Holding me down

― Как часто он бывает здесь? Хисын. В твоем салоне, ― уточняет короткими фразами. ― Не чаще Джейка, но всегда с ним. ― Джейк? Это который... ― Ты правильно понял. Мост между гонщиками и организаторами гонок как таковых. Он единственный, кто не побоялся вылезть из-за тонированного стекла, имея такую власть. И не до конца ясно, глупец Джейк или все-таки гений.       Телефон, черный матовый чехол на котором заляпан отпечатками влажных пальцев, укладывается на одну из полок узкого шкафа-пенала сразу после того, как включается режим громкой связи. Чужой голос шумом проносится по всей ванной комнате, серая плитка, которой выложены стены и пол, морозит босые и мокрые после душа ноги, а сам Сонхун склоняется над раковиной.       Он пьет прямо из-под крана ― вода мучительно проталкивается через сжатое из-за недавнего крика горло ― и тут же всполаскивает лицо снова. С волос капает на темную мраморную поверхность столешницы тумбы, и эта картина похожа на дешевую имитацию дождевых вкраплений на влажном песке, которую Пак оглядывает мрачно, поджав губы. ― Речь зашла о Хисыне, ― негромко и ненавязчиво напоминает собеседник на чистом японском, чтобы снова, не дождавшись никаких намеков на то, что его слышат, продолжить: ― Не думаешь, что это глупо ― сливать столько денег на тюнинг машины, которая просто катается по городу? Я говорил, мне плевать, что делают владельцы с тачками, которые побывали у меня в гараже, но ты ― особенный случай.       Сонхун переводит взгляд с зеркала на стену, рассматривает каждый стык и мелкий узор так внимательно, будто сможет сквозь них различить многоэтажные высотки с горящими прямоугольниками окон, все практически одинаковые. ― Ты даже не посмотрел под капот на двигатель, который я разбирал до последнего болтика. Забавно, но ты единственный, кто приезжает ко мне не ради своей тачки. Ради человека. И я прав, ― последняя фраза летит из динамика далеко не в вопросительной интонации, она сквозит полной уверенностью, и нет в ней ни капли издевки, ни намека на неискренность.       Сонхун настойчиво растирает щеки обеими ладонями ― на вряд ли это поможет надолго избавиться от нездорового оттенка лица или прийти в себя окончательно, но он сейчас нуждается хоть в каком-то отвлекающем маневре, чтобы не свихнуться снова.       Ноги будто сами несут его прочь из ванной. Пак даже не осматривается, прекрасно помнит, что на потертом ковре в прихожей неаккуратно поставлена его обувь ― завалился на бок один кроссовок, который он стянул с себя около сорока минут назад, ― в кухне на выключенной плите разместилась недавно купленная турка, в его собственной комнате со спинки стула свисает спортивная сумка с заранее собранными вещами для силовой тренировки следующим утром. ― Может ли связь, завязавшаяся на соперничестве, сексе и ненависти, стать чем-то, что можно будет хотя бы обозвать любовью? Мы по-прежнему остаемся чужими. Все изначально было обречено, ― даже глаза прикрывает, признается в подобных вещах, кажется, впервые, да еще и какому-то малознакомому человеку; свободной от телефона рукой не может перестать отбивать барабанную дробь по стене, у которой так и окончательно замирает. ― Я знаю, что могу обладать его телом и разумом, но никогда не прикоснусь к душе. Мы зависим друг от друга и не можем отпустить или же уйти. Но прекрасно знаем, что положенное начало не изменить. Я перегрызу за него глотку любому, но и в его собственную вопьюсь с тем же рвением. Я жаден и голоден до него, ― сейчас совершенно не до этого, но, произнося эти слова, Сонхун четко осознает, что звучат они не так кровожадно и жестоко, как представлялось ранее, скорее отдают неясной слабостью. ― Я охраняю его как псина и он делает то же самое.       Он был уверен, что знает себя, как облупленного. Но уже как несколько дней он просыпался слишком рано и даже завтракал, прежде чем выйти на балкон с одной конкретной разрушительной изнутри целью, ― чужие правильные привычки. Уже как несколько дней он просыпался слишком рано и вспоминал мягкий голос с ласкающими слух переливами, вспоминал сладкий ягодный запах, запутанный в ярко окрашенных волосах, тени от лица, нависающего точно над его собственным.       Он был уверен, что знает себя, как облупленного. Но не мог до конца поверить в то, что что-то между ними изменилось окончательно и бесповоротно, хотя об этом вещало абсолютно все: чужие движения на его кровати, собственная дрожь от одной только мысли об обладателе сотни созвездий на хрупких позвонках, ощущение, что только этого достаточно, чтобы взлететь, удушье от того, как не терпится прикоснуться.       Он был уверен, что знает себя, как облупленного. А потом понял, что без чужого присутствия жить, конечно, вполне возможно, но как прежде уже не получается совсем ― не естся, не пьется, не спится и по вискам бьет сильная тревога, а закостенелый устой, что стоит заочно никого к себе не подпускать слишком близко, чтобы не превратить очередного человека в свой смысл, хрупкий и имеющий право уйти в любой момент, ― что, очевидно, разобьет на куски тут же, ― рассыпается.       Он был уверен, что знает себя, как облупленного. А потом понял, что больше не ненавидит.       Что на самом деле за все три года не испытывал никакой ненависти, а только самостоятельно отравлял самому себе жизнь, пытаясь избежать боли от потери заранее. ― Вы играете не в любовь. Вы играете в нелюбовь. Не притворяетесь, что любите, а делаете вид, будто не любите. Понимаешь? Возможно, есть смысл в том, чтобы перестать бояться и обманывать самих себя?       Сонхун морщится, окончательно облокачиваясь об стену спиной и прижимая затылок к твердой поверхности. Ровность низкого голоса и разумность сказанных им слов падают на грудь тяжелой каменной плитой, бьют сразу по всем органам чувств и в какой-то степени, принося боль, отрезвляют.       Кажется, глаза его открываются только через пару минут, когда разум перестает игнорировать все вокруг. Язык скользит по сухим горячим губам, мутное зрение вылавливает перед собой руль и крепко сжатые, до побеления костяшек, на нем руки, чуть выше ― оживленную улицу, отделенную лобовым стеклом. rk'mura @realmenlovecats (now) [2 входящих сообщения] rk'mura джейк будет вместе с хисыном у меня через полчаса [23:19] попробуй переиграть жизнь [23:19]       Сонхун жмет на газ, увеличивая скорость. Стрелка пугающе быстро срывается с нулевой отметки, двигатель автомобиля громко и грубо рычит, отвечая на немые приказы своего владельца, ― а Пак и не жалеет четырехколесного зверя, выжимает из его возможностей самый максимум, словно только что сорвался со стартовой позиции на очередной гонке, словно прямо сейчас вышел на охоту, оставив после себя лишь только черные полосы от горелой резины. rk'mura @realmenlovecats опубликовал(а) новый пост (now) любовь не разрушается под тяжестью своих противоречий, она расширяется, чтобы вместить их

