Аккумулируй эти чувства

Побеленный потолок – матовый, на люстре скопилось немного пыли, а на комоде остался отпечаток ладони. Жарко и душно. Чонин не может двинуться, его клонит в сон. Дождь начался во время выезда из города, расстраивая планы. Конечно же, он отложил сбор вещей из общежития до крайнего срока, а на следующий день должно было состояться собеседование. Они могли вернуться обратно – пришлось бы всего лишь переговорить со всеми, назначив новые даты, но Хёнджин настоял: «назад пути нет». Машина еле плелась, они приехали в Сеул к шести, вместо планируемых трех часов дня. Уставшие и голодные – молча перекусили в местном круглосуточном, вдвоем несли тяжеленые коробки и чемоданы и невероятно быстро оказались в квартире Хёнджина. От усталости и тревоги большая часть проделанного пути смылась из памяти вместе с дождем. Чонин прикусывает губы, вспоминая, как гаркнул на Хёнджина за то, что тот уронил коробку с его аксессуарами. Всё-таки характер у него дрянной: обещал, что подменит его на водительском и уснул, и всё время из-за чего-то раздражался. Хоть Хёнджин явно устал больше, он не жаловался. Ужин из готового бурого риса и листьев нори утолил общий аппетит. Чонин тянул с душем, по пути в ванную отвлекаясь на рассказы Хёнджина о всяких приблудах. Дома ни коврика в прихожей, ни полотенца без пятнышка хлорки, все сковородки на выброс и кастрюля всего одна, зато у Хёнджина есть анатомически верный прототип человеческого черепа, набор скальпелей, в морозилке свиная кожа, на которой безумный врач учится делать швы и модель машины, о которой Хёнджин мечтает – красный Ламборджини с открывающимися дверцами. У Хёнджина загораются глаза, когда он рассказывает о каком-то хирурге, способном проводить операции по восемь часов без перерыва. От его слов на душе тепло и в то же время грустно. Когда-то он был впечатлен олимпийскими чемпионами и лучшими пловцами страны, собираясь покорить национальные соревнования своей скоростью и техникой. Повреждение плечевого сустава лишило его мечты, и вместо того, чтобы быть рядом и стать его поддержкой, Чонин рассорился с ним из-за гордости. Жаль, нельзя сказать, что теперь всё иначе. Он может лишь надеется, что со временем поменяется в лучшую сторону. — Я надеюсь, что все твои мечты сбудутся, — говорит омега, заходя в ванную. На удивление, там не так грязно, как он представлял. Обыкновенный душ совмещенный с туалетом, небольшая раковина и зеркало, что держится на честном слове – значит, его обязательно нужно сменить. Хёнджин любит покупать красивые вещи, но организаторских навыков лишен. Эта квартира однозначно увидит много перемен с приездом Чонина. Хёнджин не против. Он кротко улыбается, выслушивая диктаторские замечания – один за другим, и прячется под пододеяльником. Ему жарко, а Чонину прохладно, он нуждается в одеяле. Окно открыто, а вентилятор включать нельзя. Старый кондиционер слишком шумный, и как же так, разве Хёнджин не знает, что в нем скапливаются бактерии? Фреон – причина всех несчастий. — Тогда и холодильником пользоваться не стоит, — вяло спорит альфа, не открывая глаза. Ночью никак не удается уснуть. Чонин зачем-то обещает угостить Хёнджина, если собеседование пройдет удачно. Сам он не свой. Вроде бы, ничего не меняется, но в то же время совершенно всё, вплоть до собственного голоса, кажется другим. Перемены тревожат. — К черту! — приговаривает он перед тем, как заснуть. Чонин сомневается, что его возьмут на работу после стажировки – слишком часто обжигался стажировками, которые ни к чему не приводили. Руководитель называет такие зарплатные суммы, которые ему и не снились. Казалось, что с его профессией ничего высокооплачиваемого без опыта было не найти, а он даже не старался для этой вакансии: распечатал давно