Я такой же как и все, но я слышу зов

      Бывают вечера, которые могут стоить нескольких лет. Для Славы сегодня был именно такой вечер, самый ценный, самый дорогой и сердечный в недлинной Славиной жизни. И если бы его спросили, готов ли он отдать в качестве платы за этот вечер пару лет своей жизни, он ни на секунду бы не задумался - отдал. Мирон крепко держал его за руку и твёрдо шёл вперёд. Слава сходил с ума и от дурманящего парфюма своего провожатого и от этого свежего влажного, такого густого осеннего воздуха и от крепости руки, которая его уводила всё глубже в лес. Слава не знал куда и зачем его ведут, но ему это и не важно было. Это был самый сладостный час суток. Закат был безоблачным и разливался тёплым багрянцем, горел призывно и вложил сегодня в пурпурный свет всё своё очарование. Тёмно-синее небо томилось. Как и что-то внутри у путников. Они, наконец, остановились и Слава огляделся вокруг: это было восхитительное место, тут росло множество деревьев, густо, близко друг к другу. После осеннего дождя, который прошёл во время ужина, влажные, уже начинающие опадать листья, отливали глянцем. Здесь можно было бродить или сидеть под кронами, совершенно уединенно, закрывшись от всего мира и наслаждаясь одиночеством. Или друг другом... Это место как будто было специально создано для того, чтобы стать самым любимым в усадьбе! - Это всегда было "моим местом", - остановившись, произнёс Мирон Янович. - Здесь необыкновенно! - восхищенно ответил завороженный Слава. Мирон подошёл ближе, положил руки на его плечи и заглянул в глаза. Славе казалось, что земля уплывала из-под ног, всё вокруг стало растворяться и медленно исчезать, а внутри свело сладкой судорогой. Он задыхался, умирал, но не мог оторвать взгляда от этих синих глаз. - Ты тоже это чувствуешь? - Мирон легонько начал гладить плечо и Славу плавили эти прикосновения. - Да, это самый чудесный вечер в моей жизни! - искренне ответил Слава, - можно ли желать чего-то ещё? Когда так сладко пахнет этот свежий вечер и когда у Вас такие прекрасные глаза! - Конечно, можно, например, вот этого. И Мирон потянулся к его губам. Поцелуй длился и длился, прерываясь на короткие судорожные вдохи. Через несколько восхитительных минут, Мирон с трудом оторвался от ярких влажных после горячих поцелуев, губ, погладил по щеке и спросил: - Когда ты успел стать таким нужным? Почему вдруг всё это ощущается таким привычным? Даже маленькая Анушка уже не может без тебя. - И я очень привязался к ней! Мирон заглянул Славе в глаза с каким-то ожиданием и надеждой. - И к Вам, Мирон Янович, - добавил Слава, смущённо опустив глаза. На лице Мирона слишком явно прочиталось довольное облегчение, как будто он весь вечер ждал этого признания. - Было бы тяжело сейчас всё это прекратить? - Что? Что прекратить? - потерянно уточнил Слава. - Занятия с Анушкой. - Вы меня увольняете? Мирон Янович, я не справился? - Да, я тебе увольняю! У Славы даже задрожали губы. - Я предлагаю тебе прекратить занятия в качестве гувернера. Слава непонимающе смотрел на господина. Кажется, внутри что-то оборвалось и рухнуло. - Что я сделал не так? Мне надо будет уехать? - полувопросительно произнес Слава. - Нет, мой хороший, - Мирон Янович, легко рассмевшись, погладил Славу по щеке, нежно провёл пальцами по всё ещё припухшим от жадных поцелуев губам, потом коснулся их своими, скорее лишь обозначив прикосновение, кончиком языка поласкал уголок губ, от чего Слава непроизвольно прижался ближе, пытаясь хоть как-то помочь себе с этой сладкой тяжестью, которая просто заполнила низ живота. - Нет, мой мальчик, - шепнул ему на ушко Мирон Янович - я просто предлагаю тебе жить вместе. На равных, вдвоём. - А как же Анушка?! - сию же секунду воскликнул Слава, даже не поняв всего, что сказал Мирон. Тот вопросительно выгнув бровь, пристально посмотрел на него и Слава, догоняемый осознанием того, что ему предложил господин, отступил от него, с округленными глазами. У Славы тряслись руки, тяжёлое дыхание заставляло вздыматься грудь, он замотал головой, ощущая, что сейчас потеряет сознание. Мирон Янович недоуменно уточнил: - Ты... не хочешь, да?! Слава ещё сильнее замотал головой, схватившись за ближайшее дерево, чтобы сохранить хотя бы физическое равновесие. - Это... Этого не может быть... Вы смеетесь надо мной, да? - Глупый! Маленький и глупый! - Мирон подошёл к нему, погладил по щеке, нежно улыбнувшись! Слава подался на эту простую ласку, прижался щекой к чужой руке сильнее, закрыл