Я такой же как и все, но я слышу зов

      Слава, теперь уже вместе с Анушкой, которая проявив свой упрямый характер, отвоевала право не учиться ещё несколько дней, пока отец хворает, вместе ухаживали за чуть оживившимся Мироном Яновичем. Жар милосердно отпускал днём, чтобы дать возможность больному хоть немного набраться сил и возвращался только к вечеру, но, слава Богу, уже не такой как прежде - не до бреда, испарины и стонов. Но кашель хозяина по-прежнему раздавался по большому дому и очень не нравился Славе. Он почти каждый день отправлял мужа Дарьи Григорьевны за доктором, который с охотой принимал достойный гонорар от экономки, но всё более странно поглядывал на Славу. - Милейший, повторюсь: самое страшное уже позади. Слушал я его только вчера, хрипов нет, чего ж вы меня опять позвали, оторвали меня от вкуснейших щец. - Но ему по-прежнему трудно дышать, у нет почти нет сил! Я очень очень боюсь за него! Доктор с ироничным недоумением прищурил глаза, внимательно глядя на Славу и мягко прошелестел: - Я так понимаю, что Вы гувернёр? И приставлены к дочери, а не к отцу? Полагаю, что Вам стоит вернуться на своё место, а не донимать меня. А я ведь уже не молод, сам болен! Но всё ещё доктор! И если я сказал, что Мирон Янович идёт на поправку и ему ничего не угрожает, то, значит, это так и есть! Ему просто нужен хороший уход, в умелых руках Дарьи Григорьевны он быстро встанет на ноги! Славу словно щелкнули по носу, но он стерпел. - Хорошо. Спасибо, доктор! - ну уж нет, не отдаст он никому Мирона Яновича! Будет ухаживать сам, всё сделает, каждую секунду будет о нём заботиться, а Дарья Григорьевна пусть варит свои бульоны, они тоже нужны для выздоровления. Слава вернулся в спальню к хозяину, оказалось, что тот проснулся и Слава подлетел к нему, уселся уже по привычке на колени у изголовья и ласково спросил: - Как Вы себя чувствуте, Мирон Янович? - Мирон! - Ааа? - Слава не понял - Давай уже просто Мирон, без Яновича. Ты столько ночей провёл со мной в моей спальне, что теперь я должен на тебе жениться, ну или хотя бы ты должен называть меня без отчества. Просто Мирон, - и хозяин слабо улыбнулся. Слава, после секундного непонимания, захохотал. Истерично громко рассмеялся. Он не мог остановиться, вытирая выступившие слёзы на глазах. А через какое-то время резко затих, но его глаза всё продолжали увлажняться. - Ну всё-всё, всё хорошо! - господин уложил его голову к себе на постель и начал гладить по волосам, пока плечи Славы продолжали вздрагивать, вторя тихим всхлипам. - Я очень боялся за Вас, Мирон Ян... Ой, Мирон! Вам было совсем худо! - Всё прошло, милый, всё теперь будет хорошо! - Правда? - Слава поднял лицо и оно оказалось совсем совсем близко к лицу хозяина. - Конечно, разве я тебе когда-нибудь врал? - Мирон Янович ярко разулыбался.       И эти ввалившиеся от усталости глаза, которые как будто затянулись какой-то болезненной дымкой и были теперь не синими, а сероватыми и этот нос, который казался ещё более выступающим из-за осунувшегося лица и пересохшие, потрескавшиеся губы - все черты казались Славе самыми красивыми на свете, а лицо - самым прекрасным! Он не смог удержать себя и потянулся к губам. Мирон Янович и сам потянулся ему навстречу. Он слегка, почти целомудренно, прикоснулся к Славиным губам и остановился, как будто выжидая согласия, но словно пробуя на вкус, слегка двигался от одного уголка к другому, лаская, облизывая и языком пытаясь раскрыть мягкие губы. Славу бросило в дрожь, он даже не представлял как с этим справиться, но отлично помня к чему его промедление привело в