подготовленное резюме и принес диплом, которым и не похвастаться. Подозрительно хорошее место – решает он, но Хёнджину говорит, что если его возьмут на эту работу, он сможет обеспечивать их обоих, разумеется, без прикрас, но, если Хёнджину захочется еще какую-нибудь модель машины или ему понадобится новая свиная шкура, то страдать из-за этого не придется. — Хотя в первое время придется затянуть пояса, — говорит он, высунув руку из окна автомобиля. После дождя выступает солнце. Дорога домой вызывает тоску. — Это еще почему? — игриво возражает Хван. — Потому что кто-то не только спит дома, — хмыкает Чонин. — Так странно, — шепчет он. — Я до сих пор не могу в это поверить. — Ты заслуживаешь этого. — Хёнджин привычно поглаживает его по лицу, продолжая следить за дорогой. Его пальцы нежно проходят по скуле и заплетаются в волосах. — Нет. — Чонин не может уследить за их диалогом, собственные слова отдаются далеким эхом в голове. — Я не о работе. Не только про нее. Мы… Черт! — вдруг кричит он, выпрямляясь в спине, и отчаянно мычит в сложенные у лица ладони. — Черт, хен! Зачем мы так рано выехали? — А что? — Хёнджин нервничает. — Ты что-то забыл? — Да! А ты нет? — Нет. Мы можем вернуться, — отвечает он, сбавляя скорость. — Что ты забыл? Зарядку? Наушники? — Хен… — продолжает страдальчески мычать омега. Просунув голову в ворот футболки, он говорит: — Мы так нормально и не сделали это. Грязный придорожный мотель Чонина не устраивает, он уверен, что все они напичканы чужими биоматериалами и скрытыми камерами. И даже в такой безмятежный момент он находит чем расстроить себя, надувая губы и накручивая мысли. А Хёнджину это отчего-то нравится: нравится, что Чонин расстроен тем, что не успел переспать с ним, в квартире, в которой им еще предстоит жить, нравится, что Чонин хочет полного уединения, и не ищет свидетелей своих чувств, ведь всё «его» принадлежит только одному ему. И он смеется этим странным мыслям. — Не смейся, — строго говорит Чонин, и кивает в сторону руля. — Ты еще не устал? — Я слышал такое от отца. Слышал, как он говорил это папе. «Смотрю на тебя и усталость, как рукой снимает». Я не мог этого понять, а сейчас понимаю. Пафосно звучит, — смеется сам над собой Хван. — Но я верю в это. Пока ты со мной, мне всё не по чем. Чонин смущенно почесывает мочку уха. Если бы Хёнджин выбрал быть с другим, Чонин смог бы это пережить. Может, страдал бы, но не стал бы самому себе в этом признаваться. С каждым годом, прожитом в разлуке, забывать его становилось… нет, не проще – просто с чувствами ему никогда не было – он стал реже вспоминать его запах, не так часто представлял себя в его объятиях, даже разрешил себе быть с другими. Но как же хорошо, что он выбрал быть с ним. — Мне тоже с тобой хорошо, — отвечает он, пожимая плечами. — Будто мы смотрим в одну сторону. Хёнджин совершает ошибку, задавая вопрос о его цикле, и еще одну, когда отмалчивается на вопрос Чонина о том, со сколькими он спал в своей машине. Любовь никуда не девается, даже когда он злится. Пересаживаясь на водительское, Чонин только качает головой.

***

Джисон дрожит всю дорогу. Желудок болит, а по спине бежит холодный пот. Родители Минхо дружелюбные. Они мило улыбаются, не акцентируют внимания на их разнице, не сравнивают семьи и не говорят двусмысленных фраз, однако Джисону не по себе от того, что в отличие от Минхо, они с папой на этой встрече вдвоем, как неполная семья. Ему неловко слушать чужие рассказы о семейных поездках, будто вот-вот спросят: а где вы отдыхали? – и папа стыдливо опустит глаза, не зная, что ответить, но никто не задает неловких вопросов, зная изначально, что это поставит их в неловкое положение. Джисон в ранимом положении, заранее проигравший. Когда отец Минхо говорит, что оплатит всю свадьбу