Потерянный

Джон всё больше ценил присутствие рыжеволосой лучницы, особенно в такие моменты, как сейчас. Пламя костра отбрасывало тёплые отблески на её лицо, пока Лидия, сжимая в руках тяжёлую булаву, наносила сокрушительные удары. Эйла, ловкая и стремительная, словно ветер в горах, уклонялась от атак с грацией, которой позавидовал бы любой воин. В её руках, однако, был двуручный меч самого Драконорождённого – оружие, явно не подходящее её изящной фигуре. Нельзя было сказать, что Эйла была слабым бойцом. Её приняли в Соратники явно не за огненные локоны или очаровательную улыбку – она была мастером своего дела. Но было очевидно, что массивный меч не был её стихией. Её движения, хоть и уверенные, выдавали, что она предпочла бы лёгкий лук или, возможно, пару кинжалов, которые лучше легли бы в её изящные, но сильные руки. В отблесках костра её рыжие волосы вспыхивали, словно расплавленная медь, и Джон невольно замер, очарованный. Этот образ пробудил в нём воспоминание о другой рыжеволосой женщине – той, что недавно явилась ему во сне. Она была прекрасна, почти сверхъестественно, с кожей, будто выточенной из алебастра, и глазами, в которых отражалась буря эмоций. Но её красоту омрачало холодное, почти презрительное выражение лица, когда она смотрела на него, словно он совершил непростительный проступок. Джон задумался, пытаясь соединить обрывки своих снов. Ему вспомнился другой сон – о маленьком мальчике с такими же огненными волосами и яркими голубыми глазами, смеявшемся над чем-то вместе с ним. Их смех эхом разносился в его памяти, тёплый и живой. Связь между этими двумя была очевидна – мать и сын. Но кем они были для него самого? Была ли эта женщина его матерью? Эта мысль, одновременно волнующая и тревожная, грела его сердце. Даже если их пути разошлись в гневе, если её презрительный взгляд был вызван какой-то обидой, Джон хотел верить, что она, возможно, тосковала по нему. Что она, быть может, проливала слёзы, когда он исчез из её жизни. Эта надежда, хрупкая, как первый снег, давала ему силы и ощущение, что он не просто безродный сирота, затерянный в суровых просторах Скайрима. Теперь он был не просто сиротой. Пусть у него не было формального образования – хотя он умел читать, считать и владел искусством письма, что само по себе было редкостью для простолюдина, – Джон знал, кем были Драконорождённые. В Скайриме невозможно было не слышать о Талосе, или Тайбере Септиме, чьё имя гремело в легендах, или о других Драконорождённых, чьи подвиги воспевались в сагах времён, когда драконы царили над миром. И теперь он, Джон, был одним из них. Эта мысль разжигала в нём гордость, подобную пламени дракона, и заставляла его сердце биться быстрее. Лишь позже, слишком поздно, он поймёт, насколько недооценил тяжесть судьбы Драконорождённого. Пока же он наслаждался своим неведением, позволяя мечтам о величии согревать его в холодные ночи. Эта мысль невольно уводила его к размышлениям о своём происхождении. Мог ли он быть потомком самого Талоса? Все Септимы, вплоть до Кризиса Обливиона, были Драконорождёнными, и, насколько он знал, эта черта передавалась по крови. Неужели он, Джон, был дальним потомком этой легендарной династии? Может, бастардом Септимов? Имя «Джон Септим» звучало величественно. Эйла отражала удары булавы с ловкостью дикой кошки, её движения были стремительными, почти инстинктивными. Но Лидия, с её тяжёлой поступью и холодной расчетливостью, провела хитрый финт. Клинок в руках рыжей дрогнул, и Эйла отступила на шаг, стиснув зубы. Её зелёные глаза вспыхнули решимостью, как искры, высеченные из кремня, и она крепче сжала рукоять двуручного меча, который казался ей неуклюжим бременем. – Хороший удар, Лидия, но я ещё не сдаюсь! – бросила она, её голос звенел вызовом, пока она возвращалась в боевую стойку, расправив плечи. Её рыжие волосы, растрепавшиеся в бою, горели в свете костра, словно факел. Джон закатил глаза, прислонившись к стволу старого дуба. Он наблюдал, как она подняла клинок, готовясь блокировать очередной удар. Но Лидия снова обманула её – ложный замах, и в следующее мгновение Эйла коротко вскрикнула, рухнув на землю, когда тяжёлая булава болезненно ударила по её ногам. Она приземлилась