Аккумулируй эти чувства

— Знаешь, что по-настоящему романтично? — спрашивает Феликс, размешивая в фужере безалкогольное шампанское, как ребенок в новогоднюю ночь. — Совершать поступки ради любимых. Джисон кивает, не вслушиваясь, ему это все известно. Феликс щебечет свою мантру уже несколько лет, а донести до друга никак не может, потому что тот этого просто понять не способен. Слышит, слова осознает, а идею – нет. Все просто. Два друга, две противоположности. Ли Ёнбок верит в любовь, Хан Джисон верит, что альфам от них всегда чего-то хочется и всегда хочется многого, поэтому, столкнувшись со взглядом одного такого, отворачивается. Тут, вообще-то, праздник, чья-то свадьба, а он даже не помнит, как зовут молодых. В последнее время свадеб становится все больше, а желание их посещать уменьшается вместе с пустеющим кошельком. — Ты только представь, — продолжает Ли. — День твоей свадьбы, до церемонии осталось совсем немного, жених и все гости ждут твоего выхода, двери открываются, ты самый прекрасный омега, какого только можно представить, следуют аплодисменты, все поражены, но ты не вступаешь вперед, ты смотришь в его глаза и, произнеся одними губами «прости», убегаешь, опрокинув свадебный букет. Цветы теряют свои лепестки прямо там, на полу. Разве может что-то быть прекраснее, чем это? Я мечтаю сбежать со своей свадьбы, но нельзя бежать в никуда, вот это по-настоящему грустно. Бежать нужно к кому-то, кто обязательно будет тебя ждать, иначе это не любовь. Закончив говорить, Феликс заметно грустнеет, и, поправляя волосы, вспоминает, как недавно один сексуальный, поджарый альфа назвал его «Рапунцель». — Мы с тобой, правда, особенные, или нам просто не повезло? — спрашивает он заметно тише. Джисон похлопывает его по колену. — Мне двадцать семь, Ликси, — говорит он. Феликс недовольно дергает носом, ведь ему тоже двадцать семь, и хватает напоминаний о его «старости» от других, от друга – не хочется. — Я уже не выхожу замуж, ни чтобы не травмироваться, а чтобы не травмировать самому, — все же договаривает Хан. Ёнбок зачем-то объясняет, что в любви, как на войне, нет победителей. Джисон воротит носом, словно унюхал гадкий запах. Признаться первым в чувствах? Быть активным в отношениях? Разве те, кто притворяются девственниками, чтобы не казаться легкомысленными, лучше его? Все равно всем нужно одно и тоже, так какая разница, дисциплинированный ли он, искренний ли? — В любом случае, он счастлив. Если уж решит потом, что все было ложью, и захочет забыть меня, то в этом никакой моей вины нет, — объясняется Хан. — Да, я не идеален, но не настолько отчаян, чтобы встречаться с кем-то имея при этом гнусные намерения. Думаешь, стал бы я его целовать и обнимать, представляя при этом, как растопчу его сердце? Рапунцель качает головой, пальцами, как гребнем, поправляя волосы, и проверяет не распустились ли две тонкие косички. Они не упоминают имена, в этом нет нужды. Там, около стола с напитками, стоит альфа в окружении своих друзей. На нем темная рубашка от «Гуччи», костюм «Эрме» в цвет, а на запястье совершенно не подходящий к строгому стилю розовый браслет «Ван Клифф», и по секрету Хана: член – то, что надо. — Зачем ты сводишь его с ума? — вопрос напрашивается сам собою. — А почему нет? — усмехается парень, поправляя тонкий галстук. — Мне это нравится, ему нравлюсь я, никто ведь от этого не страдает. — Пострадает, он, после того, как ты его кинешь, ведь тебе это очень скоро надоест. Для тебя это всего лишь игра, а для него все по-настоящему. — Я никогда не говорил, что люблю и не давал ложных обещаний, так в чем моя вина? Я позволяю ему выражать свои чувства, принимаю их и радую его. Мне с ним хорошо, но я не хочу его любить. А это для того, — указывает он на то, как точно ускользает от проникновенных карих глаз, — Чтобы не забывал свое место. Альф нужно держать на коротком поводке, милый. — Какая же ты сука, — усмехается друг. — Лучше скажи мне, как продвигаются дела с твоим кабанчиком, — вздергивает брови Хан, смеясь вместе с ним. — Он одинок в тридцать, разве это не странно? С ним однозначно что-то не так, — хмурится тот, качая головой собственным мыслям. — Ликси, тебе двадцать семь, — опять Хан говорит о возрасте. — И ты до сих пор девственник. Боже! — Это не одно и тоже, — возражает он. — Я храню себя, а он что, консервирует? — Бред. — Вот именно! — Я о тебе, — поправляет Джисон. — Сколько еще тебе нужно причин? Он тебе понравился, просто успокойся и поддайся моменту. Феликс хочет возразить, но к ним с явной уверенностью