Аккумулируй эти чувства

Когда утихло караоке и выключилась светомузыка, а Чанбин оказался наедине с похитителем своих снов, грозному альфе стало по-настоящему страшно. Феликс не предложил помощь, с уходом гостей он машинально принялся прибираться, в награду же скромно запросил рамен – проголодался голубчик. Это пережить удалось, не во всем же видеть пошлость, однако от заявления о том, что спать в одиночку в незнакомом месте Ёнбоку не удается, ударило под дых. — Не заметил, что я альфа? — Чанбин тяжело вздохнул, замялся, но с чего бы это? Он, альфа, в расцвете сил, испугался какого-то мальчишку-иностранца? Да и еще… пусть от Феликса так совершенно не пахло, на вид он самый настоящий омега. Кроме того, эталонный, если бы не странноватый характер. — Такое сложно не заметить, — с улыбкой проговорил тот, укладываясь под тонким летним одеялом. Ничего такого Феликс не планировал, только дразнился, хоть и сердце угрожало не выдержать того, что и во снах еще не снилось. Вот они уже вместе помыли посуду, а что же дальше? Дети и семейный быт интереснее секса, когда романтики в человеке больше чем страсти. В постели Чанбин повернулся к нему спиной, не снял штаны, только футболку. Ёнбок наглавато поддался желанию, прижавшись к широкой спине, скрывающейся за майкой. Чанбин тяжело вздохнул, но противостоять не стал. И зря. Рука парня тут же начала поглаживать его твердые бицепсы, а нос уперся куда-то в загривок. — От тебя вкусно пахнет, — прошептал омега, довольно посмеиваясь. Ну, все! Чанбин тут же вскочил, прижав ладонь к коже. Вообще, ни стыда, ни совести! Только проговорить вслух ничего не смог и так же лег обратно, поджав губы от возмущения. Сна Чанбин и не нюхал. Видите ли, Феликсу без объятий тоже не спится, а Чанбин ему личная мягкая игрушка – закинул ногу, приспустил руки и греется, как с грелкой холодным зимним вечером. Хорошо, и с этим смирился, прикимарив, но разбудили мгновенно, да непросто, а ушатом холодной воды, от которой засверкали птички перед глазами. Феликс тряс его, выкрикивая что-то на своем, этом… австралийском. Чанбин потерялся в подушках, решив, что тот успокоился, так Феликс ворвался в комнату с грудничком в руках. — Ты когда успел? — первое, что пришло альфе на ум. Феликс нахмурился. — Нет, это точно не мой, — покачал он головой, но к младенцу еще приглядывался. — Твой омега пришел, мудак! — наконец заговорил на корейском Ли. Чанбин насупился, взглянув на него, на малыша, а следом на дверь, и вскочил тут же, поправив волосы. — Кто? — Ты у меня спрашиваешь? Из-за двери выглянула черная макушка. Точно олененок взглянул. — Привет, хен! — заулыбался Сынмин, помахав ручкой. — Давно не виделись.