на пятую точку с глухим стуком, подняв облачко пыли, и её лицо исказилось от досады. – Чтоб тебя, Лидия, – пробормотала она, вытирая пот со лба. Поднявшись, она отряхнула доспехи и села у костра. Лидия, напротив, опустилась рядом, молча полируя свою булаву. Её спокойствие было словно глоток свежего воздуха в этой бесконечной какофонии, которую создавала Эйла. Джон уставился в огонь, языки пламени танцевали в его глазах, и он молился, чтобы Эйла хоть раз промолчала. Напрасная надежда. – Довакин, когда мы выступаем? – её голос, твёрдый, но с ноткой нетерпения, прорезал тишину, как стрела, выпущенная из её любимого лука. Джон медленно поднял взгляд, его брови нахмурились, а в груди закипело раздражение. – Когда взойдёт солнце, Эйла, – ответил он. Она кивнула, словно он только что раскрыл гениальный стратегический план, а не бросил очевидный ответ. Её неуёмная энергия, её непоколебимая вера в его «величие» и её гордость за то, что она служит Довакину, выводили его из себя. Возможно, он и ценил её присутствие где-то в глубине души, но сейчас, глядя на её пылающие энтузиазмом глаза, он понимал, что это чувство утопает в раздражении. Почему он не мог просто сорваться и высказать ей всё, что думает? Что-то – то ли её непреклонная преданность, то ли её искренняя вера в него – удерживало его от этого. Но боги, как же она его бесила. – Мой тан, что дальше? – голос Лидии, ровный и спокойный, как поверхность озера в безветренную ночь, вернул его к реальности. – Мы добыли Крапивник. Каков наш следующий шаг? Джон вздохнул, вытаскивая потрёпанную карту, испещрённую его неровными пометками. Он ткнул пальцем в точку южнее Хелгена. – Мы здесь, – начал он, его голос был усталым, но твёрдым. – Добыли меч для какого-то редгарда, скрижаль из двемерских руин, бивень мамонта для той жадной торговки в Вайтране, перебили волков в той проклятой пещере. И, конечно, этот чёртов Крапивник. Он перевёл взгляд на Эйлу, и его тон стал язвительным, почти ядовитым. – Осталось только сок Великого Древа, верно, Эйла? Или ты снова наобещала что-то от моего имени, пока я спал? Эйла выпрямилась, её грудь вздулась от гордости, а глаза загорелись, словно она принимала его слова за похвалу. – Всё, Довакин, – ответила она твёрдо, её голос был полон энтузиазма. – Эти дела укрепляют твою славу в Скайриме. Она улыбнулась, её лицо светилось уверенностью, что её инициативы – это вклад в их великую миссию. Джон сжал кулаки, так сильно, что край карты смялся в его руках. – Отлично, – бросил он, убирая карту в походный мешок. – И помни свою клятву, Эйла. Никаких заданий без моего согласия. Ясно? – Безусловно, Довакин, – кивнула она, её голос был полон решимости, а глаза сверкали, словно она приняла его слова за новый вызов. – Двинемся в Хелген на рассвете, – сказал он, откидываясь на спину и закрывая глаза, чтобы скрыть своё раздражение. – Пополним запасы, переночуем в таверне. Он зевнул, стараясь не смотреть на неё, но чувствовал её взгляд, полный энтузиазма и преданности. – Лидия, ты дежуришь. Эйла, спи, – добавил он, надеясь, что ночь пройдёт без новых сюрпризов. – Да, мой тан, – ответила Лидия, её голос был спокойным, как всегда, но Джон уловил в её взгляде тень сочувствия. Её молчаливая поддержка была единственным, что удерживало его от того, чтобы окончательно потерять терпение. Хоть кто-то его понимал. Ночь прошла на удивление спокойно, и Джон был искренне благодарен судьбе за эту редкую милость. На рассвете он быстро свернул лагерь, двигаясь с поспешностью, чтобы опередить неизбежные попытки Эйлы завязать разговор. Её голос, полный энтузиазма, был как назойливый комар, гудящий у уха. Лидия, напротив, молча собирала их скромные пожитки, её дисциплина и сдержанность были единственным, что не выводило Джона из себя в этом бесконечном путешествии. Эйла же, словно нарочно, шагала рядом, её рыжие волосы то и дело мелькали в углу его зрения, будто языки пламени, а её голос безжалостно разрывал утреннюю тишину. Она болтала о Скайриме, о величии Йоррваскра, о древних нордских легендах, которые, по её мнению, должны были воодушевить его на подвиги. Что именно она хотела от него добиться – вдохновить или просто вывести из себя – оставалось