глаза и вдруг заплакал. Он плакал молча, без всхлипов и звуков, только глазами, из которых слёзы текли по щекам и, не встречая препятствий, скатывались на рубашку. Мирон Янович сначала растерялся и даже испугался, но быстро взял себя в руки, а Славу - в объятия. Тот прижался к нему, со всей силы, отчаянно, пытаясь запечатлеть, остановить этот момент нежности. Её так мало было в Славиной жизни! - Я люблю тебя, Слава! Помнишь нашу первую встречу? Когда я чуть не затоптал вас с Анушкой, мчась на лошади. Я увидел тебя, как ты прижал ребёнка к себе, по-настоящему испугавшись за неё и от этого не сдержав свою дерзость и с тех самых пор у меня странное ощущение, особенно когда ты рядом. Будто вот отсюда - Мирон приложил руку к сердцу - тянется невидимая глазу нить, которая соединяет меня с тобой. И если расстояние между нами увеличивается, то она натягивается и не даёт мне свободно дышать, всё время напоминая о себе. Слава слушал господина и не мог отвести взгляд, убрать рук, которые забрал в свои Мирон Янович, нежно сжимая, а тот продолжал: - Наверное, я кажусь тебе черствым и холодным, но это просто броня, мой хитиновый покров. Я умею чувствовать, поверь мне! Я ускакал после несостоявшегося поцелуя с намерением не возвращаться сюда, пока не рассчитаю тебя и ты не уедешь! Мне невыносимо было принять отказ. - Я никогда не думал, что Вы чёрствый! Я вижу только Вашу чуткость и нежность! Невероятную глубину и мягкость. Вы - лучший человек на свете! - Слава, Слава! Ты мало знаком с этой жизнью и не так много людей было на твоём пути. Я - не лучший, я старый неразборчивый дурак, который получал в ответ на доверие много зла и поэтому сам стал жестоким. Это так, не спорь! - жестом он остановил собеседника, который яростно замотал головой и явно намеревался начать возражать. Но ладонь, которая нежно накрыла приоткрывшийся рот, заставила не только замолчать, но и почувствовать ещё усилившееся напряжение. - Я могу быть очень жестоким, нетерпимым, даже злым, - продолжил Мирон Янович, - Ты сам видел мои отношения с дочерью, я долгое время не мог простить этого ребёнка за грехи её матери! Я видел насколько ей было тяжело, сам посуди: приезжает какой-то замкнутый мужчина, называет себя отцом, увозит и бросает на попечение экономки. Тяжело быть нелюбимым ребёнком. Я это понимал, но ничего не мог с собой поделать: злость, обида накатывали и топили меня при одном взгляде на эту девочку, которая постоянно напоминала мне какой же я был дурак, что доверился какой-то алчной пустышке. И только ты помог мне снять это уродливое наваждение и посмотреть на дочь по-другому! Мирон Янович вдруг замолчал и задышал тяжело, прерывисто. Он так и не убрал руку, которой прикрывал Славе рот и почувствовал как тот целует его ладонь, обхватив её своими руками. Столько нежности было в этом, что она буквально затопила их двоих. Мирон всё-таки отнял руку, но только чтобы положить её на затылок собеседника и притянуть к себе для поцелуя. - Ты научил меня общаться с дочерью, ты выходил меня, когда я болел, ты открыто и смело признался мне в любви - ты спас меня! - прошептал Мирон, отстранившись от Славиных губ, - спас во всех смыслах, в которых только можно спасти человека! Вернул надежду, что я ещё могу чувствовать, что я не кусок льда! - Вы не кусок льда, Мирон! Я никогда так не думал, - и Слава положил голову ему на плечо, прильнув. Слава, конечно, смущался поначалу - своей неопытности и неуклюжести, даже своих физических реакций и откликов на ласки. Но Мирон был чуток и нежен. Когда они вернулись, их уже ждала тёплая купель воды в отдельной комнате покоев Мирона Яновича, которую приготовила экономка по просьбе хозяина. Тут же было приготовлено вино и фрукты. Слава замер, когда они вошли, но Мирон взял его за руку и подвёл ближе, подал ему бокал вина. Слава нервно пригубил из бокала. - Вкусное? - спросил Мирон, скорее, чтобы просто заполнить молчание. - Кислое, - чуть улыбнулся Слава. - Оно не кислое, оно терпкое, - Мирон нежно стёр красную капельку в уголке губ Славы, - с виноградников барона Ротшилда. - Кто это? Твой родственник? Мирон по-доброму хохотнул. - Нет, это французский винодел, а вино у него отменное. Я обещаю, что мы обязательно будем пить его с тобой во Франции в маленьком уютном ресторанчике. - Во Франции? - Pourqou pas? Мирон расстегнул и сбросил свою рубашку, пока Слава стоял, замерев, с бокалом. Он был бледный, но щёки при этом пылали, а глаза были полны лихорадочного блеска. Мирон забрал