прошлый раз, тут же приоткрыл рот и стал отвечать на поцелуй. У него было очень мало опыта, он смущался, но вся эта неловкость длилась всего несколько секунд, потому что дальше мысли куда-то утекли и остались только ощущения. Слава тонул в них, уплывал, вяз, он уже ничего не видел и не слышал - только тёплые мягкие губы, только повелевающую руку, которой Мирон Янович обхватил за шею, чтобы притянуть к себе ещё ближе, только отзывчивое тело партнёра, которое легонько вздрагивало. У Славы заложило уши, он закрыл глаза, собственный организм подсказывал неумелому любовнику что делать - Слава сильнее навалился, прижался, начал двигать бёдрами, судорожно забираясь рукой под рубашку Мирона Яновича. Тот подался навстречу ещё сильнее, охотнее. И тут послышалось звонкое пение Анушки, поднимающейся по лестнице. Это Слава научил её французской песенке, которую именно в этот момент слышать совсем не хотел: Frere Jacques, Frere Jacques Dormez vous? Dormez vous? Sonnez les matines, Sonnez les matines Ding Dang Dong Ding Dang Dong Слава ещё какое-то время находился в омуте ощущений и продолжал целовать господина, но тот оторвался от него, шепча: - Слава, Слава, постой! Кажется, только теперь Слава услышал взлетающую по лестнице девочку и молниеносно поднялся с постели, поправляя одежду. Анушка впорхнула в комнату: - Папа! Доброе утро! - она подошла к отцу - ты уже здоров? - Да, почти! - и Мирон Янович несмело взял ребёнка за руку, - а ты почему не учишься? - А мне Слава разрешил пока ты болеешь, - и девочка улыбнулась учителю. - Он просто не может тебе отказать! - покачал головой отец. - Разве можно отказать такой красивой и умной девушке? - подмигнул ученице Слава. - Я обещаю тебе полностью поправится! А ты пообещай мне, что завтра же начнёте снова заниматься с Вячеславом! - А что пообещает он? - Анушка по-детски простодушно направила пальчик на Славу. - Он пообещает, что не будет останавливаться, а продолжит всё, что начал! Слава вспыхнул от этих слов Мирона, но Анушка спасла ситуацию: - Папа, конечно, мы со Славой продолжим учиться и я всё всё выучу! Мирон Янович рассмеялся, так живо, так озорно, что у Славы в душе разлилась необыкновенная нежность. Как будто в этом доме все оттаяли и стало тепло. Мирон Янович всё-таки был ещё слишком слаб, поэтому дни их проходили в уютном предвкушении полного выздоровления. Анушка со Славой снова начали заниматься - и хитрый преподаватель теперь умело манипулировал ученицей, убеждая, что если она всё хорошо усвоит, поймёт и выучит, а после обеда расскажет отцу, то тот ещё быстрее пойдёт на поправку. Поэтому порой Анушка, даже не дожидаясь десерта, выскакивала из-за стола и бежала наверх, потому что Мирон Янович пока не спускался, а обедал у себя. Слава стойко терпел укоризненные взгляды Дарьи Григорьевны за такое поведение ребёнка, но не мог отказать ни девочке ни себе ни господину в удовольствии видеть и слышать как Анушка, забираясь на кровать отца, усердно пересказывает ему всё, что услышала сегодня на уроках. А после, со всей детской верой в чудо, уточняет: - Папа! Папа! Тебе же стало лучше? - Конечно! А задай-ка мне вопрос на французском, ma cherie! Анушка морщила лобик, припоминая и с мольбой глядя на учителя и, бесконечно пользуясь его добротой, вторила шёпоту учителя: - Коман са ва? - Ca va bien, ma fille, - отвечал ей с превосходным французским произношением отец. - Жё тэм, - повторила она подсказку учителя. - Moi aussi, - чуть помедлив и глядя почему-то на Славу, ответил Мирон Янович. Анушка и Слава вместе выхаживали Мирона Яновича: продолжали поить его