и подарки со стороны омеги, традиционно полагающиеся семье альфы, не имеют необходимости, Минхо довольно кивает, не понимая, что продолжает расстраивать Джисона. Папа смотрит на него влюбленными глазами, отец обхаживает, разливая напитки, и папа Джисона похихикивает над сыном, считая, что тот слишком смущен, чтобы говорить, но Джисон расстроен – Минхо четко это видит: как его пальцы подрагивают, приподнимая приборы, как еда оказывается у губ и вновь возвращается в тарелку, а взгляд мечется от говорящего к говорящему, затем вниз. Он отрешенно кивает, не возникая и не сопротивляясь, даже когда ему можно кричать и ругаться, быть шумным и надоедливым. Переверни он стол, Минхо рассмеялся бы только – лишь бы ему было хорошо, а на душе спокойно. Однако Джисон претворяется паинькой. Хотя и притворства в этом мало, вот только Минхо видит его таким редко. Вернувшись из уборной, он пересаживается к нему, чтобы сжать руку под столом, немного погладить по бедру, успокаивая, и увидеть его взгляд, тот самый, когда брови слегка приподнимаются, щеки надуваются, а уголки губ опускаются вниз. — Влюбленных не разлучить, — смеется отец. Когда подают десерты, Минхо не возвращается на прежнее место. Положение за столом сменяется. Двое мужчин свободно обсуждают свою первую встречу, пока Минхо залезает ложкой в его тарелку, подслащивая кофе. — Когда я услышал о том, что он признался тебе в ванной, меня чуть инфаркт не хватил, — цокает папа Минхо. — Я столько учил тебя, чтобы ты пошел по стопам отца? — обращается он к сыну строго. Мистер Ли, отец Минхо, служил у отца мистера Пака, подполковника, что на тот момент жил с семьей в военной части. Смелость взяла вверх над страхом, и молодой офицер, не знавший ни имени, ни возраста омеги, признался ему в чувствах в первую же встречу. Джисон тает, пока не узнает о том, что омеге на тот момент было шестнадцать лет, а альфе двадцать три года. — Сейчас это уже не имеет никакого значения, — говорит мистер Пак. Весь вечер сердце Джисона сжимается от желания быть принятым, но тонкие знаки внимания воспринимаются как давление, будто он должен соответствовать незримо заданным стандартам, угождать и не показывать сомнений. Стоило вернуться домой, как подавленные чувства навалились на него комом в горле. — Когда мы постареем, это будет уже не важно, ведь так? — шепчет Джисон, отдаваясь созерцанию. Пыль внезапно прекрасна – летает в воздухе летним снегом. Минхо вновь вникает в его голос, качая головой в такт его мыслей. — Я просто хочу держать тебя за руку вот так, — отвечает он. В итоге важным становится не торжество, а беспочвенные танцы на кухне: минуэты под громкий хохот Минхо — выпрямление осанки и следовательно: разговоры о здоровье. Минхо скажет что-то об остеопатах, вспомнит о недавнем форуме, ради которого оставил его в одиночестве на целых две ночи, о том, как медицина собирается меняться в ближайшие десять лет, а Джисону важнее будет знать то, как ему спалось. Репетиция свадебного танца венчается успехом. — Я молчал не из-за стыда, — признается Джисон. — Подумал, что задвинуть гордость и не спорить с людьми, которые идут мне на уступки – меньшее, что я могу сделать, чтобы быть с тобой. Мне не нравятся, когда меня жалеют, ты же знаешь. — Тебе это очень нравится, — возражает Минхо. — Ведешь себя, как котенок, а потом говоришь «не хочу», — хмыкает он. Кто-то постоянно нуждается в других, другие же уверяют себя, что ни в ком не нуждаются. Джисону ничего не остается – все траектории вели к тому, чтобы стать независимым и самостоятельным с самого детства. Папа ошибся, однажды назвав его глупым, не рассчитав, что Джисон запомнит это на всю жизнь. — Можешь быть тем, чью жалость я приму без боли и сожалений, — предлагает он Минхо. — Только не перебарщивай.