для Джона загадкой. Он отвечал односложно, короткими, почти грубыми фразами, надеясь, что она уловит намёк и замолчит. Но Эйла, как всегда, была глуха к намёкам. Каменные стены Хелгена показались на горизонте раньше, чем он ожидал, их серые очертания вырисовывались в утреннем тумане. Но радость от близости города быстро испарилась, когда имперский офицер, чья надменная осанка и холодный взгляд источали превосходство, преградил им путь. Его броня блестела в лучах восходящего солнца, но тон его голоса был резким, как северный ветер. – Почему поселение закрыто? – нахмурился Джон, его голос дрожал от сдерживаемого раздражения, вызванного объявлением офицера. – Ульфрик Буревестник содержится в этих стенах, – ответил офицер, его глаза сузились, изучая Джона с явным подозрением. – Думаю, ты понимаешь, что это значит, гражданский? Джон стиснул зубы, подавляя желание огрызнуться. Вместо этого он вытащил свиток, скреплённый печатью ярла Балгруфа, и сунул его офицеру, стараясь сохранить спокойствие. – Вот подорожная грамота от Балгруфа. Это откроет ворота? Офицер мельком взглянул на свиток и покачал головой, его губы скривились в презрительной усмешке. – Хелген не подчиняется Балгруфу, – отрезал он. Джон прищурился, оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. Затем, понизив голос, он незаметно сунул офицеру небольшой мешочек септимов. – А это подорожная грамота от ярла Фолкрита, – сказал он с лёгкой насмешкой. – Теперь откроете? Офицер взвесил мешочек в руке, его пальцы сжали монеты с едва скрываемой жадностью. Он хмыкнул, его лицо смягчилось, и он кивнул. – Добро пожаловать в Хелген, гражданин, – сказал он, отступая в сторону. – Наслаждайтесь казнью с лучших мест. Эйла стояла рядом, её взгляд метнулся к офицеру, и Джон заметил, как её губы сжались в тонкую линию, полную презрения. Конечно, она осуждает коррупцию, подумал он с сарказмом. Её нордская гордость, её непреклонные идеалы Соратников, её вера в честь и доблесть – всё это было ещё одной причиной, почему она так его раздражала. Мир не вращался вокруг чести, и Джон, к счастью или к сожалению, давно это понял. Хелген оказался меньше Вайтрана, но крепче Ривервуда – суровый город-крепость, чьи каменные стены дышали военной строгостью. Улицы кишели имперскими солдатами, их доспехи звенели, а взгляды буравили каждого прохожего. Джон прикинул, что на охрану Ульфрика согнали чуть ли не целый легион. Его кожа зудела от их подозрительных взглядов, и он невольно плотнее натянул капюшон, скрывая свою лысину – шрам, оставленный схваткой с драконом, если это можно было так назвать. Без бровей и с голым черепом его лицо выглядело странно, почти комично, и он предпочитал не привлекать лишнего внимания. Но даже под капюшоном он чувствовал, как солдаты провожают его насторожёнными взглядами. К своему удивлению, он заметил среди них несколько альтмеров в чёрно-золотых мантиях Талморцев. Что они здесь делают? Неужели слухи о том, что Император – марионетка Альдмерского Доминиона, были правдой? Эта мысль оставила горький привкус во рту. – Лидия, сними комнаты в таверне, – сказал он, бросая ей небольшой мешочек монет. – Если мест нет, найди местных, кто приютит за плату. Он повернулся к Эйле, и его голос стал резче, чем он намеревался. – Эйла, найди кузнеца и купи новый лук. Ты гораздо лучший стрелок, чем фехтовальщик, и мне надоело смотреть, как ты мучаешься с моим мечом. Эйла кивнула, её глаза вспыхнули решимостью, словно он только что поручил ей добыть легендарный артефакт. – Я найду лучший лук в Хелгене, Довакин, – ответила она твёрдо, её голос был полон энтузиазма. Джон подавил желание закатить глаза. – Где вас искать после, мой тан? – спросила Лидия, её голос был спокойным и деловым, как всегда. – У самой высокой башни, через три часа, – бросил Джон, разворачиваясь и уходя, чтобы избежать очередного потока слов от Эйлы. Хелген был неспокойным местом. Улицы, запруженные солдатами, казались лабиринтом подозрительных взглядов и звенящих доспехов. Джон бродил по городу, стараясь держаться в тени, но это было непросто, когда каждый второй легионер косился на его фигуру в капюшоне. Рынок Хелгена, к его разочарованию, был закрыт – вероятно, из-за казни