направляется тот самый альфа с розовым браслетом «Ван Клифф» – меткой Хан Джисона, что тонко облизывает губы, незаметно выпрямляясь, желая выглядеть как можно более расслабление. «Додумался подойти. Не прошло и года!» — думает Хан. — Если он не пригласит меня на танец, на этом все будет кончено, — шепчет он другу и довольно улыбается, когда, после приветствия, Ли Минхо спрашивает: — Потанцуете со мной? — Едва ли я удивлю Вас своим талантом, — игриво отвечает омега. Ликси поджимает губы. Альфа смотрит внимательно, позволяет себе паузу и выдает нечто невероятно смущающее, на что способны только влюбленные. — Вы удивляете меня одним своим существованием, — томно произносит он. — Позвольте пригласить Вас. Джисон считает, что комплименты и лесть – удел ловеласов. Он не обольщается. — Только если обещаете, что не будете смущаться и жалеть об этом. Я совершенно ужасен в танцах, — ему не нравится «Выкать» – это пыль в глаза, чтобы придурки не шептались за спиной. — Поверьте, — отвечает альфа. — Даже если Вы решите весь вечер провести исключительно на моих туфлях, я не буду против. Такая сладость претит даже Ёнбоку. Он дергает бровью насмешливо, но Ли Минхо крепкий орешек – и не думает обижаться, ожидая заветного ответа, и произносит забытое «обещаю». Эльза остается с фужером в руке, а «холодная сердцем» аккуратно встает с места, радуя альфу. Феликс думает, что у них отменный секс, иначе происходящее не объяснить.

***

Чонин только окончил обучение в университете, диплом еще теплый – не один работодатель в глаза не видел, а отец говорит, что сейчас самое время активно искать себе альфу, говорит: потом будешь никому не нужен, говорит – посмотри на Хан Джисона, думаешь, ему в его возрасте встретится нормальный альфа? — Я не хочу торопиться, — в который раз объясняет Чонин. А отец ему отвечает, что он ничего не понимает, что отцу виднее и, вообще, другие отцы со своими детьми омегами таких разговоров не ведут, а ему не стыдно, он Чонина любит. При этом еще говорит, что Чонин о любви пусть не думает, что любовь это глупость, он же за его папу вышел из-за любви, и где эта любовь сейчас? Чонин прикладывает силы, чтобы не закатить глаза. А я, блять, здесь причем? – рвется наружу, но он стискивает зубы и глубоко вдыхает. Хоть и говорит глупости, отец его все равно любит, пусть это любовь и дуратская, родительская. — Я же не говорю тебе за богатого выходить, — продолжает альфа. — Просто дай шанс какому-нибудь хорошему парню. За столом, где они сидят, одни альфы, и про каждого Чонин слышал, что тот хороший парень, и вот за ним бы Чонин был, как за каменной стеной. — Про Чан-и хена ты также говорил, — усмехается омега. Усмехается он, потому что дурак, потому что слушал и верил, потому что, когда родители говорили: ты очень нравишься семейству Бан, они хотят, чтобы вы с Чан-и были вместе и мы согласны с ними – Чонин отнекивался, но до недавних пор думал, что может что-то и сложится, пока тот не объявил, что хочет связать свою жизнь с омегой, которого встретил во время стажировки заграницей. — Ну и, в чем я был не прав? — тише говорит мужчина, ведь объект их обсуждения сидит напротив, через два человека от них. — Такого альфу упустил. Надо было действовать, сынок. Чонин закатывает глаза, и не отзываясь на зов отца, выходит из шумного помещения. Свадьба! Да здравствуют молодые! Вау! Феерия! Сарказмом плещет один его задолбаный вид. Чонин выходит на улицу. Летние белые вечера не радуют, приходится шкериться в поиске удобного угла. Перед входом слишком много любопытных глаз. Он устраивается в тонком коридоре между двух зданий, и не успевает достать зажигалку, как кто-то забирает из губ сигарету. Чонин взрывается от злости, замечая Хенджина, и как тот прячет единственное успокоительное в свой карман. — Что? Ну что, блять? Мне нельзя, потому что я омега? Нельзя, потому что еще детей рожать? Я, блять, не инкубатор и не храм, — шипит парень, без раздумий шаря по чужому карману, и тут же испуганно отдергивает руку, когда натыкается на то, что не должен был. Хенджин посмеивается над тем, как тот быстро затихает, и наклонившись на кирпичную стену, спокойно объясняет: — Будет пахнуть. Мистер Ян сразу учует. — Отцу давно пора осознать, что мне не пять и даже не пятнадцать, я взрослый уже, — хмурится Ян, складывая руки на груди, хотя сам до этого думал, что, если тот заметит неладное, скажет, что на него надышали. Гребаный Хенджин! И надо было ему за ним идти? Он с возрастом совсем не изменился. Все тот же «сын маминой подруги», только выше теперь