***

Чонин злой до колики в животе и хочет кричать в точности, как малыш Сынмина. Отец совсем сошел с ума, решив, что может вмешиваться в его выбор где и с кем жить. Будничный разговор за завтраком превратился в кошмарную ссору, не сравнимую с теми, что давались ему через силу в подростковые годы. Отец оскорбился тому, что его не предупредили – с ним не советовались – а Чонин закатил глаза, разозлив еще больше. Чонин неблагодарный, забыл о сыновьем долге, по словам отца: забыл, кто обеспечивал его все эти годы и собирается оплачивать его учебу в магистратуре. Конечно, тот не сдержался, рявкнув в ответ, что между ними не сделка – не обязан он за материальные блага перед родителями по струнке ходить – и оказался бесстыжим молокососом. — Не смей брать, если позвонит, — несдержанно указывает он Хёнджину, зная, что тот не сможет не ответить на звонок старшего. Так и случается, у него на глазах, отчего Чонину становится тошно. Он шипит сквозь зубы, чтобы Хёнджин поставил на громкую, но тот качает головой, обрывая его от плана ненависти к отцу, поднимаясь из гостиной наверх. Феликс держит Чонина за руку, не позволяя ему идти за альфой. — Тебе не нужно постоянно его защищать, — говорит Ли. — Он может сам за себя постоять. — Нет, — шепчет Чонин. Голос его дрожит. — Он не сможет. Будет поддакивать и соглашаться, пока его отчитывают, как маленького. — Может, так проще, — тихо говорит Сынмин, укачивая малыша. — Не тебе, а ему. Хёнджину не за что злиться на твоего отца, пусть отвечает так, как удобно ему. Забрав ребенка, Чанбин кивает Сынмину на диван – чтобы сел и отдохнул наконец. Феликс не выдержал первым, вернулся в отчий дом на третье утро без сна, но что-то вернуло его обратно. Брать ответственность за чужого ребенка его никто не просил, но он всё еще помогает Сынмину менять подгузники и кормить чудо, у которого сердечко бешено бьется от собственного крика. Тревога нарастает у каждого. О том, насколько тяжело Сынмину, они даже не говорят. Когда малыш вновь вопит, смеется только молодой папа. Устало потирая глаза, он тянет руки вверх, собираясь забрать обратно маленькую головную боль, но Чанбин не отдает. Перевернув его вниз головой, он ярко улыбается от удавшейся попытки успокоить малыша. — Надо бы придумать ему имя. Перестань тянуть, — обращается он к Сынмину. — Слышал, Минхо придумал пару имен, — Феликс оборачивается на Джисона, орудующего на кухне. Тот за нарезкой кимчи прячет сверкающее кольцо и развивающийся алкоголизм. Вчера шампанское, сегодня пиво – Минхо не возражает, ему нравится то, каким нежным и любвеобильным Джисон становится, стоит опьянеть. Хан пытается споить друга, касаясь холодной бутылкой его щеки. — Расслабься. На тебе лица нет, — говорит он. Сынмин усмехается, качая головой. — Почему нет? Ты же не кормишь грудью. — Можешь выпить, — соглашается Чанбин. — Я буду ночевать с Пёлем сегодня. — Пёль? — Сынмин вздергивает брови, принимая бутылку. Он не чувствовал вкус алкоголя больше года. Первый глоток кажется волшебным. Кофе, сырая рыба, цитрусы – столько всего было под запретом и с первого глотка пришло на ум. — Ким Пёль, — тихо произносит Чонин. — У меня звезды сверкали перед глазами, когда я впервые его увидел. — Чанбин смеется, оборачиваясь на Феликса, что стыдливо прикусывает губы. — Ты прячешь его, — прямолинейно говорит он, прижимая ребенка к груди. — А Пёль очень яркий. Он сверкает каждую ночь. Сынмин-а, я серьезно, не тяни. Это твой ребенок, здесь нечего стыдиться. Сынмин не отвечает, поднимаясь к себе, на второй этаж. — Ты идиот? — жестко спрашивает Джисон, и шепчет тише: — А если он завтра с ребенком в обнимку в море пойдет? Не знаешь, как у них башню сносит? Зачем напоминаешь, когда ему и так плохо? — Плохо! — кричит Чанбин. — И лучше от глупых мыслей не станет. Тут уже ничего не изменить. — Сынмин сильный, — соглашается с ним Чонин. — Но он один, хен. Сколько бы ты не помогал, тебе не понять, каково ему. Чанбин фыркает, целуя малютку в лоб. Он не согласен. Сынмин не один. Иначе в морозилке не было бы заготовок, которые привезли Минхо с Джисоном. Не было бы у Сынмина времени на душ и туалет без Феликса. От мыслей о поиске денег пришлось бы довольствоваться первым попавшимся именем для ребенка, если бы он не знал, что у Чанбина можно оставаться сколько душе угодно. Хёнджин начал читать детскую психологию, а Чонин теперь засиживается в онлайн магазинах в поиске обучающих игрушек и скидок на коляски и люльки. Пусть он