****

      Пускай Ли и давно достиг того возраста, когда заходы в бар можно считать чем-то обыденным, ему практически каждый раз становится неуютно в своей серой толстовке, собравшейся в толстые неровные складки где-то на безразмерных рукавах, посреди огромной дикой толпы непрерывно двигающихся людей. Лучи прожекторов, ритмично взрывающихся на коже всполохами алого и зеленого, заставляли картинку перед глазами размазываться и рябить.       Ладонь будто сама по себе тянется к лицу, чтобы прикрыть достаточно узнаваемые среди постояльцев клуба и тех, кто пришел сюда не только за выпивкой, черты. Хисын морщится, когда ему приходится случайно и не очень задевать чужие плечи своими собственными, короткими кивками здоровается с некоторыми знакомыми лицами, которые удается различить в полумраке, и вкладывает проклятия в человека, из-за которого оказывается тут раз за разом, рискуя потерять голову с каждым шагом все больше ― музыка долбит так сильно, что черепная коробка готова взорваться подобно расшибленной детьми пиньяте.       В районе, где находится студия Ли, к этому времени улицы становятся все тише и безлюднее минуту за минутой, но сердце Иокогама подобно отдельной от всего города вселенной ― в этом месте толпы людей можно встретить во всех ветвях лабиринта, состоящего из переулков, перекрестков и глухих тупиков. И само присутствие Хисына в одном из баров кажется почти неуместным, когда он зажмуривается от особенно громкого удара песни и вжимает голову в плечи. Он бы действительно предпочел лишь мысленно оказываться здесь благодаря фотографиям ― цветная плоскость единственного ракурса, с которого Джейк клепает селфи для Твиттера, не умеет передавать звуки, запахи и липкие взгляды, — но обстоятельства не позволяют отсиживаться дома за широким монитором.       И Ли практически рад, когда заблокированный экран телефона, зажатого у него в руке, загорается, а на нем ― оповещение о новом сообщении с маленькой круглой иконкой фотографии человека, которого он должен был увидеть еще минут двадцать назад. Реальность сужается до прямоугольника с быстро сменяющими друг друга уведомлениями и все как одно ― практически ни о чем. Messenger: целевая аудитория гей порно (now) [8 входящих сообщений] целевая аудитория гей порно бляя [00:21] чувак [00:21] БРО [00:21] ебать мои черевички [00:21] я забыл сказать что мамору вытащил меня на заднюю парковку и мы тут зависаем [00:22] по лицу не бей только окей? [00:22] ты давно уже в баре торчишь? [00:22] хи? [00:22]

Вы

можешь выйти из этого чата пожалуйста у меня сейчас истерика начнется [00:23]

ебаный ты кусок юморески [00:23]

иди нахуй знаешь [00:24]

целевая аудитория гей порно АЙГУУУУ [00:24] НЕТ [00:25] ХИ [00:25] ТЫ МНЕ НУЖЕНН [00:25]

****

      Хисын буквально вываливается на улицу, едва успевая зацепиться кончиками пальцев за дверной косяк. Даже снаружи запах практически не меняется: отдушки алкогольных напитков, перегар и сигаретный дым разве что немного разбавляются прохладным воздухом и дополняются вонью от жженой резины и выхлопных газов недавно припарковавшихся машин. Этот неясный смог оседает на стенках легких, липнет на потертые стены клуба и будто бы забивает и потрескавшийся асфальт ― все это вроде как мелочь, но почти выводит Хисына из себя.       Он поправляет капюшон, пряча ярко выкрашенные волосы куда-то в его глубь, и издалека видит, как Джейк, беспардонно облокотившийся об капот чьего-то синего ниссана, разоряется на очередного парня, стоящего поодаль, и попутно успевает кому-то звонить. Что-то внутри Ли почему-то оттаивает от этого вида перед глазами и на лицо наползает ленивая улыбка ― кажется, он слишком сильно любит Шима, самого странного из всех людей, которых встречал, самого спонтанного и непредсказуемого, отчасти сорвиголову, чье настроение меняется так быстро, что за ним едва можно поспеть.       Но это не делает Джейка плохим другом или человеком в принципе. Поэтому Ли, оказываясь ближе, лишь дразнится: ― Слушай, ну если со всех сторон говном воняет, проверь, может это ты обосрался. ― Хи! Ты пришел! ― довольно взвизгивает Шим, игнорируя чужую саркастичную шутку, чтобы следом, лукаво улыбнуться и подметить: ― И, видимо, совсем не злишься.       Губы Хисына трогает теплая усмешка. Он наблюдает, как нелепо выглядит его друг, когда снова прилепляет телефон к уху и корчится в попытках объяснить что-то человеку по ту сторону экрана, и по-доброму смеется от замученной гримасы на его лице, стоит звонку оборваться. ― У меня сил нет разговаривать с этими идиотами. Кто-то зарабатывает деньги на этих гонках, а я зарабатываю психоз, ― шепчет себе под нос Джеюн и хватается пальцами за переносицу, проводит после по нахмуренным бровям, пока Ли напротив него тяжело вздыхает в попытке выровнять сбившееся из-за смеха дыхание. ― Я уверен, что с этой гонки организаторы загребут с одного только въезда где-то шесть миллионов вон, а вот я, кажется, утром очухаюсь уже в обезьяннике. ― Не в первый раз, так что справишься. ― Давай доедем до Рики? Я хочу курить. ― Тут каждый второй курит кальян прямо из багажника, а ты что? ― Прости, но я хочу свои родные Seven Stars, ― и вновь слова довершает эта игривая улыбка, оголяющая ровные ряды зубов.       Ли демонстративно фыркает и закатывает глаза, но следом за Джейком все-таки плетется ― исчезнуть из этого места ему хочется чуть больше, чем дразнить друга.       Небо теряет абсолютно все свои краски, заливаясь беспросветной чернотой, когда они наконец-то летят по трассе на серебристом макларене. Уличные фонари давно зажгли: их желтое свечение озаряет лица водителя и его единственного пассажира на заднем сиденье, а затем сменяется тенью, чтобы повторить этот незамысловатый цикл снова с бешеной скоростью ― вырулив на прямую дорогу, Джейк давит на педаль газа, нарушая ночной покой квартала рычанием двигателя, и стрелка на спидометре грозится довершить полный круг, но дергается около отметки в двести километров в час.       Привыкший к скорости Хисын лишь откидывает голову назад и немного приоткрывает окно ― врезающийся внутрь салона ветер разрезает воздух на неосязаемые куски, треплет розовые волосы, слегка отливающие в рыжину, но никак не беспокоит мужчину за рулем. Шим только поглядывает периодически в зеркало заднего вида, после чего снова приковывает внимание к дороге, и лишь мимолетно прикрывает глаза в наслаждении.       Мимо, словно призрак с горящими ярко-желтыми глазами, проносится машина. Ли переводит раненый взгляд на яркие улицы за окном, среди которых он провел почти четыре года, последние десять месяцев ― на своей сейчас покоящейся в гараже ламборгини ревуэльта, которую приобрел благодаря им же, приняв участие в десятках, если не сотнях заездов. Но практически тут же он отворачивает голову от покрытого бликами стекла в сторону Джейка ― в перемежающихся с темнотой мерцаниях фонарей едва угадывается спокойное выражение на его лице с легкой полуулыбкой ― и проговаривает: ― Я в порядке. Вообще-то, ― намеренно акцентирует чужое внимание на своем голосе, делая его тверже. ― Тебе не нужно таскать меня за собой повсюду, говоря не брать свою машину.       Шим молчит, на Хисына не смотрит и с ответом медлит, пускай не совсем специально, потому что сбавляет скорость, чтобы красиво вписаться в поворот. Ехать до автосервиса японца, который ни единожды занимался автотюнингом его макларена, оставалось лишь несколько минут. ― Ты как мотылек, Хи, ― хмурится, почесывая затылок; узловатые пальцы путаются в отросших волосах, пара длинных локонов накручивается на крупный перстень. ― А ты, кажется, решил, что очень хорошо разбираешься в людях. ― Зато ты, видно, в людях вообще не разбираешься, раз влюбился в Сонхуна, ― отвечает он ему без всякой злобы и, переключая скорость, снова уверенно давит на газ.       Но даже так чужие слова заставляют Хисына умолкнуть окончательно. Он понятия не имеет, что нужно сказать или о чем стоит теперь спросить. Это полбеды ― когда он медленно теряет остатки разума, ведь выжить без головы еще вполне возможно, но в последнее время его преследует стойкое чувство, будто внутри у него что-то рушится. И это чувство набухает, рискуя задушить.       Но знать об этом кому-то еще не обязательно и вопрос о доверии сюда вообще никак не относится. Под чужими ногами потерявший свое сердце Хисын виноват во всем сам.       