Ульфрика. Вздохнув, Джон направился к самой высокой башне, надеясь, что кузня хотя бы работает и Эйла найдёт себе лук. Если уж она так его раздражает, пусть хотя бы будет полезной в бою. Джон добрался до площади как раз вовремя. Пробираясь сквозь плотную толпу, он сумел найти просвет, чтобы разглядеть происходящее. Палач, в чёрном капюшоне, уже занял своё место у плахи, его зловещая фигура возвышалась над деревянным помостом. Толпа возбуждённо шепталась, но сдержанно – легионеры, стоявшие по периметру, зорко следили за порядком, их доспехи поблёскивали в лучах солнца. Ни гнилых помидоров, ни тухлых фруктов, которые так любят приносить на казни простолюдины, здесь не было – Хелген был слишком строгим местом, а присутствие имперцев подавляло любые вольности. Шёпот толпы перерос в громкий гомон, когда отряд солдат начал разгонять людей, прокладывая путь для высокого светловолосого норда. Ульфрик Буревестник шагал с горделивой уверенностью, несмотря на тяжёлые кандалы, сковывавшие его руки и ноги, и намордник, закрывавший лицо. Его присутствие было почти осязаемым – он выглядел не как узник, идущий на смерть, а как вождь, шествующий на поле битвы. Даже в цепях он излучал силу, от которой воздух казался гуще. – Он… – женщина рядом с Джоном запнулась, не в силах подобрать слова, её глаза были прикованы к Ульфрику. – Выглядит эффектно? – подсказал тучный бородатый норд, стоявший неподалёку, потирая руки, словно пытался согреться в холодный день. – Согласен. Есть в нём что-то… лидерское. А ещё он красноречивый сукин сын. Может склонить тролля к своей точке зрения. Говорят, пара солдат пытались его освободить, когда снимали намордник, чтобы покормить – поддались его сладким речам. Джон удивлённо приподнял свои отсутствующие брови, хотя это выглядело комично, чем серьёзно. Эта информация заинтриговала его. Толпа внезапно затихла, когда на площадь вышел важный имперский офицер, чей голос гремел, как боевой барабан. Он остановился напротив Ульфрика, которого уже вывели в центр площади, где ждали палач, плаха и десятки легионеров, чьи копья и мечи были нацелены на пленника. Имперцы явно не недооценивали его способности. – Ульфрик Буревестник! – начал офицер, его голос резал воздух, как клинок. – Здесь, в Хелгене, тебя называют героем. Но герой не использует дар Голоса, чтобы убить короля и узурпировать трон! Офицер собирался продолжить, но его слова заглушил далёкий, но могучий рёв, от которого земля под ногами дрогнула. Джон почувствовал, как его сердце пропустило удар. Этот звук был ему знаком – такой же рёв он слышал в Вайтране, когда сражался с драконом. Тогда он выжил лишь чудом, и мысль о новой встрече с подобным чудовищем наполнила его холодным ужасом. Он развернулся, инстинкт самосохранения толкал его прочь от толпы, прочь из Хелгена, пока дракон будет занят разрушением города. Но, заметив панику на лицах местных – глаза, полные страха, устремлённые в небо – Джон заколебался. Он не хотел умирать, но эти люди тоже не хотели. Он – Драконорождённый, избранный судьбой, чтобы противостоять драконам. Но стоит ли рисковать? Голос в голове шептал о горькой правде: эти самые люди жили своей жизнью, пока он, сирота, страдал под гнётом Грелод Доброй в рифтенском приюте. Почему он должен спасать их? Это не его проблемы… или всё-таки его? Его колебания дорого ему обошлись. Кроваво-красный дракон спикировал на высочайшую башню Хелгена, его когти раздирали камень, словно бумагу, а мощные крылья взметнули бурю пыли и щебня, отбрасывая легионеров, как тряпичных кукол. Толпа, собравшаяся на казнь, в панике бросилась врассыпную, но многие не успели. Дракон раскрыл пасть, и огненный шквал превратил площадь в пылающий ад. Деревянные помосты и телеги вспыхнули, как сухая трава, а крики сгорающих заживо перекрывали даже рёв зверя. Кровь текла по мостовой, смешиваясь с пеплом, а едкий запах горелой плоти душил Джона, заставляя его кашлять и прикрывать лицо рукавом. Он остался один. Эйла и Лидия были где-то позади – он отослал их с поручениями, и теперь, глядя на хаос, жалел об этом. Его сердце колотилось, а в голове билась паническая мысль: «Я не готов». Победа над драконом в Вайтране была слепой удачей, а не