считает, что это мода на новизну, но это не так. О чужом ребенке не думают пред сном. — Это Пёль. Я по глазам вижу, — утвердительно кивает Чанбин. А глаза у ребенка папины: большие, нежные и плаксивые. Как только Хёнджин возвращается к ним, Чонин моментально берется выпытывать из него каждое слово. Хёнджин лишь жмет плечами. Мистер Ян попросил относиться к Чонину с уважением, не обижать и любить больше, чем тот любит его – ничего особенного, ведь он и сам строил подобные планы. — Врешь! — хмуро чеканит Чонин. — Ладно-ладно, Шерлок. — Хёнджин смеется, притягивая его ближе, и шепчет одному ему: — Сказал, что выкрутит мне яйца, если посмею обидеть тебя. Ты же не расскажешь ему, как часто это случается? — Хёнджин, я серьезно спрашиваю тебя! Что он сказал? — раздраженно отталкивает его Чонин. Ему кажется, что Хёнджин поступает с ним в точности, как отец, считая, что ему не обязательно знать всё, и пытается уберечь, как ребенка. Ведь для него это хуже всего на свете – быть недостаточно взрослым. А Хёнджин в ответ тянет его за нос. Чонина накатывает новой волной стыда, льющегося из удивления от чистого неведенья, какова реальность в чужих глазах. Он оглядывает друзей, прося Хёнджина отойти с ним наверх. — Это всё, что он сказал? — вновь спрашивает он. — А ты думал, мистер Ян станет угрожать пристрелить мне колени? — с улыбками Хёнджин перебарщивает – не помогает. Чонин не может открыть рот, чтобы подобрать нужные слова, и отворачивается, прежде чем спросить: — Обо мне он ничего не говорил? Про девственность там, чистоту, невинность… Хёнджин, блять! Он не спрашивал, собираешься ли ты поставить мне метку? Не говорил о том, что обязан взять меня в мужья? Что он сказал? — Цитирую, — тихо произносит Хёнджин, наклонившись на стену. — «Ало», — он имитирует чужой голос утрированно грубым, а свой выставляет писклявым и дрожащим: — «Здравствуйте, господин Ян». «Хёнджин, это правда, что ты собираешься жить с Чонином». «Да, господин Ян, это так». Чонин усмехается, плечи подрагивают, и он оборачивается, выгибая бровь, желая услышать продолжение. — «В каких Вы отношениях, Хёнджин?» — он густо хмурит брови и выпучивает глаза, отчего получает легкий шлепок. — «Господин Ян, я люблю Вашего сына, и собираюсь разделить с ним жизнь». Потом была долгая пауза, — объясняет Хёнджин. — Он тяжело вздохнул и спросил, понимаю ли я, что он никому не даст тебя в обиду, даже мне, сыну своего друга, открутит яйца, если я заставлю тебя плакать. — И всё? — тихо переспрашивает Ян, смущенно почесывая шею. — Сказал не мешать твоей учебе, и, что ты должен стать доктором наук, так что мне не стоит зазнаваться, отбрасывая на тебя тень, — эту часть их разговора Хёнджин немного не понял, а Чонина бросает в мурашки, окатив огнем стыда, сожаления и грусти. — Эй! — подзывает их Сынмин, выходя из спальни. — Идем вниз. Пропустите звездный момент. — Он трясет какой-то бумажкой, а полупустую бутылку вручает Хёнджину в руки, как подарок. После рождения ребенка из родильного дома выдается справка о рождении, являющаяся основанием для получения свидетельства о рождении ребенка. Присев на пол перед журнальным столиком, Сынмин щелкает наконечником ручки. Графа о имени ребенка пустует, как и имя отца. Хёнджин берется за камеру, а Джисон отговаривает «пьянь» заполнять справку сейчас – бесполезно. — Пёль, — говорит Сынмин, обращаясь в камеру. — Твой дядя Чанбин дал тебе имя сегодня. Хёнджин поворачивает телефон на Чанбина, гордо обнимающего младенца. — Теперь этот дядя должен будет оставаться рядом с тобой, что бы не случилось, — говорит он с улыбкой. — И буду! Обязательно! И в школу тебя поведу, и обидчиков накажу! — Пёлю очень повезло с богатым дядей. — Чонин хихикает за кадром, но камера ловит и его, смущенного и раскрасневшегося. — Я тоже не промах, вообще-то! — Он прочищает горло, и говорит с торжественностью: — Твоего дядю Чонина недавно взяли на стажировку. К тому времени, как ты вырастишь, я изобрету лучшие ингибиторы! Обещаю, тебе не придется мучаться от спазмов в течку! — Чонин-а, — зовет Феликс, прося остепениться. К камере приближается еще один телефон. Джисон говорит с Минхо по видеосвязи. — Не думай, что я так же легко соглашусь на выбор имени, — торопливо говорит он альфе. Джисону это кажется безумием – так легко дать имя ребенку, но кто же сказал, что это должно быть сложно? На экране Минхо за рулем – довольно машет, не сдерживаясь от колкостей. И Хёнджин тоже машет, наводя камеру на себя. — Если