****

      Неуклюжий призрачный ветер застучался в окна, когда машина заехала на хорошо освещенную территорию автосервиса и, хрустя гравием под шинами, припарковалась между двумя другими спортивными гонцами на массивных колесах прямо перед парадным входом ― стоянку, находящуюся за зданием, Джейк не любил. ― Прости. Знаю, что давлю на больное, но делать с этим что-то нужно.       Шим говорит это, спустя две долгие минуты молчания, понимает, что слишком много всего навалилось. Вздыхает, прежде чем разблокировать двери. Как бы часто Хисын ни клялся, что все в порядке, он подмечает огромное количество вещей, которые подталкивают к мысли, что проблема затянулась и все происходящее сейчас с одним неверным шагом может стать началом конца. Да, он смеется как всякий ребенок, но в сердце у него пусто.       Или же, наоборот, чересчур полно. ― Я справлюсь, мамочка.       Ли игриво высовывает язык и выходит наружу, впуская в салон теплый летний воздух, а Джейк вдруг улыбается. Глупо, однако ему нравилось слышать от друга подобное.       Как будто сарказм в его голосе давал легкую нить надежды и все-таки был способен уверить в том, что в конце концов все взаправду будет в порядке.

****

      Внутри автосервиса пахло краской и машинным маслом. Рики выкатился из-под очередного спорткара на замазанном ремонтном лежаке, схватившись широкими ладонями за бампер, когда услышал прибытие новых гостей. Они перекинулись с Джейком парой коротких фраз, а затем последний скрылся где-то в глубине гаража, легко маневрируя между спортивными машинами. Хисын их диалога не услышал ― больше пары шагов вглубь сервиса не сделал и предпочел вернуться обратно на густой, все еще жаркий после дневного пекла воздух.       Фонари на улице и свет из-за стекол здания после плотной темноты на трассах били в глаза даже через ладони с плотно прижатыми друг к другу пальцами. Хисын, полностью поглощенный своими мыслями, опускается на лестничный парапет и собирается закурить. Запрятанная под капюшон шевелюра сыплется наружу, занавеской прикрывая густые нахмуренные брови, и цепляется за верхний ряд длинных ресниц ― Ли мотает головой, избавляясь от огненной преграды собственных волос, и вытаскивает из полупустой пачки очередную смерть внутри бумажной трубки с измельченным табаком.       Когда сигаретный фильтр оказывается между губ, он не видит перед собой ничего, кроме выезда с автосалона, пары машин и чьей-то руки с зажатой зажигалкой. Колесико щелкает, а кончик сигареты загорается. Хисын подкуривает, втягивая воздух через возникший огонек, и только после этого поворачивается в сторону ― там, на тот же самый парапет, присаживается Нишимура и непринужденно начинает болтать.       Где-то в промежутках разливающейся речи он протягивает к чужим испачканным мазутом ладоням свою пачку сигарет, но Рики отмахивается от нее, как от навязчивой мухи. Хисын просто лениво кивает, стряхивая пепел, и опускает уголки губ вниз, безмолвно говоря “как хочешь”, и сипло интересуется продолжением рассказа.       Ли расслабляется. Ему нравится этот японец. С ним не приходится самостоятельно заводить разговоры, искать темы, беспокоясь о том, точно ли собеседник заинтересован. Он такой человек ― никто не знает о нем ничего, кроме дел, касающихся автосервиса, и он сам не лезет в чью-то душу, даже если к тому располагает ситуация; он просто протянет тебе зажигалку, но не закурит сам, коротко кивнет и начнет говорить. У Хисына с механиком было немного общих тем, их не связывали особенные воспоминания, но, казалось, будто их беседы были самыми наполненными среди всех других.       Любой, кто хотя бы раз побывал у Рики, возвращается снова.       Так всегда говорит Джейк и Ли не знает, причина тому высококвалифицированная работа японца или же то, что люди испытывают в его обществе.        Рики непринужденно рассказывает, как разобрал очередную тойоту супра, подобно конструктору, занялся ее механическим тюнингом и вновь воссоздал уникальную машину, глобально изменив все ее характеристики. Мимолетом упоминает, что выкупил новые детали гоночных автомобилей, и не в первый раз повторил, что для него рождение очередного четырехколесного монстра под собственными руками подобно искусству, а что делает хозяин тачки с ней дальше ― держит в гараже, пополняя дорогостоящую коллекцию, или убивает на уличных заездах ― уже его не касается.       Хисын почти добивает вторую по счету сигарету, наслаждается колющим ментолом на деснах, когда последнюю фразу механика заглушает щелчок открывшейся двери, а после мир на пару секунд тонет в тишине, прерываемой каким-то еле слышимым гудением аппаратуры за стенами здания. ― Нишимура? ― звучит громким возгласом за спиной и заставляет обернуться лицом ко входу в автосервис.       Хисыну кажется, что он становится таким жалким и крошечным, в своей тонкой коже съеживается настолько, что она способна свалиться наземь, подобно брошенной из-за ненужности старой тряпке. Внутренности, будто скрученные чьим-то кулаком, ухают к ногам. Он впивает взгляд в замерший в дверном проеме силуэт, позади подсвечиваемый флуоресцентными лампами, и чувствует, что в этом удушливом аду пылает абсолютно все. ― Полный бак, Сонхун, ― отзывается Рики и на своего клиента даже не смотрит, просто поднимает распахнутую ладонь над взъерошенными грязными волосами.       Остекленные двери отражают чужие черты. Хисын следит за этим лицом слишком пристально, даже неприлично, но ничего не может с собой сделать ― стоит этому человеку оказаться в поле зрения, он тут же замирает, как вкопанный; перед ним он лишь спичка, что прогорит за секунду и загнется.       Видит: искаженный в стекле двойник мужчины в ответ искривляет губы в подобии улыбки и одобрительно кивает. И, наверняка, даже не подозревает, что Ли после замечает то, что, скорее всего, не должен был кто-либо увидеть: стоит этому человеку сделать шаг обратно в глубь сервиса, как на лице оседает тяжелая тень, а глаза странно блестят; он перестает контролировать дыхание, а эти рваные движения грудной клетки и выдают его явную взволнованность. ― И давно он пригоняет свою тачанку к тебе? ― Хисын сжимает ладони на собственных коленях, не позволяя себе сейчас срываться с места одичавшим зверем и показывать истинное обличие. ― А как же любимый Гаку, гений трансформации авто? ― Так же давно, как и ты перестал пригонять свою ламбо, ― игнорируя второй вопрос, отвечает ему японец и качает головой. ― Ахуенный гибридный движок, но не лучше того, каким стал сейчас. ― Почему я не увидел его машину?       Голос все еще звучит как-то раздраженно и грубо, в пространство летит не обычной последовательностью слов, а вырывается хрипом. Рики между тем реагирует спокойно, будто ему все равно на то, каким тоном с ним разговаривают, плевать, что поведение Ли изменилось по щелчку пальцев, наполнив взгляд какой-то не присущей ему дикостью. ― Он ведь даже не твой противник? ― между делом то ли утверждает, то ли все-таки спрашивает Нишимура. ― Его тачка на задней парковке. Говорят, катает лишь по особым случаям.       Возможно, это абсурдно и необдуманно: забыв про все, взять путь точно по следам недавно скрывшегося из поля зрения человека, перед которым Хисын отчаянно и на ежедневной основе учится готовить и меч, и щит, и что-нибудь посерьезнее.       Возможно, это противоречит здравому смыслу ― зная, как больно быть отвергнутым, все равно оставаться заложником именно этого образа с широкой спиной, темными-темными глазами и горячими прикосновениями ладоней.       Возможно, это нелепо и безрассудно: зная, что после их встречи в груди будет ноющая дыра, быть в бессилии остановиться и перестать совершать шаг за шагом, где каждый ― как на растерзание. ― Это бесит больше всего.