у него из рук бокал и вернул на столик рядом с купелью. - Не бойся меня, Слава! - он начал медленно расстегивать и его рубашку. Слава по-прежнему не шевелился, - к тому же ты мне рассказывал про своего друга в имении у тётки. Ведь там что-то любовное, не только дружба? - Мирон оставлял лёгкие невесомые поцелуи на шее, стягивая рубашку с застывшего Славы. - Мы... Я не знаю, что это было. Раньше мне казалось, что любовь, но теперь, когда я встретил Вас, я знаю, я сразу узнал и почувствовал, что раньше не любил. - Вы целовались? Мирон уже развязывал брюки, медленно спуская их с бёдер партнёра. Слава не сразу смог ответить, звуки никак не хотели складываться в слова, ведь Мирон Янович, раздевшись полностью, прижался к Славе, лаская спину, ягодицы. Слава тяжело дышал, но всё-таки прошептал: - Да, целовались. И... ласкали друг друга. Но это было пару раз, я... Я даже ничего не понял тогда. Поэтому... - Слава прерывисто вздохнул, хватая воздух, - простите меня, Мирон Янович... У меня нет никакого опыта... - Не смущайся, не нужен тут никакой опыт, только наши взаимные чувства и ощущения! Просто позволь мне быть с тобой, любить тебя и откликайся. Слышишь, просто покажи мне как ты относишься ко мне. Слава, который уже с трудом справлялся со сладкой, тянущей болью внизу, после этих слов тоже обнял Мирона и прижался к нему близко-близко. Мирон Янович тихонько улыбнулся такой реакции и, разорвав объятья, сделал приглашающий жест к купели. Они нежились в купели вместе и Мирон не торопил, предлагал вино, гладил лежащего впереди, спиной к нему, Славу. А тот, отбросив голову назад, уткнулся затылком в плечо Мирона. - Ты самое прекрасное, что случилось со мной в жизни! - прошептал Мирон и поцеловал в так притягательно открывавшуюся шею. - Мирон Янович, я боюсь дышать и шевелиться, все время думаю, что могу проснуться! - А мы не будем просыпаться! Зачем? Что может нам помешать наслаждаться этой сладкой грезой? - Вы, правда, любите меня? - всё ещё не веря в происходящее, уточнил Слава, повернув лицо к Мирону. Но тот, вместо ответа - начал целовать. А когда воздух кончился, он, прервав эту сладостную минуту, спросил: - Пойдём в спальню? Вода уже остыла, застужу тебя! В эту ночь Слава будто родился заново - столько новых эмоций и ощущений подарил ему Мирон Янович. Они уснули с рассветом, в объятьях друг друга, когда сил уже совсем не осталось. Пробуждение было сладким. Тело чувствовало приятную усталость, а запах такой волнующей страстной ночи перемешивался с утренними ароматами осеннего сада, которые врывались из распахнутого окна. Сначала - ощущения, потом запахи, следом - воспоминания и только затем Слава приоткрыл глаза. И сразу улыбнулся - Мирон крепко спал, а солнечные лучи подсвечивали его длинные светлые ресницы. Красиво! Слава залюбовался: и на эти чувственные губы, которые ТАК целовали этой ночью; и на этот нос, которые Славе казался таким органичным на лице Мирона и в целом на такие мягкие, сейчас расслабленные, черты лица. Слава поднял руку и осторожно дотронулся - он не знал как по-другому сейчас выразить свою нежность. Он гладил лицо и что-то томительно сжималось внутри. Мирон проснулся от тёплых касаний и улыбнулся счастливому лицу напротив. - Доброе утро! - Наверное, самое доброе в моей жизни. После смерти мамы - с грустью добавил Слава. И тут же прошептал: "Извини". - Не извиняйся! Расскажи о ней! Какой она была? - Наверное, всё, что я помню сейчас о ней - это моя фантазия или реальность, но приправленная моими эмоциями от беззаботного детства. Я помню её очень доброй и нежной. Она любила меня. Просто так, без условий. Я ведь был озорным ребёнком. - Верю! - улыбнулся Мирон, получив улыбку в ответ. - Но мама никогда не ругалась. Она была всепрощающей, ласковой. И мягкой, слишком. Поэтому и не справилась. Я даже злился на неё, знаешь! Когда было совсем невмоготу у тётки, я ревел и обижался, что она меня вот так бросила, отдавшись безропотно смерти. А потом стыдился этого. Мирон молча взял Славу за руку и переплёл пальцы, потому что очень хотел поддержать, разделить боль. - А сегодня... Знаешь почему я про неё вспомнил? Сегодня мне так жаль, что я не могу разделить с ней своего счастья! Что не могу рассказать как мне хорошо. Не могу рассказать ей про тебя и ту нежность, которую ты мне даришь! - Она всё видит, Слав! И радуется твоему счастью. Не грусти! И Мирон обнял его крепко-крепко, так, что Слава почувствовал как эти руки закрывают его от всех бед и несчастий.