***

Плохой парень – прозвище так себе, устаревшая тема, да и Хёнджину с его красивым личиком совершенно не подходит. Хёнджин милый, с нежными чертами лица, добрым сердцем и безупречными манерами – весь прекрасный. «Плохой» – антоним его имени, но вот он снова на заднем дворе школы с очередной старшеклассницей, признающейся в чувствах. Плохой парень не дает шансов, не утишает, не сожалеет. Очередное разбитое сердце, очередная девушка прикусывает губы, сдерживая слезы. Если Хёнджину сказать «срочно», он помчит со всех ног, теперь не один, на пассажирском заспанный Чонин, что не привык к ранним пробуждениям, и еще мурлычет, прикрываясь от восходящего солнца его футболкой, натягивая ее на лицо. Вернувшись в начало прошлой ночи, они просыпаются ото сна, расплавленные на диване гостевого домика. Утро начинается с кофе и возращения блудного сына. В отчий дом Сынмин не торопится, как и не торопится что-либо объяснять, позволяя любоваться маленьким краснолицым. Хёнджин первым догадывается, что выписан из больницы омега совсем недавно, ребенку не больше пары дней от роду. Действительно, новость из срочных, но такая не решается никакой спешкой. Ёнбок еще смущенно поглядывает на альфу, перед которым провинился, а Чанбин от души смеется, пересказывая друзьям случившееся. Это всяко лучше долгого молчания и попыток не смотреть на Сынмина с очевидными вопросами в глазах. — Мы встречаемся, — говорит Чонин, указывая пальцем на себя и Хёнджина. Тот кивает болванчиком, сжавшись от напряжения. — А Джисон замуж собрался, вроде, — дополняет альфа. — От тебя шманит, — шикает Сынмин, не позволяя Чанбину взять ребенка на руки. Прикрыв рот, Со смущенно охает, убегая в ванную. Чонин хочет познакомить Сынмина с Ёнбоком, но тот отвечает, что они уже успели познакомиться, когда Ёнбок решил, что Чанбин отец его ребенка. — Не он же? — всё же уточняет блондин, поджимая губы. — Нет, боже, — смеется Ким, качая головой. — А ты? Его омега? — Еще нет, — заявляет Феликс, гордо приподняв подбородок, отчего Чонин и Хёнджин переглядываются. — Как зовут? — спрашивает Хёнджин. — Ты так и не сказал. Чонину хочется его отдернуть, но Сынмин отвечает, что еще не придумал ребенку имя. Мальчик – омега, поэтому и сложно. По какому «этому» спрашивать не приходится, Хёнджин вырос на фильмах о трудностях омег, а Ёнбок с Чонином эти трудности переживают и по сей день. К обеду, пока остальные ложатся на сон час, Ёнбок принимается хозяйничать на кухне. Без лишних разговоров Сынмин располагается в спальне на втором этаже, и разложив то, что выдали ребенку в больнице, спускается на кухню за кипятком, чтобы приготовить малышу смесь. Готовить Ёнбок не умеет, но все вновь тактично молчат. Чанбин с Хёнджином уходят на работу, не далеко, всего в паре метров от них. Оставшись наедине с Сынмином, Ёнбок и Чонин мгновенно превращаются в пару тихих болельщиков, ходя вокруг него на цыпочках, словно тот чем-то болен. В молчании проходит целый день, а вечером слышится плачь, не детский, и тактичность прерывается, когда с просьбы Чонина, Хёнджин заходит в чужую спальню без стука. — Что такое? — сглатывает Хван, осторожно подходя к другу. Глаза Сынмина на мокром месте, он не поддается расспросам, только качает головой, вытирая щеки. Приходится силой усадить его на кровать. Хёнджин садится на полу, у его коленей, чтобы не садиться в уличной одежде на кровать родителя грудничка. — Всё хорошо, — гладит он осторожно его пальцы, пытаясь успокоить. — Всё в порядке. Даже если сложно говорить, я пойму, честно, постараюсь. Только не молчи. — У меня… — голос Сынмина дрожит. — Да? — кивает Хван, сосредоточенно замерев. — Болит… — глотает тот ком в горле. — Грудь болит! Хенджин сентиментальный человек, думает о душевных болях, а взгляд наблюдающего за ними Чонина опускается на слегка выпирающую грудь Кима. — Ты еще не кормил грудью? — спрашивает он, выступая из-за двери змейкой. — Он не берет, — отвечает Ким. — В роддоме тебя не научили, как это делается? — Хёнджин проходил практику в родильном отделении, однако не намеривался сталкиваться с этим опытом вновь. — Опиши боль: тупая, острая, в районе соска или под грудью. Возможно, это застой молока. Тебе нужно сделать массаж. К груди прикасаться Сынмин не намеревается, слишком сильно болит. Возникает нескромный вопрос: кто это сделает. — Ты врач, — кивает парню Чонин, а тот отнекивается – не готов он