Вы

уезжай без меня [01:24]

я сам доберусь до нужного места [01:24]

целевая аудитория гей порно какого хрена? [01:24] если ты думаешь что вызвать сюда такси посреди ночи и отправить до гоночной магистрали будет легко то ты ошибаешься [01:24] рики тем более никуда не поедет [01:24]

Вы

он тоже здесь [01:25]

целевая аудитория гей порно где ты? [01:25] я забираю тебя и мы уезжаем сейчас [01:25] я не собираюсь снова собирать тебя по кускам [01:25] ты весь в трещинах хисын [01:25] тебе мало? [01:26]

Вы

ты не поймешь [01:26]

целевая аудитория гей порно ты даже не пытался сделать так чтобы я понял [01:27] он разрушит твое гребанное сердце [01:27]

****

rk'mura @realmenlovecats опубликовал(а) новый пост (now) они знают как можно убить друг друга и не убивают rk'mura @realmenlovecats опубликовал(а) новый пост (now) пока ты занят подробной критикой собственного ада твой ад любит тебя каждой своей порочной привычкой              Парковка с обратной стороны автосервиса оказывается полупустой. Спортивные машины разбросаны без какой-либо концепции, что совершенно противоположно тому, что происходит в гараже, где у каждой мелкой детали имеется свое место, а не занятые, обозначенные краской на асфальте прямоугольники уходят вдаль ― неясно, зачем здесь столько парковочных мест, если Нишимура работает в одиночку.       Ли быстрыми шагами продвигается дальше, но резко замедляется, стоит выхватить из общего мрака одинокую фигуру, прислонившуюся к черному гиперкару.       Кенигсегг Джеско. Тюнингованный изнутри монстр Пака, повидавший далеко не одну победу.       И не одну их с Хисыном ночь, разделенную на двоих, когда фонари светили расплывчато, а яростный рык и сигналы проезжающих мимо машин, к которым они приближались на опасное расстояние, пока, не сбавляя газа, гнали по автомагистрали, не имели никакого значения.       Когда объятое пламенем утро на рассвете сочилось солнечным светом, подобно крови из чьего-то перерезанного горла, а боль разрасталась по всему телу так, как будто бы с сердцем Ли колеса чужого авто раздавили далеко не одну пару ребер, оставив за собой кровавый след на асфальте.       Сонхун к нему даже не поворачивается, изучает давно затянутое томной чернотой небо над всполохами света вдали ― фантастические высотки города, поселившиеся в самом центре Иокогамы; в руке тлеет тонкая сигарета, рассекает воздух продолговатой линией белого, струйка густого дыма тянется изо рта. Ли с заволоченными каким-то туманом глазами продолжает идти по прямой, взаправду не зная, куда еще следует держать свой путь, полный тысячами безответных вопросов.        “Ты как мотылек, Хи”, ― фраза Джейка проносится в голове вместе с осознанием, что он слепо летит на свет от подожженного табака между чужих пальцев, словно он ― одно из тех самых ночных насекомых, вечно находящихся в поиске тепла, словно он ― тоже без ума от этой мысли настолько, что готов броситься в эпицентр пламени. ― Тебе есть, что сказать? ― наконец-то роняет Пак, поднимая на него взгляд, а Хисын не замечает ничего, кроме блеска взволнованности в темно-карих глазах.       Значит, не показалось. “Что с тобой происходит?” “Что заставило тебя сбросить с лица маску?” “Или это снова твоя хитрая игра, чтобы по итогу отвести меня на убой?”       Хисыну хочется горько рассмеяться от собственных мыслей. Осознание неприязни, направленной только на себя самого, приходит сразу ― вполоборота, стремительно приобретая контур и четкие черты. Они с Сонхуном ― идеальный сценарий для дешевой драмы с душевными терзаниями, где главные герои если и что-то умеют, то только быть друг другу чужими, но продолжают цепляться за лезвие, служащее нитью их грязной связи.       Будто лживым чувством свободы и новой порцией фальшивой любви возможно насытить желудки.        “Как ты удерживаешь меня?” ― и внутренний голос срывается в крике.       Смеющийся взгляд Ли наливается свинцом. Он чувствует себя псиной на поводке с перебитыми лапами, которая тащится за объектом своей любви, роковой, с изощренным наслаждением лишь в моменте, когда верится, словно нет между ними этой беспощадной расщелины. Путь Хисына ― словно тропинка из битого стекла, об которое он разрезает ладони. ― Просто поцелуй меня, ― говорит на грани шепота и чувствует, как фантомные капли крови устилают ему дорогу. ― Мы можем поговорить позже.       Грудь вздымается неторопливо, вздохи ровные, терпеливые. Сонхун усмехается с отпечатавшейся в уголках потрескавшихся губ складкой, но усмешка эта совсем не веселая и даже не издевательская ― ее пропитывает такая концентрация страдания, что впору потерять сознание прямо на этом месте; его покрасневшие глаза сверкают болезненной влагой, извечно равнодушный взор становится слабым, помутненным, но направляется только на Хисына.       По пустынной и безмолвной трассе, находящейся совсем близко, с рычанием, диким и разъяренным, проносится чей-то автомобиль, следом за ним и совершенно бесстрашно ― еще несколько точно таких же четырехколесных гибрида. Ли понимает, что наступило время стритрейсинга. Время, предназначенное для сумасшедших заездов и дымящихся на асфальте шин. Джейк где-то там уже позволил грид-герл дать отмашку со стартовой позиции первой волне гонщиков, разрешив их двигателям зайтись в диком реве, а Хисын опоздал и в который раз не сдержал свое обещание перед другом. “Прошу тебя, Хисын, никогда больше не связывайся с ним”. “Сонхун не тот человек, о связи с которым стоит мечтать. Он не монстр, но для тебя он ― уничтожение”. “Он разрушит твое гребанное сердце”.       Сонхун снова гулко выдыхает, а стоящий напротив Ли умело травится дымом. Сигарета, истлевшая почти до самого конца, летит наземь, они же ― сталкиваются нечеткими взглядами с плывущими по черным зрачкам бликами и тут же обжигают друг друга дыханием, срывающимся с приоткрытых губ.       Земля под ногами словно идет рябью, когда Пак, медленно сокращая расстояние, все же целует. У Хисына всю кровь одним только этим прикосновением сворачивает ― неважно, сколько раз он ощутит его губы на своих, реакция останется по-прежнему яркой, будто все происходящее для него случается впервые.       Но прикосновение длится лишь с мгновение, и это сбивает с толку: когда Сонхун в подобных ситуациях останавливался? Хотя бы единожды, охотясь на свою жертву с желанием поглотить ее живьем, замирал, чтобы дать последний шанс сбежать?        И Хисын от этого задыхается ― ему не терпится до губ, что морознее, чем лед, дотронуться снова. Сонхун на вкус как холодные и одинокие ночи, любой контакт с ним ощущается, как жестокая игра судьбы, когда она манит перед самым носом чертовым кусочком надежды, но никогда его не отдает, а Ли все продолжает вестись на этот трюк.       Чужой взгляд направлен точно в зрачки, что напротив, окропляется чем-то неизведанным, ранее незнакомым, и Ли ловит себя на том, что совершенно ничего не понимает. К тому, что тебя сканируют так, будто с минуты на минуту разорвут в клочья, можно привыкнуть, но сейчас Сонхун смотрит на него так, будто Хисын ― последний, а остальные вымерли.       