мастерством. Легионеры, окружавшие площадь, сомкнули щиты, их мечи и копья блестели в отсветах огня, но в их глазах Джон видел страх, такой же, как его собственный. Имперские чародеи, стоявшие чуть дальше, уже плели заклинания, их руки искрились молниями и льдом, но даже их магия казалась жалкой перед мощью дракона. Зверь взревел, и этот звук был не просто криком – он сотряс землю, как удар кузнечного молота. Затем дракон запрокинул голову к небу и издал могучий Ту’ум, от которого воздух задрожал. – STRUN-BAH-QO! Небо над Хелгеном почернело в считанные мгновения, облака закрутились в зловещую воронку, и буря обрушилась на город с яростью древних богов. Молнии били с такой силой, что каменные стены домов трескались, а деревянные крыши вспыхивали, как факелы, выбрасывая в небо снопы искр. Одна из молний ударила в группу легионеров, и их тела, объятые голубыми электрическими дугами, рухнули в судорогах, доспехи почернели, а из-под шлемов потекла кровь, пропитывая мостовую. Джон почувствовал, как его кожа зудит от близости разрядов, а волосы на руках встали дыбом. Стоять на открытой площади было равносильно самоубийству. Он бросился к ближайшей башне – той самой, что уже наполовину превратилась в руины под ударами драконьих когтей. Внутри было темно, пахло сыростью, кровью и смертью. Джон прижался к холодной, влажной стене, сжимая двуручный меч так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его лысина, скрытая под пропитанным потом капюшоном, взмокла, а сердце колотилось с такой силой, что казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. «Какой же я дурак, – пронеслось в его голове. – Надо было бежать, пока была возможность». Снаружи буря выла, как стая голодных волков, молнии били без остановки, освещая разрушенный город зловещим светом. Но хуже всего был звук тяжёлых шагов дракона, сотрясавших землю, словно удары кузнечного молота. Когти скребли по камням, а низкий, утробный рык зверя проникал сквозь стены, заглушая все остальные звуки – крики умирающих, треск горящих домов, звон оружия. Джон затаил дыхание, чувствуя, как звон в ушах становится невыносимым. Он понял: дракон не просто разрушал Хелген. Он искал его, Довакина, так же, как дракон в Вайтране. Это была не случайная атака – зверь чуял его, чуял душу Драконорождённого. Джон прижался к стене, надеясь стать невидимым, но затем заметил тень в узком окне башни. Огромный глаз, пылающий, как раскалённый уголь, уставился прямо на него. Зрачок сузился, и Джон почувствовал, как страх сковал его тело, будто ледяные оковы. Дракон видел его. В панике, не давая себе времени на раздумья, Джон рванулся к окну. Его меч взлетел, и с яростным криком он вонзил клинок прямо в глаз дракона. Лезвие пробило мягкую плоть с отвратительным хлюпаньем, и горячая, чёрная кровь хлынула на его руки, обжигая кожу, как кипящее масло. Зверь издал оглушительный рёв, от которого стены башни задрожали, а Джон отшатнулся, едва удержав меч в скользких от крови пальцах. Дракон, ослеплённый на один глаз, в ярости ударил головой в стену. Камни треснули с оглушительным хрустом, и башня начала рушиться, как карточный домик. Джон бросился на пол, укрываясь от падающих обломков, и в последний момент нырнул под брюхо дракона, оказавшись в тени его массивного тела, где запах крови и серы был почти невыносимым. Дракон, обезумевший от боли, бил хвостом, снося остатки стен и разбрасывая солдат, как солому на ветру. Его челюсти сомкнулись на одном из легионеров, разрывая его пополам. Внутренности вывалились на камни, кровь залила площадь, а крик оборвался в мгновение. Джон, прижавшийся к земле под брюхом зверя, чувствовал, как его тело дрожит от каждого шага дракона. Сквозь пелену страха он заметил уязвимое место – участок мягкой кожи под чешуйками, содранными в какой-то давней битве. Собрав всё мужество, он вонзил меч в брюхо дракона. Клинок вошёл глубоко, с хрустом разрывая плоть, и зверь взревел, его кровь хлынула на Джона, обжигая лицо и руки, как раскалённый металл. Он ударил снова, чувствуя, как лезвие вгрызается всё глубже, а дракон в агонии бьётся, сотрясая землю. Башня, уже наполовину разрушенная, не выдержала очередного удара драконьего хвоста. Последние опоры рухнули, и