микстурами, которые он терпеть не мог, заставляли есть нелюбимые супы и рано засыпать, чтобы набраться сил. А Мирон капризничал как ребёнок. Слава давно заметил, что иногда он прячет, убирает с себя броню, защитную оболочку, как будто снимает хитиновый покров. И тогда становится таким живым, уязвимым, нежным. И такого Мирона Яновича, то есть уже просто Мирона, Слава тоже ужасно любил. Ему так хотелось холить и лелеять это упрямого недовольно-смешного страдальца, когда тот морщился от горьких лекарств! Однажды, не выдержав, он снова поцеловал Мирона и заметил как засветились голубые глаза, а после и вовсе господин сказал бодрым голосом: - Всё, ты меня окончательно вылечил, завтра будем праздновать! Скажи Дарье Григорьевне приготовить всё самое вкусное и достать лучшее вино! - Анушка же тоже будет с нами? - беспокойно уточнил Слава. Мирон поджал губы: - Я хотел поужинать с тобой вдвоём! - Но она тоже помогала мне, очень переживала за Вас! Беспокоилась. Это будет несправедливо! Я прошу, давайте поужинаем втроём. Мирон Янович недовольно пробурчал: - Ладно, если ты настаиваешь! - Она сильно в Вас нуждается! Она расцветает, когда Вы дарите ей даже немного внимания и нежности. Это же счастье, когда ты уверен, что тебя кто-то беззаветно любит. Ни с чем не сравнимое счастье, которое доступно очень немногим! Подарите его своей дочери! - Я же согласился, чего ты меня уговариваешь! - Она любит Вас! Просто поверьте! Вас невозможно не любить, Мирон!       И, покраснев, Слава выбежал из комнат господина. Мирон остался один и его лицо выражало поочерёдно разнообразную гамму чувств: сначала он нахмурился, потом кивнул сам себе и в конце счастливо разулыбался. О чем он думал, о чем размышлял? В конце концов он потянулся за колокольчиком, собираясь привести себя в божеский вид после столь длительного заточения в уже надоевшей постеле. *** Дарья Григорьевна с вечера поменяла бельё и Мирон, сладко проспавший всю ночь, с утра с чувством потянувшийся, до сих пор чувствовал свежую хрусткость простыни. Он решил немного ещё понежится в кровати и сам не заметил как, думая о Славе, опустил руку ниже и сжал себя. Ему представлялся Слава таким податливым, возбуждающе не опытным, но при этом чувственным и отзывчивым на ласки. Рука ускорилась и Мирон, давно не имевший сексуальной разрядки, быстро провалился в опустошающий оргазм, забрызгав и руку и новую простыню. Он дал себе приятную возможность снова провалиться в сон, а, проснувшись во второй раз, быстро поднялся, раздвинул гардины и умиротворенно застыл в удивительно тёплых сегодня лучах осеннего солнца, "впустив день в комнату". "Впустить день в комнату" - так говаривал его отец, когда Мирон был ещё совсем крохой. Папа иногда заходил к нему утром в комнату, с рассветом и будил маленького сына, а тот зажмуривал глазки, чтобы немного продлить сонное блаженство. Но отец считал, что всё это блажь, а строгость и дисциплина - настоящая основа для будущего мужчины. Поэтому Ян Валерьевич сразу распахивал тяжёлые занавеси и открывал окно при любой погоде - а когда "день впустили", то и Мирону пора было вставать. Это и были те редкие минуты, когда отец и сын были вместе. Общением и любовью это было сложно назвать, да и воспитанием, впрочем, тоже. Поэтому воспоминания эти не были приятными, в отличие от воспоминаний, когда его будила мама. В отсутствии отца, она приходила в комнату к любимому сыну, садилась рядом, гладила его по голове, перебирала кучерявую шевелюру, а когда он начинал крутиться, тихо звала его: "Мироша, пора вставать, солнышко уже на небе, а ты моё