честно, — говорит Сынмин, заполняя обе строки. — Я не думал об имени. Будь ты Минджу, Джинхван или Вону – ты мой ребенок. Я люблю тебя, милый. Какай почаще, иначе папа поседеет раньше, чем сможет найти себе нового парня. Хёнджин наводит объектив на справку о рождении. — Ахуеть, — шепчет он, прежде чем успевает завершить видео. — Ты спал с Чаном? — уже совсем кричит он, отставляя телефон в сторону. Чонин и Джисон мгновенно суют носы в бумагу, ошалело открыв рты. — Серьезно? — спрашивает Чанбин. Подходя ближе, он прячет ребенку глаза, словно тому не стоит этого видеть. — Даже не оправдывайся! — продолжает Хван, стоит Сынмину цыкнуть и закатить глаза. — Много ты знаешь людей с одним слогом в имени? — Да! Своего сына! — Яблочко от яблони! — Хёнджин шокировано ведет руками по волосам. Феликс аккуратно глядит в бумагу. Всё верно: «Бан Чан» в графе об отцовстве. — Я-то думал… Сынмин-а… — поджимает альфа губы, вскипая от злости. — Что? Ну? Что? — Сынмин будто бы готов и драться. — А ну-ка! — прерывает их Чанбин, отталкивая Хёнджина, чтобы отошел подальше. — Успокойся, — говорит он ему. — Тебя это не касается. Во время ужина приборы громко клацают. На вопросительный взгляд Минхо Джисон качает головой – в курс дела его не вводят. Хёнджин и Сынмин демонстративно избегают смотреть друг на друга, но Хван не сдерживается, стоит им встретиться взглядами. — Я говорил тебе забыть его! — кричит он с набитым ртом. — А сам? Что-то ты не забыл Чонина! — рявкает тот в ответ. — Это другое! — Конечно, другое! — Сынмин кривится, изображая его. — Чонин – просто прелесть, а я из-под рыбного прилавка выполз! — Причем здесь это? Я Чонину детей не делал! — Умничка! Успел вовремя вытащить? Я тебя поздравляю. — Эй, — тихо возникает Чонин. Минхо хлопает его по ладони, предлагая помолчать. Хёнджин напрягается из всех сил, чтобы сдержать себя: на шее пульсирует вена, он рычит, кусая губы, и опустошает стакан, охлаждаясь. — Сынмин, ешь и молчи, — говорит Минхо. Разбредаются они моментально. Чанбин, как и обещал, заботится о ребенке. На долю Минхо с Джисоном приходится мытье посуды, а Феликс, дав Сынмину время остыть, поднимается к нему позже. Хёнджин устало мычит, подсаживаясь «молодоженам» на ухо. От мытья посуды его уже воротит, а Чонин рядом остаться не может из-за комендантского часа, назначенного им самим из-за ссор с родителями. Чонину кажется, что он не тот, кто нужен Хёнджину в этот момент, поэтому возвращается домой, мышкой на сеновале прячась от случайных взглядов. От папы удается ускользнуть, но как только он слышит, что отец вернулся, тут же укутывается поглубже, притворяясь спящим. Он и не думает признавать своей вины. Разумеется, дверь в его комнату открывается. Отец смотрит на него с минуту, сомневаясь, стоит ли уходить, и подойдя к кровати, вглядывается в лицо сына. — А я-то думал, чего ты так часто к этому недоноску бегаешь, — шепчет он, потирая щетину. Развернув одеяло, Чонин обижено крякает: — Не называй его так! — Нравится? — Нравится! — Поджав дрожащие губы, Чонин серьезно смотрит на отца. — Придурок! — Тот бьет не больно, но омега растерянно хватается за голову. — Пусть он за тобой бегает! Почему мой сын… Ты! Где твое достоинство? Почему так легко согласился жить с ним? Он хоть предложение тебе сделал? Ты в нем уверен? — Какое предложение? Фу! Альфа цыкает, качая головой. «Эх, молодежь-молодежь». Годы идут, а молодежь не меняется. Приоткрыв окно, он садится в компьютерное кресло сына, громко думая. — Будешь стирать ему и готовить? — спрашивает, укоризненно приподняв бровь. — Не буду! — фыркает Чонин. — И правильно, — соглашается тот, одобрительно кивая. — Это с каких пор? — возражает ребенок, которому в сласть идти наперекор родителю. — Что с Хёнджином не так? Попросит, и готовить научусь! И фартук куплю, и носки штопать буду! — Эй! Серьезность пропадает с чужого лица. Мужчина смеется, вытирая платком пот. Влюбился что ли? Вон как раскраснелся, бесстыдно защищая при родном отце какого-то альфу. Хёнджин умный, Хёнджин добрый, Хёнджину можно доверять, Хёнджин не обидит – так говорит Чонин. Любящему родителя большего и не надо, он кивает, внимательно слушая и боясь потерять эту маленькую случайность, в которой сын делится чем-то искренне личным. И пусть Чонин говорит о нем по-юношески наивно – как о друге, большего и не надо. — Значит, вы еще не целовались? — только успевает спросить мужчина, как Чонин тут же кричит, зовя папу на помощь – мелкий засранец.