Он смотрит влюбленно с холодной, но нежной яростью.       Он смотрит на него влюбленно и Хисын теряется. ― Что изменилось? ― хрипит, чувствуя себя так, словно принудительно оказался на эмоциональном свежевании ― шкуру снимают не с убитого животного, а с его еще живой души.       Но тот, к кому обращен вопрос, молчит. Так было всегда ― на тысячи посвященных слов он в ответ направлял лишь немые кивки головой. Поэтому все продолжается ― Сонхун отмирает, его пальцы со змеиной ловкостью ползут и сжимаются вокруг шеи Хисына, зубы скользят по чужим губам. Жадные и разъяренные прикосновения кожи к коже выбивают из груди хрипящий выдох, которому Ли безуспешно пытается придать оттенок раздражения и злости, но у него получается лишь прошипеть в смазанном полушепоте: ― Кретин, мог бы не делать вид, будто сможешь нормально поговорить со мной.       Это не звучит, как обвинение, больше похоже на отчаянную просьбу, а последние слова глушатся шорохом слоев одежды, шлепком влажных ладоней, резко прислонившихся к холодному капоту черного гиперкара ― Хисын не успевает опомниться, как его уже прижимают животом к безжизненной машине, поблескивающей в темноте от всполохов света в автосервисе. Сонхун давит сверху, опускается грудной клеткой на его спину и сжимает в кулаке сухие яркие волосы, другой же рукой ― скользит под серой толстовкой, которая собирается гармошкой на предплечье. ― Можешь оскорблять меня сколько хочешь. Плюйся желчью, как ты любишь. Придурок, идиот, кретин, отморозок, мудак и ублюдок... ― перечисляет прямо над ухом Ли, скривив невесело угол рта и обжигая срывающимся с губ жаром, медленно растягивая слова на языке, и будто всерьез задумывается. ― Что там еще было?       Сонхун проводит по ребрам так медленно, будто считает наложенные на дыры между ними швы. Хисын под пальцами, что пятнают холодом, трясется, его пульс трепещет так же, как и в моменты, когда он сжимает руль, когда на спидометре ― уже за двести пятьдесят, когда спереди ― только длинная прямая, когда он представляет, что вовсе не боится смерти. ― Я умалишенный и животное, но я по-прежнему единственный, чье вторжение в свою жизнь ты не останавливаешь. Ты можешь притвориться, что все иначе, что ты свободен. Ты можешь подцепить другую рыбку на крючок, сделать вид, что ничего не происходит, ― земля уходит из-под ног, а чужие слова, кажется, дотла сжигают все внутренности: по крайней мере, именно так ощущается каждая чертова буква, произнесенная этим голосом, что даже в шепоте заставляет глохнуть. ― Правда всегда будет только в том, что я в твоей голове уже как год. Ты в моей ― в три раза больше. Ты одержим мной, Ли, а я помешан на тебе. Мы не ненавидим друг друга.       Под ногами теряется опора, пропадает даже какой-либо намек на равновесие ― трясина, прыжок в которую был совершен добровольно и слишком давно, приступила к поглощению своей новой жертвы. Сонхун, наверное, впервые говорит с ним так много, когда сам Хисын не хочет узнавать ничего, кроме одного: способно ли то чувство, что кромсает его по живому, зваться любовью? Отчаянно, беспощадно и горько ― можно ли любить именно вот так?       Человеческие чувства ― удивительны. Он знает только то, что Сонхуну нравится, как он сглатывает, нравится, как на его коже остаются розовые следы от прикосновений широких ладоней, нравится, как он скулит при слишком резких толчках, нравится, как сильно дрожат его руки и бедра в самом конце. Он знает только это и продолжает его любить.       Но разве этого достаточно даже для катастрофически неправильных чувств?       Разве того, что они встречаются ради животного желания обладать друг другом, достаточно, чтобы любить хотя бы губительно и напрасно? ― Что значат твои слова? Чего ты от меня хочешь?       В грудной клетке начинается побоище посреди выжженой пожаром равнины между тем, что он знает, ― изо дня в день происходит лишь одно: они плавают в безумии, бесконечно петляя по замкнутому кругу водоворотов, и никогда из них не вырвутся, пока один безбожно и бесплотно влюблен, а другой бессовестно нуждается в диком соитии и холодной половине постели на следующее утро, ― и тем, что он чувствует, ― сегодня глубина чужих зрачков, в которой один за другим разрываются фейерверки, заставляет бутоны расцветать прямо под кожей и вдруг поверить в одну очень глупую вещь.       Поверить, что вместо льдин в чужом сердце разросся пожар, что по ночам разрываются голосовые связки, что кости надламываются под вой в простыни.       Поверить, что тоже сгорает, сохнет и плавится.       Поверить, что Сонхун тоже.       Тоже все это чувствует.       Но Хисын неловко оборачивается, смотрит через плечо и замечает, что эти восковые губы снова застыли, а следом чувствует, как штаны немного сползли, толстовка на его спине задралась слишком высоко. Там, чуть ли не на каждом позвонке, рассыпаны гроздья родинок, на лопатках ― веснушки, как неаккуратные брызги терракотовой краски. Только-только спустившаяся на землю ночная прохлада стремится жадно обвести его картинно выгнутую поясницу, но даже ей Пак не позволяет коснуться кожи того, кого он зажимает под собственными руками и клеймит влагой с губ. Хисын попросту не может обращать внимание на что-либо другое, когда Сонхун целует его.       Целует здесь ― призрачно алеющими пятнами движется от шеи к острым плечам, отодвигая мешающую ткань, насколько это возможно.       Здесь ― рассыпая по чужому телу мурашки, обводит выступающие позвонки и лопатки помечает попеременно с едва приносящими дискомфорт укусами.       И даже здесь ― мокро гладит языком поясницу, почти незаметно сжимает кожу меж губ в ласкающих прикосновениях, пока Хисын, чувствуя, как капот жестко упирается прямо в живот, мечется по нагретому его же телом, остатками летнего жара и огнем недавно работающего мотора металлу поверхности. ― Сонхун... ― хочет попросить неясно о чем, но тут же замолкает, потому что знает, что дрогнувший голос непременно и слишком явственно выдаст его слабость.       На город надвигалась лунная прохлада, но тело практически не реагировало на скоротечно понижающуюся температуру воздуха, потому что Хисын взорвался жаром, он весь ― огромная вспышка красного вместо обычного огонька на спичечной головке, почти не греющего. И в этом хрупком моменте он продолжает исчезать под чужими прикосновениями. Кажется, в агонии он был бы не против, даже если бы Пак захотел снова растоптать его сердечную мышцу, выброшенную из клетки ребер. Но тот лишь ниже спускает обтягивающую ноги жесткую ткань и гладит его левое бедро, будто набитые там ангельские числа могут быть выпуклыми. Но они оба знают ― Сонхун просто остается тем единственным человеком, который точно помнит расположение каждой из двух татуировок: аккуратные “333” сверху, почти у самого паха, а чуть ниже, уже на внутренней стороне, ― “999”.       