солнышко, сынок!". Мирон Янович сощурился в лучах запоздалого солнца и в глазах стало мокро. От солнца! Точно от солнца! И немного от нежных воспоминаний о маме! Он босиком прошагал в кабинет, открыл секретер и достал бережно хранимую фотографию. Сам он был на ней совсем маленький, а мама очень красивой - Мирон не помнил той поездки в Париж, но это было и не важно, он помнил как оживало мамино лицо, глядя на фото, где она - молода, а Мирон похож на кудрявого ангела с пухлыми щёчками. Так говорила мама, а отец каждый раз вспоминал какие огромные деньги выложил за это фото. Мирон болезненно сморщился и, аккуратно убрав фотографию, сел и быстро начал составлять письмо, приговаривая: "У моей дочери детство должно быть счастливее, чем у меня!" Весь день Мирон Янович занимался делами, которые требовали внимания после столь продолжительного отсутствия хозяина. Поэтому со Славой и Анушкой они увиделись только за ужином. От зоркого взгляда не укрылось восхищение, с которым глянул Слава, когда Мирон вошёл в столовую. Значит, все приготовления стоили того! Он надел сегодня свою лучшую, пошитую самым модным портным белую рубаху из китайского шёлка и брюки, которые подчеркивали стройность его фигуры. Дарья Григорьевна постаралась - стол был уставлен изыскаными угощениями. Вино уже разлито по бокалам, а свечи зажжены. Анушка сделала реверанс, когда отец подошёл к столу, а Слава поднялся и поклонился. - Первый тост за мной! - Мирон поднял бокал, - спасибо тебе, Вячеслав, за то, что ты так заботился обо мне, за то, что помог! Слава глазами показал Мирону на Анушку, которая сидела тихо, подняв взгляд на отца. - И тебе, дочь, спасибо! - добавил Мирон и Анушка разулыбалась. Вечер был чудесным! И тёплым не только от зажженого камина, который уютно потрескивал березовыми дровами, но и от настроения за столом. Мирон Янович гораздо меньше, чем раньше одергивал дочь, потому что Слава очень выразительно качал головой как только слышал: "Анна, не стучи так приборами". Отец сразу осекался, за что Слава менял взгляд на одобрительный. Анушка видела все эти молчаливые "переговоры" и смеялась от души, может, не до конца понимая о чём же они переглядываются, но точно чувствуя, что за ужином витает что-то, чего раньше никогда не было в её жизни - радость, дружелюбие, забота! - Я сегодня повесил в кабинете ваш подарок! До болезни не успел, увы! А теперь она на видном месте! Получилось красиво! - на самом деле Мирон был знатоком и любителем художественного искусства, но исключительно в галереях, в доме у него не было картин, он считал это пошлостью. И, конечно, картину, которую сделали для него Аня и Слава, не считал искусством и раньше убрал бы её просто на чердак. Но он и сам не заметил как что-то в нём изменилось. И эта картина, при взгляде на неё, вызывала неведанные ранее чувства, несмотря на свою простоту и безыскусность. - И, кстати, я для вас тоже приготовил подарки и скоро вы их получите! - Подарок? - Анушка даже дышать перестала, - Папа! Мне - подарок?! - Да! - улыбнулся он - и Вячеславу. - Ну что Вы, Мирон Янович, не стоило! - Слава густо покраснел и это было заметно даже в отблеске свечей. - А это мне решать, - уже строго ответил Мирон. После десерта Анушку забрала Дарья Григорьевна и мужчины остались одни. Господин долго и пристально смотрел на Славу, а потом встал и тихо сказал: - Я очень хочу показать тебе самое любимое место в этой усадьбе, о нём никто не знает. Оно было моим убежищем в детстве, таким и осталось сейчас! Оно необыкновенно красиво, я хочу поделиться с тобой! Пойдёшь со мной? - и Мирон протянул ему руку.