массировать грудь друга детства – еще не врач! Так и приезжают и Джисон, и Минхо. Сынмина это слегка раздражает, словно скоро над ним соберется целый город, но Минхо он не стесняется, всё-таки тот отслеживал его беременность и присутствовал на родах вместо отца ребенка. В спальне остаются доктор и пациент, ребенка Джисон берет на руки, чтобы не пугали папины крики, а они при такой процедуре неизбежны: четыре пальца руки располагаются под грудью, а большой палец над ареалом соска, мягкие, ритмичные надавливания от периферии к центру груди вызывают дикую боль, если не производить необходимые процедуры вовремя. Сынмин упрямый, всё до копейки отдал за роды в частной клинике и, сколько бы Джисон его не уговаривал, задерживаться в больнице за чужой счет тот не стал. — Даже если ребенок не берет грудь, цедить молоко важно, оно никуда не денется, — холодно замечает врач. Минхо не скрывает осуждения: своим упрямством Сынмин ставит под угрозу не только себя, но и ничем не провинившуюся душу, что только появилась на свет. Как у него с газами? Сколько раз в день меняется подгузник? Как заживает пупок? И, наконец: продолжаются ли боли при походе в уборную у самого Сынмина? Утром, по дороге на работу, Минхо привозит ему кашу, и вновь делает массаж, обучая тому, как приложить ребенка к груди. За собственными же попытками сцедить молоко через молокоотсос следит недоделанный доктор, который смотреть на него не может в раздетом виде, отчего его глазами становится Чонин, восхищенно наблюдающий за каждым этапом – диктор, без заминки спрашивающий: «А это нормально, что соски увеличиваются с палец?». Нормально. Чонин кривится, мгновенно извиняясь перед Сынмином. В узком кругу все разговоры и мысли становятся об одном. Хёнджин с Чонином возвращаются домой после первой бессонной ночи – малыш просыпается каждые два часа, и в норме это продлится еще на несколько месяцев, а у Сынмина нет никаких планов: он отмалчивается по поводу родителей и отца ребенка. Заглядывая за живую изгородь, где за деревьями виднеется крыша соседского дома, Хёнджин тяжело вздыхает – они ведь так близко и даже не догадываются, что происходит с их собственным сыном. — Имеют право знать, — говорит он тихо. — Я бы тоже не сказал. — Пока Хёнджин поливает растения, Чонин курит под тенью яблони, между деревьями и уличным туалетом. — Зачем? Чтобы слушать, какой я плохой сын? Что родители ему скажут? «Стыд, да и только». — Скажут, а потом ведь будут помогать. Ближе родителей никого нет. Может, позлятся, но поймут и примут. — А ему эта злость сейчас не нужна. — Чонин качает головой, нервный, словно сам под прицел попал. Хёнджин с ним не спорит, потому что согласен. Верно, тяжелее всех Сынмину. — Каково ему, если имя ребенку еще не придумал? Думаешь, откажется? — Вы о ком это? — кричит папа Хёнджина, выходя на крыльцо, и от любопытства ускоряет шаг, торопясь к ним. У Чонина будто земля из-под ног уходит, когда листва шуршит, приближая его страх. Хёнджин вырывает из рук сигарету. Они успевают только переглянуться. Схватив сигарету обратно, Чонин качает головой, пряча ее за спину, и Хёнджин не придумывает ничего лучше, чем скрыть сигаретный дым за собственными феромонами, а отвадить папу – водой из шланга, как нашкодившего кота. — Нечего подслушивать, — уверенно заявляет он, смеясь. Зажав шланг большим пальцем, он устраивает папе фонтан, на что тот обиженно фыркает, сбегая. — Чонин-а, скажи ты этому балбесу, чтобы прекратил! — просит мужчина издалека, Чонин скромно улыбается, прося прощения. Так нельзя поступать со старшими, но Хёнджин держит его за руку, пряча за собой, как в игре, в которой нужно дотронуться до другого, чтобы тот «водил», и Чонину искренне хорошо от этого маленького жеста. Позже он обязательно скажет: «я же тебе говорил», укоризненно подожмет глаза на миг и снова заулыбается, увидев его провинившийся вид. Во время уборки на первом этаже, где ремонт на десятилетия остановился на черновом варианте, исключая переднюю, находятся детские рисунки Хёнджина – пейзажи, натюрморты с цветами, семейные портреты и портреты Чонина. Между упакованных пакетов, находится и потрепанный листочек, согнутый вдвое. Развернув его, Хёнджин смотрит на детский рисунок, собственный портрет, нарисованный маслеными мелками детской ручкой, и, сложив его обратно, прячет в задний карман джинсов. Им он не хвастается, хочет забрать с собой.