***

— Я вижу, как ты смотришь на Чанбина, — говорит Сынмин Феликсу – будто бы это не к нему пришли, чтобы утешить – он не ждет утешения или жалости, расслабленно прикрывая глаза на кровати и не обращая внимания на чужое присутствие. — Такие альфы по натуре своей одиночки. С другими им хорошо, а с собой – охуенно. И на доброту не ведись! — говорит он громче, вспоминая истины жизни. — Ты не особенный, не обманывайся, всё потому что он чертовски хорош: добрый, нежный, заботливый, внимательный, самостоятельный, старательный… амбиционный! И как в такого не влюбиться? Но ты не влюбляйся. — Сынмин качает головой. — Худшее, что можно придумать – это влюбиться в человека, который настолько хорош, что ни в ком не нуждается. Не должен человек быть настолько хорош, понимаешь? Изъяны должны быть. — Это тебя так с одной бутылки шестиградусного разнесло? — спрашивает Ёнбок, выслушав его тираду. — Феликс, я ведь знал на что иду. Хёнджин поэтому бесится. Он мне это по сотни раз повторял: забыть, потеряться в ком-нибудь другом, полюбить себя, занять голову работой – и я слушал и слушался, честно, но это так не работает. Если еще не поздно, отвлекись на кого-нибудь другого. — Чанбин отказал себе во сне, чтобы ты выспался, а ему завтра на работу, как и послезавтра, и день после. Он работает без выходных, но увидев тебя, ни разу не засомневался в том, что останется рядом. Ты правда думаешь, что он не умеет любить? — Умеет, еще как, — соглашается Сынмин, поворачиваясь набок. — Но ты только представь, что он делал бы тоже самое – заботился бы о другом омеге, не жалея себя, пока вы в отношениях. Ну и как? Смог бы делить любовь своего мужчины с другими? Это ты сейчас неприхотливый, наверняка думаешь, что это единичный случай, но я его с детства знаю, у них вся семья такая: на любой вопрос прибегают, как на пожар – в этом их натура. У Феликса пробегает шальная мысль: не Сынмину раздавать романтические советы – однако звучит он правдоподобно и заставляет задуматься, наводя на очередной инсайд. В действительности Ёнбок всегда знал каких альф он терпеть не может и кого ни в коем случае не подпустит к себе, но он совершенно не знает образ человека, которого мог бы уверенно представить рядом с собой. Допускал он образы лишь относительные, например: презентабельный мужчина, с которым можно гордо выйти в свет, но образ этот не представлял в себе ничего, кроме внешнего, как короткое видео о соблазнительном и привлекательном виде. Перестанет ли человек быть презентабельным, если случайно выльет на себя напиток, или, как Чанбин, сляжет от головокружения, заставив окружающих вскружить над собой от беспокойства? В глазах Ёнбока Чанбин не потерял ни одной звезды. Звезды приходят на ум из-за того, что таковые, из сверкающей бумаги, он дарит ученикам вместо оценок, и тут же он вспоминает, как легко Чанбин дал имя чужому ребенку, не представляя, что его тоже могут однажды лишить возможности дать имя своему ребенку. Скажет Чанбин: «это вылитый Ену», взглянув на младенца, так неужели Ёнбоку, только что пережившему роды, придется вступать с ним в спор из-за этого? К тому моменту, как он хочет ответить Сынмину, тот уже спит, тихо сопя.