И если ученые по телевизору обещали апокалипсис через несколько миллиардов лет, то у Хисына он настал прямо сейчас.

Хисын хочет, чтобы его и дальше рассматривали в зеркале позади и укореняли отпечатки пальцев на позвонках, готовых вот-вот переломиться

― Надоело ничего не делать, еще и двигаться толком нельзя. Я бы хотел сейчас посидеть в каком-нибудь классном месте. ― Мое лицо устроит?

Чонсон, честно, каждый раз мечтает прекратить. Думая о том, насколько сильно ему хочется касаться щёк, которые в редком смущении и иногда от смеха окрашиваются точно в цвет гранатового сока, который размазался по пальцам, он всегда одергивает себя и понимает ― нельзя. Осознает свою безнадежность и ненавидит собственное существование искренне и сильно.

— Приятно, что тебя ебет, понравится ли мне, — говорит Хисын, когда отстраняется и поднимает голову с широко распахнутым кукольным ртом вверх, позволяя Чонсону особенно детально рассмотреть его покрасневшие глаза, скопившиеся в их уголках слезы и стекающую с истерзанных губ, потерявших контур, вязкую слюну. — Не хочется, чтобы Шим Джеюн и все остальные одногруппники отпиздили меня за то, что я повредил глотку их лучшего студента.