***

Минхо нарезает дыню, пока Джисон нежится под вентилятором. — Минджу? — спрашивает омега. — Ким Минджу – звучит хорошо. «Талантливый и ценимый человек». Вряд ли, он даст мальчику фамилию отца. — Мне нравится «Бёнхек» – сильный, приносящий перемены. — Ли Бёнхек? Минхо оборачивается, ненадолго теряясь, и с улыбкой качает головой. Дата рождения тоже важна, его папа точно наведается к шаману, чтобы узнать подходящее имя для ребенка. — Хан Бёнхек? — Не звучно, — лениво отвечает Хан. — Хан Джихун? «Мудрый наставник» – в твоем стиле. — Пусть тогда Намиль так называет сына. Зачем мне отбирать фамилию у единственного, кто продолжает свой род? — Даже так? — дразнится Ли, но радости скрыть не может. Подложив тарелку поближе к омеге, он достает десертные вилки. — Сын или дочь? Кого хочешь? — С девочками мне всегда было тяжело, но это же не продуктовый, не хочу выбирать. Главное, чтобы ребенок был здоровый, — отвечает Джисон. Минхо согласно кивает. После жирного ужина, фрукты освежают. Джисон снова хочет увидеться с малюткой. Говорят, родительских инстинктов не существует, но он привязался к чужому ребенку всего за пару дней. Нет нужды говорить об осложнениях, послеродовой депрессии, болях, выпадениях волос и зубов и об остальных трудностях беременности и родов – они оба прекрасно об этом знают. Но неужели никогда у него не будет ребенка? Джисон продолжает размышлять об этом, пока моет посуду. Минхо легко представить отцом, прекрасным отцом, что проводит время с детьми после работы, а на выходных водит в парк аттракционов. Когда дети подрастут, он станет требовать от них хороших результатов в учебе и поступления в приличные вузы. Наверное, всё же, он будет обыкновенным отцом, в меру заботливым и требовательным. — Представь, что нашему сыну семнадцать, сыну омеге… или альфе, не важно, может, дочери… вот он или она приведет домой какого-то хрыча и скажет, что любит. Что делать тогда? — Отвезу его в охотничий домик. Поговорим, — серьезно отвечает Минхо, суша стаканы вафельным полотенцем. Джисон смеется, не согласный, что так можно что-то решить. — А если он будет заниматься всякой фигней? Сломает где-то ногу или руку, катаясь на самокате или скейте? — Вылечим. Вопросы продолжаются до позднего вечера. Так Джисон спрашивает, умываясь перед сном: «слышал, что маленьких детей крадут, чтобы продавать на органы?». Минхо уже не отвечает, видимо, устал – он чистит зубы, доставая что-то из кармана, и на раковине красуется ювелирная коробочка. Джисон открывает ее из любопытства – два карата будто смотрят на него в ответ. Бриллиант, не слишком большой и не маленький – только промелькнет в мыслях, как Минхо спрашивает: — Выйдешь за меня? — Он не пытается встать на колено, буднично вытираясь полотенцем, будто не дрожит от волнения. Примеряя кольцо, Джисон смеется, представляя, как ночью, пока он спал, тот измерял размер его безымянного пальца. — Спасибо, — странновато срывается с губ. — Мне нравится. Минхо обнимает омегу за плечо, держа его ладонь в своей. Они смотрят на кольцо, как пару дней назад смотрели на ребенка Сынмина – невероятное чудо. Джисон изводится на писк, смеясь куда-то ему в шею. «Еще раз» – так Минхо встает на колено, а Джисон вытягивает руку, поправив волосы. В зеркале отражается он – самый обыкновенный, простой, такой, каким его и любят. — Ты выйдешь за меня? — спрашивает Минхо, покрасневший от смущения. Джисон довольно кивает, помогая ему приподняться.