Поглаживания кончиками пальцев, порхающие прикосновения влажной кожи, ожоги сбивчивым дыханием ― это длится буквально считанные секунды до того момента, когда Сонхун снова приближается к чужой линии челюсти, обхватывает ее сильной ладонью. Лицо Хисына притягивают ближе, чтобы наконец-то прильнуть к губам во второй раз, и он уже заранее знает, как именно его будут целовать, ― будто с клацаньем острых зубов вгрызутся в долгожданную добычу, до проблесков крови в уголках изувеченного рта.       Однако Сонхун целует его почти боязливо; слишком осторожно для человека, который делал это уже не единожды. Плавно сминает губы, нескончаемо часто осыпает их чувственными чмоками, покусывает так мягко, что у Хисына под закрытыми веками блаженно закатываются глаза, так, что ему едва ли не срывает крышу до такой степени, что хочется Пака притянуть ближе и начать безостановочно виться в кольце его рук. ― Можешь никогда не останавливаться? Всегда целовать меня вот так? ― спрашивает торопливо и из последних сил сдерживает громкое дыхание.       Но уже через мгновение Ли приходится искать хоть какие-то остатки самообладания, потому что мысли в голове начинают пульсировать вместе с разбушевавшимися океаническими волнами внутри, из-за которых устоять на ногах удается с трудом.       Отстранившись от чужих губ напротив, Хисын ожидал увидеть равнодушие в темном взгляде, смешанное с издевательской насмешкой, искривившей линию рта, и, как по привычке, ничего от этого не почувствовать. Но на лице напротив отразились совершенно иные эмоции ― там, в карих глазах, смотрящих сверху вниз, его встретила потерянность, а острые черты носа, бровей и скул сковало бессилие.       Сонхун смотрит на него внимательно, поглощенно, и с такой концентрацией боли, словно не для одного только Хисына любовь после их связи стала означать хождение босыми ногами по стеклу, выворачивание наизнанку, разбор тела подобно конструктору из мяса и костей, цикл смерти и возрождения, бесконечный и безумный, когда каждый раз просишь, чтобы тебя убивали еще, еще и еще.       Словно не для одного только Хисына любить ― значит получать лишь боль и быть готовым за эту боль добровольно отдать и душу.       Он замирает. Думает: это, наверное, глупо.       Глупо, что он, не веря поначалу, все равно ведется.       Глупо, что продолжает на что-то надеяться, пока безрезультатно фокусирует взгляд на скрывшемся в салоне кенигсегга Сонхуне, что секундой назад лишил жара своего тела, еще раньше ― умудрился в который раз разрушить его гребанное сердце.       Но таковы правила, ведь пока Хисын любит ― не уймется: вместо льдин в груди разожжет пожар, по ночам будет разрывать голосовые связки, а кости надламывать под вой в простыни.       Пока любит ― не уймется: будет сгорать, сохнуть и плавиться.       Думает: это, наверное, глупо, но это, уж точно, неизменно больно. И оспорить собственные мысли невозможно: Хисын только снова ощущает, как его оболочка идет предупредительными трещинами, когда Сонхун оказывается сзади, прижимается еще безумнее, чем было до, и проезжается пахом по его оголенным ягодицам одним грубым движением бедер вперед. Кожу неприятно саднит из-за жесткой ткани джинс. Ли чувствует, как быстро осыпается где-то там, внутри, подобно мотыльку, умирающему от неосторожных касаний тел.       Но все ощущения за секунду сбиваются в одно емкое “ненавижу, себя ненавижу”, потому что за чужими действиями всегда следует внезапный всплеск ― реакция собственного тела, резкая, доводящая до предела. Когда Сонхун снова и снова толкается в него через ткань, попутно шуршит чем-то в руках, Хисын окончательно теряется, чувствует разносящееся по телу мурашками вожделение, что слишком стремительно перерастает в возбуждение, бьющее жаром по вискам.       Левая ладонь Пака несильно оттягивает ягодицу, порозовевшую от трения, влажные от смазки пальцы правой, на которые он наспех натянул презерватив, проникают без предупреждения, но мягко и осторожно. Свои сбивчивые, дрожащие вздохи, что грозят сорваться в тихое поскуливание, Хисын всячески пытается сдавить, кусая губы. Сонхун наклоняется, повторяя изгиб чужого тела, и вжимает его под собой в гиперкар сильнее, буквально фиксирует настойчиво, будто Ли, на затекших ногах, изнеможденный, измученный его пыткой и игрой на эмоциях, сможет или захочет сбежать.       Пальцы пару раз разводятся и снова сходятся вместе, сразу после к ним добавляется третий ― входит туго даже с хлюпающей смазкой, стекающей к мошонке маленькой полупрозрачной каплей. Хисын от этого действия издает задушенный полувсхлип, и Сонхун срывается на водопад прикосновений собственных губ к тем местам его шеи и плеч, которые не скрывает толстовка. Целует его и будто немо говорит: прости, мы уже торопимся, но нужно еще, осталось совсем чуть-чуть.       А Хисын взаправду верит и успокаивается. Он не понимает, откуда взялась столь чуждая этому человеку нежность и забота, но он, не раздумывая, жадно ее вкушает.       Каждый раз, когда они встречались, Ли было больно. Больно везде: в голове, груди, животе, руках и ногах. Он съедал это горькое чувство столовыми ложками с горкой, но сегодня все казалось ему другим. Пропасть, в которую Хисын стремительно падал, теперь на самом дне встречала его далеко не шипами ― все еще была цветом, как чужие глаза, но окутывала лишь мягкостью перины.       Чужой болезненный взгляд, ласковые прикосновения и двусмысленные фразы, возможно, снова являются лишь очередным обманом ради забавы, но сейчас он готов поверить в то, что что-то между ними изменилось окончательно и бесповоротно.       Хисын пытается развернуться хотя бы немного, отрывает грудь от горячей поверхности под собой, и смотрит на Сонхуна почти снизу вверх сквозь сбившиеся, спавшие на лицо влажные волосы.       Чужие карие глаза потемнели от удовольствия. Пак активно двигает пальцами внутри него и делает поступательные движения тазом, чтобы снова и снова проезжаться по голому татуированному бедру сзади ― внутри чужих джинс твердо и жарко, Ли отчетливо это ощущает, когда ловит ритм и подается всем телом назад. Сонхун на его действия громко шипит сквозь плотно сжатые зубы, а следом размыкает их, чтобы укусить плечо перед собой и одновременно с тем вынуть пальцы, сбросить презерватив с них на землю.       Хисын от этой пустоты внутри себя задыхается. Ткань спущенных штанов начинает раздражать, потные ладони, ищущие поддержки в металле чужой машины ― тоже, затекшие ноги и поясница пускают болезненные импульсы по всему телу. Но он ничего не успевает сделать, потому что его наполняют так резко, что сознание будто на секунду теряется и возвращается обратно только для того, чтобы Хисын смог торопливо вздохнуть и не сдержал стон, сорвавшийся так невовремя. Он чувствует, как Сонхун плавно вводит свой член в него глубже, а ногтями прокладывает красные дорожки вдоль позвоночника, и отзывается на это вибрацией в голосе, мелкой дрожью в уставших и прижатых друг к другу бедрах. ― Потерпи немного, Хисын-а, ― говорит вдруг Пак в тишину, прерываемую шумными вздохами, заставляет ноги расставить шире и впервые за сегодняшний вечер-ночь зовет его по имени. ― На капоте своей тачки я вполне могу взять тебя и в миссионерской, но тебе это не понравится. Я же знаю.       