и быть твоим хочу всегда…»

      Когда последний аккорд, дрогнув, растворился в тёплом воздухе, наступило непривычное облегчение. Словно он годами носил в груди раскалённый камень, а теперь его наконец-то вынули. Хайнц сидел, сгорбившись, и уставился на длинные пальцы, всё ещё сжимающие гриф, и прислушивался к этому чувству.

      

      В какой-то момент его взгляд скользнул в сторону, и Дуфеншмирц замер.       Кендес стояла справа, чуть поодаль, между деревьями. Мягкий солнечный свет ласкал её плечи, золотил волосы. Она молча смотрела на Хайнца с блестящими глазами от слёз. Её грудь тяжело вздымалась, сдерживая рыдания, а пальцы бессильно впились в складки платья. Кендес смотрела на него, а по лицу текли эти безмолвные, щемящие свидетельства того, как глубоко её задела песня.       — Кендес?! Кхм… — он поднялся, неловко озираясь по сторонам. — Что ты здесь делаешь?       — Я проснулась, а тебя рядом нет. И услышала мелодию… Она привела меня сюда.       Дуфеншмирц положил укулеле на камень и опустил взгляд.       «Ну вот, Дуф, ты опять всё испортил… Молодец!»       — Кендес…       В следующее мгновение она сорвалась с места и, словно подхваченная вихрем, бросилась к нему. Её порывистый поцелуй был влажным от слёз. Солёным, как море, и сладким, как нектар.       — Это потрясающе! — она чуть отстранилась и прижала его ладони к своей груди, чтобы он чувствовал, как бешено, в такт его собственному, стучало её сердце. — Я не могу поверить своим ушам! Я слышала всё! От начала и до конца…       С души свалилась та гиря, что он таскал на себе, кажется, всю свою сознательную жизнь. Он не увидел в её сияющих глазах ни насмешки, ни разочарования. Хайнц видел себя, отражённого в бездонной синеве её зрачков, принятого и безумно любимого ею.       Все его стены, возведённые за долгие годы одиночества, рухнули в одночасье. Страх отступил, уступая место нахлынувшей волне нежности.       — Да… Я люблю тебя, Кендес. И я давно хотел тебе это сказать.       Хайнц крепко прижал Кендес к себе и вздрогнул от того, что наконец-то это случилось.       — Почему ты не говорил этого раньше? — тихо спросила она, целуя кожу под ключицами.       — Я… — выдохнул он. — Прости меня, милая! Я переживал и думал, если скажу, то всё рухнет… А мне дорого всё, что есть между нами.       Кендес прикоснулась рукой к его щеке и провела к линии челюсти.       — Ох, Хайнц! Для меня важно всё, что ты делаешь, и говоришь — в том числе. Я так долго ждала этих слов от тебя… Признаться честно, мне было трудно не терзать себя сомнениями.       Какое-то время они молча стояли, продолжая обниматься. Потом Хайнц взял укулеле, подхватил Кендес за руку и, не говоря ни слова, повёл их обратно по тропе. Хоть солнце уже и спряталось за горизонт, воздух всё ещё дышал теплом, пропитанным ароматом растений и морского бриза.       Когда они добрались до домика, Хайнц поставил чайник и нашёл в шкафчике баночку с засушенным тимьяном, пару пакетиков чёрного и маленькую глиняную чашечку с мёдом.       — Держи, — он протянул ей кружку с готовым чаем, когда вернулся на террасу.       После чаепития они устроились на диване полусидя, полулёжа. Столик придвинули ближе, кромка чашек запотела прозрачным дыханием, в воздухе смешались запахи тёплого чая, моря и ночного сада. Небо распахнулось над ними бархатным полотном, усеянным алмазной россыпью звёзд.       Кендес устроилась спиной к Хайнцу: скользнула, как рыжая кошка, под его руку и легла. Он подложил под спину подушку, другой рукой притянул её ближе, точно примеряясь к удобному положению. Его ладонь легла на её живот, ощущая под тонкой тканью платья тепло и податливость кожи.       С террасы было слышно, как под набережной лениво бьются волны; а цикады стали звучать громче. Кендес переплела их пальцы, повела подушечкой большого пальца по костяшкам.       Они какое-то время молчали. Чай, звёзды, мерный шорох листвы — всё само складывалось в сцену, где слова нужны только для того, чтобы не расплескать тишину. Хайнц чувствовал, как её дыхание выравнивается у него на груди: вдох — как прилив, а выдох как отлив.       — Скажи это ещё раз, — вдруг произнесла она едва слышно.       Он наклонил голову, касаясь губами её виска.       — Я люблю тебя.       Слова легли ей на кожу тёплой печатью: она почти физически ощутила, как они проходили вглубь.       — Ещё раз, — попросила она, пробуя новое слово на вкус.       — Я люблю тебя, милая, — покорно вторил себе Хайнц с лёгкой улыбкой.       — Знаешь, — она накрыла его пальцы своей ладонью, — если бы ты говорил это на каждом шагу, я бы не устала слушать.       — А теперь я так и буду делать! — тихо рассмеялся он. — Буду говорить, пока тебе не надоест.       — Никогда не надоест, — прошептала Кендес, поворачиваясь к нему лицом.       Её губы нежно нашли его губы в полумраке, словно запечатывая это обещание. Его руки скользнули по её спине, прижимая к себе так близко, что звёзды на небе поплыли, сливаясь в одно сияющее пятно.