камни посыпались вниз, погребая зверя под тоннами щебня. Джон, укрытый под брюхом, едва избежал смерти, но один из обломков ударил его по плечу, вырвав крик боли. Его рука онемела, меч чуть не выпал из пальцев, но он стиснул зубы и прижался к земле, чувствуя, как горячая кровь дракона капает на его лицо, смешиваясь с потом и пеплом. Зверь дёрнулся, пытаясь выбраться из-под обломков, и в этот момент его пасть раскрылась, извергая хаотичный шквал пламени. Огонь разорвал воздух, и Хелген превратился в пылающий ад. Пламя, неуправляемое и дикое, лизало всё вокруг: деревянные дома вспыхивали, как спички, каменные стены трескались от жара, а легионеры, не успевшие укрыться, превращались в живые факелы. Их крики сливались в ужасающий хор, заглушаемый рёвом дракона и грохотом бури. Кровь текла по мостовой, смешиваясь с золой, а воздух стал таким горячим, что каждый вдох обжигал лёгкие. Джон, прижавшийся к земле, чувствовал, как жар опаляет его лысину под капюшоном, а запах горелой плоти душил его, заставляя кашлять. Его разум кричал бежать, но тело отказывалось двигаться, скованное страхом и болью. Он был Драконорождённым, но сейчас чувствовал себя лишь смертным, загнанным в угол перед лицом древнего ужаса. Дракон с оглушительным рёвом вырвался из-под груды обломков. Его израненные крылья, покрытые рваными шрамами, взметнули бурю пыли и пепла, затмившую небо над Хелгеном. Несмотря на бушующую бурю, вызванную его Криком, зверь взмыл в воздух, его массивное тело рассекало тучи, а единственный уцелевший глаз пылал яростным огнём. Молнии, вызванные древней магией, продолжали разрывать небо, поджигая всё, что ещё не сгорело, и раскалывая каменные стены, словно молот кузнеца. Джон, пошатываясь, поднялся на ноги, его плечо пульсировало острой болью, а двуручный меч казался неподъёмным грузом в ослабевших руках. И тогда глаз дракона нашёл его. Зверь, зависший в воздухе, словно чёрная туча, заметил Джона на дымящейся площади, среди разбросанных тел и дымящихся руин. С рёвом, от которого уши Джона заложило, а кости задрожали, дракон спикировал вниз, его челюсти раскрылись, обнажая ряды зубов, острых, как кинжалы, готовых разорвать его пополам. Паника захлестнула Джона, но в этом хаосе он нашёл в себе крупицу мужества. Сжав зубы, он собрал всё, что у него было, и выкрикнул: – Fus! Его Ту’ум был слабым, жалким подобием легендарной силы Довакина, больше похожим на порыв ветра, чем на могучий Крик. Но этого хватило. Невидимая волна ударила дракона в морду, словно лёгкая пощёчина, заставив его челюсти отклониться в сторону. Зубы клацнули в локте от Джона, а зверь, потеряв равновесие, рухнул на землю неподалёку. Его тяжёлая посадка сотрясла площадь, когти разворотили мостовую, а крылья смели остатки разрушенного дома, подняв облако щебня и пепла. Дракон повернул голову, его единственный глаз пылал ненавистью. Он раскрыл пасть, готовясь обрушить на Джона поток пламени, но Довакин, движимый смесью страха, отчаяния и какого-то дикого упрямства, бросился вперёд. Его ноги дрожали, плечо горело, как раскалённое железо, но он сжал меч обеими руками и побежал прямо на зверя. Дракон, не ожидавший такой дерзости от крохотной фигуры, замер на мгновение – и это стало его роковой ошибкой. Джон прыгнул, целясь в мягкую плоть под челюстью, где чешуя была тоньше. Но дракон оказался быстрее. Его пасть раскрылась шире, и в один ужасающий момент Джон понял, что его проглотили. Темнота сомкнулась вокруг него, горячая, влажная и удушливая. Желудок дракона сжимал его, словно гигантские тиски, а едкая слизь жгла кожу, пропитывая одежду и разъедая лицо. Джон не мог дышать, его лёгкие горели, а сердце колотилось так, будто готово было разорваться. Страх, чистый и животный, затопил его разум, заглушая все мысли, кроме одной: он умрёт здесь, в брюхе чудовища. Он думал о том, как глупо было остаться, как он мог сбежать, спрятаться, выжить. Его руки, всё ещё сжимавшие меч, дрожали, а боль в плече была такой острой, что сознание начало меркнуть. Но где-то в глубине, под этим всепоглощающим страхом, горела искра – та самая, что делала его Драконорождённым. Он не хотел умирать вот так, без борьбы, без шанса. С хриплым криком, больше похожим на