Звучит грязно и неуместно ― так, как обычно любит говорить Сонхун. Но Ли впервые чужая фраза нравится, он впервые не слышит в ней грубости и холода, он впервые от подобного заводится еще больше.       Осознание этого кроет неистово, как никогда раньше. Хисын в чужих руках становится отзывчивым, податливым и чувствительным, реагирует на каждое прикосновение новым разрядом дрожи и тихим мычанием; у него перед глазами скачут точки темные, а в голове нет ничего абсолютно. Сонхун, четко улавливая и считывая изменения в нем, только и делает, что доводит до предела дальше ― совершает уверенные фрикции вглубь и сам задыхается от ощущения того, как член скользит и растягивает Ли изнутри.       Происходящее напоминает вулканический взрыв. Им смертельно жарко и уже плевать, что находится вокруг ― люди или машины, дома или автосалон друга, обычная улица или парковка, на которой они беспардонно решили утопить друг друга в ощущениях.       Тело Хисына, дрожа и рвано двигаясь навстречу, разрывается наслаждением, чуть ли не плачет от удовольствия, заставляет сломанным голосом произносить бесконечные мольбы. ― Только не останавливайся, пожалуйста, ― он шепчет и давится поспешным вздохом, потому что новые прикосновения Сонхуна расплываются на нем обжигающими струйками кипятка, они кружат на каждом участке кожи, до которого он дотрагивается, ― покрывшаяся испариной поясница, красные из-за потоков чувственных сжиманий бока и оттопыренные ягодицы, контур выступающих лопаток, трясущиеся бедра, ― и провоцируют новые громкие всхлипы, переливающиеся в протяжный звонкий стон. ― Еще, прошу. “Делай со мной, что угодно, трогай, сжимай, проникай в меня и толкайся”. “Только не останавливайся”.       Сонхуна жалобные просьбы захлестывают где-то изнутри и бьют по слабым местам, ранее не изведанным. Он ускоряется, ударяется бедрами об чужие с хлопками, приглушенными тканью его лишь немного спущенных джинс. Смазка пачкает белье мокрыми пятнами, пряжка расстегнутого ремня тоже трещит на каждом новом взмахе тазом, а влажные ладони мнут кожу Хисына там, до куда только могут дотянуться. Ли, блестящий от пота даже в слабом, опьяняющем только сильнее освещении далеких уличных фонарей, утыкается лбом в капот кенигсегга, в своих подступающих на глубоких толчках и плавных скольжениях, ускоряющихся с каждой новой секундой, всхлипах и стонах красноречиво выражает весь ком наслаждения и теряющийся контроль. Он пытается взять себя в руки, но все тщетно: не выдерживает, слышит собственный голос словно через толщу воды, погибает от учащенных сердцебиений и хочет увидеть чужое лицо, но на то, чтобы повернуть голову и приподняться, сил не находит.       Сонхун его будто понимает и без слов: склоняется, утопает лицом в буйстве рыже-красных взлохмаченных волос и шумно и учащенно дышит, а следом ― стекает куда-то в район его острого плеча, чтобы оттуда встретиться взглядами.       А они почти одинаковые. С затопленной зрачком радужкой, едва улавливающей смазанные образы вокруг, с блестящей влагой в уголках помутненных глаз, с полуприкрытыми веками.       Хисын вздрагивает, когда его внезапно целуют, рывком приблизившись лицом к лицу. Кусают торопливо, будто чего-то боятся, от чего-то бегут, ― причиной тому служит далеко не тот факт, что их в любой момент могут застать, потому что они уже не раз занимались сексом в местах с потенциально большим скоплением людей, толчеей лиц с кучей лишних глаз, ― мажут губами по щекам, языком касаются линии челюсти, оставляя влажный след. А Ли, он и так мокрый везде: лоб, шея, спина ― покрыты крупными каплями пота, между ягодиц ― стекающая по смуглой коже вниз густая смазка, спереди ― тоже влажно, там предэякулят чуть ли не льется ему на пальцы, когда он просовывает под животом руку и, обхватывая свой член, двигает ей вниз и вверх.       Мокро даже за плотью и костями. В душе. Разразилась буря, поднялся шторм. Скребет когтями страшно больно, до крови, до алой пены на гребнях волн, ― но Хисын заметит это лишь позже, когда опять станет до безумия холодно, когда сердце разойдется на куски со склизким звуком, когда он вспомнит, как сильно влюблен и как ничтожно мал шанс начать все по-другому, распахнет рот, чтобы:        “Как ты удерживаешь меня?” ― и голос сорвется в крике.       Но прямо сейчас, пока Сонхун не целует, а врезается в него губами глубоко, до обводящих десна движений языка, и на очередном движении бедрами вперед не выдерживает, ― начинает безудержно толкаться внутрь, одним влажным шлепком за другим, почти без интервалов, ― Ли чувствует только лихорадочный жар, а еще ― что скоро натурально расплачется от количества удовольствия, которое в нем буквально разрывается.       Внутренности скачут, будто разместились в парке аттракционов. От того, что Пак прижимается носом к виску, чтобы после впервые позволить себе громко застонать, легче не становится. Хисын хватает ртом воздух и пытается не рухнуть на обессиленных ногах. Чужое теплое дыхание щекочет кожу, он чувствует, как жаром заливаются, краснеют слишком очевидно даже уши, которые слышат, как Сонхун вздыхает с хрипами и чем-то отдаленно похожим на мычание.       Ли целуют куда-то в шею, быстро и смазанно, с каким-то внезапным отчаянием приподнимают, чтобы обхватить поперек груди, а следом, когда его начинает крупно потрясывать перед тем, как все тело прогнется в судороге, мягко накрывают грубой ладонью рот ― Сонхун знает, что тот, кого он вдавливает в себя и обвивает сильными руками, будет громок. И это действие становится спусковым крючком: Хисына будто расщепляет на атомы, он чуть ли не воет в пальцы, обводящие его губы, протяжно, когда сжимается вокруг члена Сонхуна и кончает. Он измазывает живот, собственную ладонь, что продолжает аритмично двигаться, и капот того самого черного кенигсегга джеско.       Ли оседает в чужих объятиях, трясется весь, откидывая назад голову. Его спутавшиеся, влажные волосы мажут по шее Пака, а грудь часто-часто вздымается. Сонхун продолжает выбивать из него слабеющие вздохи вперемешку с остатками звонких всхлипываний и скулежа, фрикции совершает быстрые, безумные и громкие. Еще пара толчков внутрь ― и у него самого вырываются рваные стоны, удушающе скатившиеся у самого горла.       Хисын ощущает, как в его затылок утыкаются лбом, силясь прийти в себя. Он дотрагивается до чужих рук, где кожа горит в точности, как у него самого, и дрожит от табуна мурашек по телу. Все, что он чувствует, вмиг сводится к движениям грудной клетки Сонхуна и тому, как он обводит пальцами его живот и бедра.