Чонина на сантиметров десять и в плечах шире стал. Гребаные альфы, вымахивающие до размеров шкафа без единого старания! Вот Чонину, чтобы не быть хрупким омежкой, приходится полжизни отдавать на занятия в тренажерном зале. Как же это несправедливо! — А тебе, взрослому, не пора ли осознать, что для отца ты вечно будешь ребенком? Зачем ты с ним собачишься постоянно? — вздергивает бровь Хенджин, касаясь мысом его кроссовка. — Это он, — цыкает парень, пиная его дорогущие лакированные туфли. — Ему все мало. Я поступаю в магистратуру, ищу работу, а теперь должен еще парня, о, нет, не парня, — качает он головой, улыбаясь по-дуратски, чем смешит альфу. — Хорошие омеги не ходят на свидания и не целуются с альфами до свадьбы. Мне сразу же должен на голову свалиться слиток золота. Знаешь какой? — спрашивает он, Хенджин качает головой. — Красавец? Нет! Умный? Нет! Богатый? Нет! Просто хороший! Представляешь, хен? Просто хороший! Он, блять, это серьезно? Я, что ли не достоин лучшего? Просто хороший? На хую я вертел этих хороших парней, которые из себя ничего не представляют, — рявкает он, как щенок, и Хенджин заливается смехом с интересом наблюдая за ним. — Ох, накипело же у тебя. — Конечно, накипело. Папа мне до восемнадцати говорил, что, если с кем-то шуры-муры затею, так голову оторвёт, а как только восемнадцать стукнуло, начался новый ад. Никакой передышки. А сейчас что? Они мне мозг грызут уже несколько месяцев, ни одного разговора без этой гребаной темы! Видите ли младшие скачут галопом замуж, а я в мальчишках сижу. Словно я когда-то мечтал о белом коне! — О принце на белом коне, — поправляет Хенджин, прикусывая губы. Чонин тяжко вздыхает. — Хорошо же вам, альфам. Хенджин не спорит – научился этому в подростковые годы, когда почти каждый вечер взрослые усаживали их за один стол и начинались разговоры об омегах и альфах, правах и обязанностях, справедливости и, как выражался Чонин: отвратительной тирании – о патриархате. — Когда в Сеул? — спрашивает он. Чонин дергает плечами. — Давай поедем вместе. По пути же. — Я лучше сам, так удобнее, — говорит он. Хенджин кивает. Знает, что сам, знает, что удобнее, и, не настаивая, провожает обратно в банкетный зал, а затем, вернувшись за их стол к мистеру Яну, следит за тем, как Чонин садится рядом с Феликсом. — Хен танцует? — вздергивает брови омега, наблюдая, как Джисон вертится в чужих руках. — Это местный мистер Дарси, — отвечает Феликс. Чонин не понимает, что за «Дарси». Его в городе всего четыре года не было, но на каникулы он приезжал. Вроде того альфу Ли Минхо зовут. Ладонь ложится в его ладонь, вторая на талию. Джисон аккуратно касается локтя, осторожно поднимаясь до плеча. Во время медленного танца смотреть в глаза совсем не обязательно, но Минхо смотрит, а Джисон не прерывает. Его ноги ходят сами собой. Хороший партнер должен уметь вести, у Минхо получается, а Джисон совсем не против быть ведомым, только в этом танце, разумеется. Они танцуют простой квадрат, но у альфы получается делать каждое движение необыкновенным. Хан, конечно, смущается, но позволяет покрутить себя пару раз, и, когда Ли принимает его со спины, для них танец заканчивается. Минхо пытается его поцеловать, здесь в кругу своих и чужих, обозначить, чей это омега. Наверное, инстинкты берут вверх, но Джисон не поддается, усмехается, увиливает от лишних касаний и мягко нажимает на руки, держащие его за талию. — Отпусти, — шепчет он, все еще добро, все еще с улыбкой. К чему было только «Выкать»? Пустая трата времени. Альфа смотрит в глаза, не отпуская, берет его за руку, переплетая пальцы, и начинается новый танец – жаркое танго – битва двух (не) влюбленных. Я не люблю тебя, — Минхо услышал еще в первую ночь, когда о любви и заикаться было рано. Он сам принял правила игры. Не надо, только позволь тебя любить, — ответил он самоуверенно, еще не зная, как долго в груди будет жечь «не люблю». Джисон не любит безынициативных альф и тех, кто так и лезет на рожон, не любит тех, кто рано сдается и тех, кто не понимает настоящего «нет», не любит тех, кто бездумно пытается властвовать и тех, кто не способен взять управление в свои руки, не любит скупых и тех, кто разбрасывается деньгами, не любит угрюмых и чрезмерно веселых, не любит тех, кто прикасается без разрешения и тех, кто слишком осторожен. На удивление, до сих пор Ли Минхо каким-то чудом удается соответствовать его стандартам. Они слишком упрямы, чтобы становиться парой. Ли Минхо хочет знать, что его любят, а Хан Джисон хочет верить, что этого никогда не случится.