звериный рык, Джон начал резать. Его двуручник вонзался в мягкие, скользкие внутренности дракона, каждый удар сопровождался вспышкой боли в плече, но он не останавливался. Кровь, горячая и чёрная, заливала его, смешиваясь с желудочной кислотой, которая разъедала кожу на руках и лице. Он чувствовал, как дракон дёргается, его рёв снаружи был оглушительным, полным агонии. Джон резал снова и снова, его меч рвал плоть, пробивая путь через мышцы, жилы и внутренности. Он не знал, сколько времени прошло – секунды, минуты или целая вечность – но каждый удар был актом отчаяния, отчаянной попыткой выжить, вырваться из этой живой могилы. Снаружи дракон ревел, его тело сотрясалось, а пламя, которое он пытался извергнуть, захлебнулось в собственной крови. Зверь рухнул на землю, его крылья беспомощно хлопали, а когти царапали камни, оставляя глубокие борозды. Джон, весь в крови и слизи, почувствовал, как давление вокруг ослабло. Дракон издал последний, хриплый рёв, его тело замерло, и из чешуи начали подниматься золотистые нити – душа зверя. Свет ворвался внутрь, ослепляя Джона, когда плоть дракона начала растворяться в потоках энергии. Свежий воздух, пропитанный дымом и пеплом, хлынул в его лёгкие, и он вывалился наружу, задыхаясь, кашляя и дрожа всем телом. Его кожа горела от драконьей крови, одежда была изодрана, а лицо покрывали ожоги и грязь. Он рухнул на колени, всё ещё сжимая меч, его грудь вздымалась от тяжёлых, болезненных вдохов. Буря, вызванная Криком дракона, начала стихать, но молнии всё ещё били, освещая площадь зловещим светом. Джон поднял глаза к небу, где последние золотистые нити души дракона растворялись в воздухе. Он почувствовал, как эта сила вливается в него, наполняя его тело теплом и странной, почти пугающей энергией. Он был жив. Он победил. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Отряд медленно взбирался на вершину, их шаги были тяжёлыми, затруднёнными яростным ветром, который завывал, словно стая призрачных волков, и грозил сбросить их с узких, обледенелых уступов. Снег хлестал по лицам, залепляя глаза и скрипя под сапогами, а холод был таким пронзительным, что казалось, будто он проникает сквозь кожу, кости и саму душу. Каждый вдох обжигал лёгкие, оставляя привкус льда и металла, а усталость, накопленная за дни бесконечного марша, давила на плечи, как невидимый груз. Снежный покров становился всё толще с каждым шагом, и непрекращающийся снегопад превращал мир в белую пелену, где едва можно было различить собственные руки. Метель путала ориентиры, заставляя отряд полагаться лишь на силу воли и фигуру их лидера, который шёл впереди, не оглядываясь. Ульфрик Буревестник, закутанный в волчьи шкуры, казался неподвластным ни холоду, ни изнеможению, его шаги были твёрдыми, а спина прямой, словно вызов самой природе. – Какие цели преследует ярл Ульфрик? – нарушил молчание один из солдат Братьев Бури, его голос был приглушён воем ветра, но в нём чувствовалось раздражение. Вопрос этот уже давно витал в воздухе, гудя в умах отряда, как назойливый рой. – Не наше дело спрашивать, – отрезал другой, его тон был резким, почти оскорблённым. Он поправил щит на спине, словно защищаясь от сомнений товарища. – Мне кажется, это наше дело, – проворчал первый норд, его борода заиндевела от мороза, а глаза сузились от усталости. – Мы таскаемся за ярлом по этим проклятым горам… чёрт знает сколько. Хочу знать, ради чего. – Мы поклялись служить ему, – ощетинился второй, его рука невольно легла на рукоять меча, словно неуважение к Ульфрику было личным оскорблением. – Ярл Ульфрик знает, что делает! – Не сомневаюсь, – буркнул первый, сплюнув в снег. – Но разве тебе не любопытно? Что ему понадобилось от Седобородых? Что такого важного на этой чёртовой горе? – Возможно, немного любопытно, – неохотно признал второй, его голос смягчился, но в нём всё ещё звучала преданность. Он бросил взгляд на Ралофа, их командира после самого Ульфрика. – Ралоф, не могли бы вы… – Ладно, – Ралоф тяжело вздохнул, плотнее запахнув свою накидку из медвежьей шкуры, которая трепетала на ветру, как знамя. Его лицо, обветренное и покрытое инеем, выражало усталость, но глаза оставались решительными. Как лидер отряда, он