****

      Взгляд ― на мир за стеклом. Там широкие, змеями выложенные дороги, а небо у самого горизонта красится светло-серым, очерчивая небоскребы, ― предрассветный сумрак. В спортивном автомобиле весь салон выполнен из натуральной кожи и алькантары, здесь чисто и пахнет древесным, тяжеловатым парфюмом его владельца, изображения на приборной панели завораживающе переливаются.       Хисын выпрямляется, отрывая затылок от спинки пассажирского сидения, и стучит беззвучно пальцами по ручке на внутренней стороне двери. Мелкие движения собственного тела помогают избавляться от ощущения, что все вокруг застыло, словно насекомое, завязшее в окаменевшей смоле. Между ним и мужчиной за рулем не происходит ничего, и Ли невольно сосредотачивается даже на том, как громко и с какой скоростью дышит. Молчание и ожидание неизвестного выводит его из себя. У него измята одежда, измазанная серая толстовка выброшена на задние сиденья, волосы спутаны, а мысли сбиты в неясный ком ― все раздражает, злит и тем временем от полной неосведомленности в причинах чужого поведения, слов и поступков за ребрами чертовки больно. Это в каком-то смысле едва выносимо ― когда вопросов намного больше, чем ответов.       Когда ответов вообще нет, а факт остается фактом ― все-таки что-то между ними изменилось окончательно и бесповоротно.       Изменился сам...        ― Сонхун.       Даже последующее мычание, сорвавшееся с губ, кажется инородным: Пак всегда молчал и игнорировал, не придавал никакого значения и предпочитал не тратить время, а сейчас, надо же, ― мычит. Притом взгляд бросает на мгновение, вот только тут же его отводит обратно, потому что за лобовым стеклом находятся асфальтированные тропы и пара автомобилей. Нужно быть внимательным. ― Что изменилось? ― выдыхает Хисын прерывисто, все-таки пытается достучаться и вытащить из чужого рта свое.       Свое будущее понимание и зависящее от него спокойствие или же, в зависимости от ситуации, смирение. Все, что угодно, хоть бы угомонить скачущее сердце и встревоженную душу.        ― Я просто... ― произносит задумчивое Сонхун только через пару мгновений, когда полупустая улица переулка выходит на кишащую даже в такое время автомобилями дорогу, сменяется более современным, облепленным по самым новым правилам эстетики пейзажем; его спокойный голос, мягко ложащийся поверх негромкого гудения двигателя, вырывает Хисына из нового потока мыслей, где одна страшнее другой, где каждая пропитана тревогой и вариациями происходящего, ― понял. Все. Все понял.       Все еще припухшие губы Хисына после чужих слов начинают мелко подрагивать, но он все же силится взять себя в руки и в конце концов роняет тихое:        ― А я до сих пор не понимаю ничего. Абсолютно ничего.       Скулы сводит, потому что в ответ опять молчание. Ли смотрит на пока что еще темное небо, а оно спокойное, оно блестит, переливается, как вода в ванной, наполненная солью с блестками, имитирующими брызги звезд. Он решает зайти с другой стороны, не медлит, снова задает вопрос: ― Куда мы едем? ― Домой, ― голова Хисына резко поворачивается, чуть ли не с хрустом шейных позвонков, а лицо Сонхуна продолжает быть абсолютно спокойным, в темных глазах нет ничего, кроме бликов из-за освещенной улицы. Он, видимо, даже не понимает, что единственное произнесенное им слово врезается в плоть раскаленными прутьями. “Домой”, ― говорит слишком просто, будто они вот так, на его машине, каждый день ездят в его квартиру. Будто надо так, принято, по всем правилам и семейным традициям. “Домой”, ― говорит, а не привычное “ко мне”, брошенное, словно команда надрессированному псу. “Домой”, ― а у Хисына срывается из груди его гребанное, раскрошенное сердце, его даже ребра не удерживают нисколько.       Потому что дом ― это про тепло и уют, широкие улыбки и громкий смех, это про истории в гостиной под толстым пледом с чашкой горячего черного чая с бергамотом в руках. Это про совместную готовку, завтраки, объятия, а не только перекуры на балконе, когда вы вышли в одно время случайно. Это про “я сделаю это для тебя”, “я помогу”, “я не стал будить, хотел, чтобы ты отдохнул подольше”, “я приготовил нам покушать”, “я не могу спать, когда тебя нет”. Это про “я знаю, что ты это любишь”, “давай посидим так еще немного” и “не хочу тебя отпускать даже зубы чистить”.       И зовут домой тех, кому доверяют, с кем готовы это разделить, кого любят. Домой зовут тех, кого хотят близко к себе, от кого не могут отказаться. Так ведь?       Именно поэтому Хисын не может отреагировать по-другому: чувствует застрявший в глотке ком недосказанности, который ни сглотнуть, ни выплюнуть не получается. Выходит только прохрипеть жалкое:        ― Зачем? ― Отдохнуть.       Пространство окончательно загустевает ― его можно зачерпывать кружками и ножом распарывать на куски. Повисает тяжелая пауза. ― Почему ты так смотришь? ― звенит в тишине голос Сонхуна и взгляд у него при этом снова такой же, каким был в автосалоне Рики ― какой-то болезненный, глаза блестят подозрительно. “Потому что в твоей квартире мы не отдыхали ни разу. Ругались, орали матом, разбивали посуду и все твои сраные вазочки для букетов цветов, врученных после выигрышного заезда, швыряли вещи, рвали одежду и... Да, трахались, и трахались как животные, после чего ночевали в одиночестве, потому что кто-то из нас обязательно уезжал. Но никогда ― слышишь? ― никогда не отдыхали”.       Не выражающее никакой конкретной эмоции чужое лицо сильно давит на нервы. Сидя за рулем гиперкара и толком ничего не говоря, Сонхун все равно наматывает на кулак чужие внутренности, переворачивает всю жизнь, создает катастрофу внутри хрупкого человеческого тела и при этом всем пробуждает запертые за сотней замков чувства ― как же Ли жалко и глупо в него влюблен.       И Хисын ощущает распахивающиеся настежь двери: он сейчас подобен моряку, умирающему при кораблекрушении, когда разбивают вдребезги волны с густой пеной, утягивают на дно, в бесконечный цикл смертей и возрождения.       Утягивают туда, где он, не колеблясь, попросит: “Еще, еще и еще”. ― Ты хотел поговорить со мной. Скажи, что ты чувствуешь, когда видишь меня? ― светофор ― красным горит, голос ― глубокий и хриплый, заставляет резаться об острые углы звуков, взгляд ― прожигает почти насквозь, так, что даже единожды моргнуть становится страшно. ― Есть ли что-то, ― на этом моменте у Хисына нижняя челюсть от волнения начинает трястись, и ему чудится вспышка желтого в глазах, которые смотрят только на него, ― сильнее ненависти? ― Есть.