чувствовал ответственность за своих людей, даже если их вопросы граничили с дерзостью. Ралоф ускорил шаг, пробираясь сквозь метель, чтобы догнать Ульфрика. Ярл Виндхельма шёл впереди, его фигура едва различимая в снежной пелене, и, кажется, что-то бормотал себе под нос, словно вёл разговор с невидимым собеседником. Его голос, хоть и приглушённый ветром, был ритмичным, почти мелодичным, что заставило Ралофа насторожиться. – Ярл Ульфрик? – неуверенно обратился он, его дыхание вырывалось облачками пара. Ульфрик повернул голову, его синие глаза сверкнули из-под капюшона, а брови нахмурились, словно он был раздражён прерыванием своих мыслей. – Ралоф? Что такое? – его голос был низким, но в нём чувствовалась сила, способная перекричать бурю. – Солдаты волнуются, мой ярл, – начал Ралоф тактично, стараясь не выдать собственного любопытства. – Они хотят знать ваши планы. Чтобы быть готовыми, если понадобится. Лицо Ульфрика смягчилось, но лишь на мгновение, прежде чем его губы растянулись в широкой, почти хищной усмешке. Эмоции сменились так быстро, что Ралоф почувствовал лёгкое беспокойство, словно перед ним был не человек, а буря, готовая обрушиться. – Планы, планы, планы, – нараспев произнёс Ульфрик, его голос звучал почти весело. – Ты ведь тоже его видел, да? В Хелгене, когда мы бежали, ты видел его, не так ли? – Вы имеете в виду дракона, мой ярл? – осторожно уточнил Ралоф, чувствуя, как холод пробирается глубже под его доспехи. – Да-да! Дракона! – Ульфрик разрывался от энтузиазма, его глаза загорелись, как факелы в ночи. – Ты видел его, так? – Видел, – подтвердил Ралоф, его голос стал тише, почти подавленным. Образ существа, которое должно было существовать лишь в древних сагах, всё ещё преследовал его в ночных кошмарах. Видения пылающего Хелгена, крики легионеров, сгорающих заживо, их почерневшие доспехи и запах горелой плоти – всё это въелось в его разум, как клеймо. Он видел, как дракон разрывал город, словно игрушку, и мысль о том, что это чудовище было реальным, всё ещё заставляла его сердце сжиматься. – Драконы, Ралоф! Драконы! – Ульфрик зубасто улыбнулся, внезапно схватив Ралофа за плечи с такой силой, что тот пошатнулся. Отряд позади замер, солдаты переглядывались, их любопытство боролось с усталостью и страхом перед метелью. – Вот ключ, мой друг! Драконы – это ключ! Понимаешь? Ульфрик начал трясти Ралофа за плечи, его энтузиазм был почти пугающим. Ралоф смотрел на своего лидера, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство. – Не совсем, мой ярл, – честно признался он, его голос дрогнул. От этого признания Ульфрик лишь шире оскалился, и в его глазах заплясали искры безумия, от которых у Ралофа по спине пробежал холод, куда более ледяной, чем метель вокруг. – Драконы, Ралоф, – уже спокойнее, но с тем же диким выражением лица произнёс ярл Виндхельма. – Драконы – это оружие. Нет, не оружие – инструмент! Инструмент, который позволит нам не только освободить Скайрим, но и защитить независимость нашего народа от Талмора и их имперских марионеток! Ралоф замер, его разум лихорадочно пытался осмыслить слова ярла. Намёк был ясен, но сама идея казалась безумной, невозможной, такой, на которую не решился бы ни один здравомыслящий человек. – Мой ярл, вы ведь не хотите… – начал Ралоф, его голос дрожал от смеси неверия и ужаса. Синие глаза Ульфрика сверкнули, как молнии в бурю, когда он увидел, что Ралоф понял его замысел. – Именно это, – удовлетворённо кивнул ярл Виндхельма, отпуская плечи Ралофа и продолжая путь вперёд, его шаги были такими же уверенными, как и прежде. – И Седобородые помогут мне подчинить дракона, хотят они этого или нет. Ралоф остался стоять, чувствуя, как холод сковывает не только его тело, но и разум. Метель выла вокруг, но её рёв казался ничтожным по сравнению с безумной амбицией, загоревшейся в глазах Ульфрика. Отряд позади молча смотрел на своего командира, их лица были смесью страха, любопытства и усталости. Ралоф знал, что должен что-то сказать, чтобы успокоить их, но слова застряли в горле. Драконы... Ключ... Он бросил взгляд на спину Ульфрика, исчезающую в снежной пелене, и впервые задумался, не слишком ли далеко зашёл их лидер в своём стремлении к свободе Скайрима.