Выспался

Чужие пальцы пробегаются по ребрам, пересчитывая их, оставляя на каждом горячий след касаний. Поднимаются выше, дразняще задевая соски. Поцелуи в шею плавят сознание, опьяняющие и мокрые, оставляющие после себя звуки настоящей похоти. У Никиты всё очень плохо. Неподъемные веки даже при колоссальных усилиях не поддаются, он запрокидывает голову, отдает шею на растерзание обжигающим губам. Лишённый возможности видеть происходящее, Никита ощущает, как чувства обострились в десять раз, он — хрупкий тонюсенький росток базилика, не защищенный от нахлынувшей яростной бури. Он атакован и обездвижен. Руки беспомощно сжимают лёгкую ткань простыни, его выгибает какой-то немыслимой дугой. Умоляющий всхлип срывается с губ, пропадает в сбивчивом дыхании, Никита захлёбывается полустонами, перемешавшимися с жалобным скулежом. Остатки рассудка разбиваются к чертям, когда кожу под ключицей аккуратно прикусывают, и импульс эйфории взрывается где-то в районе затылка. Никита резко проваливается вниз и крупно вздрагивает. Проснулся. Взгляд мечется по комнате, циферблат электронных часов мигает числами 2:49. Взмокший и взъерошенный как новорождённый цыплёнок он окидывает себя взглядом. Это снова повторилось. Шлёпая босыми ногами по холодному ламинату, Никита закидывает белые боксеры в корзину для белья и измученно окидывает себя взглядом в отражении небольшого зеркала. Надо освежиться и лечь обратно. Господи, хуже пубертатного подростка. Спокойного сна он лишился неделю назад, кажется. Навязчивые сновидения не давали по-человечески выспаться, каждый раз вырывая Никиту из дрёмы посреди ночи. Ему двадцать шесть лет. Какого чёрта период мокрых снов настиг его под третий десяток? Даже пожаловаться некому. Никита тоскливо вздыхает. Самым пугающим было одно — ночной гость оставался анонимным. Он будто силой мысли заставлял Никиту держать веки сомкнутыми, не произносил ни слова, а единственными издаваемыми звуками были только сухой шорох простыни и тёплые причмокивания. Неизвестность всегда пугает, а в ситуации, когда этот неизвестный буквально лезет тебе в трусы — особенно сильно. Вторая по счёту пугающая вещь — умелые руки явно принадлежат мужчине. Немного огрубевшая кожа, большие ладони, узловатые пальцы, да боже, блять, это слишком легко распознать. С этой мыслью Никита явно не готов смириться, он предпочитает зашвырнуть её за пыльный диван и сделать вид, что он ничего, вообще-то, не понимает. Игнорировать это будет куда проще. А ещё проще — пойти спать. Да. Утром он снова спишет всё на обстоятельства. На какие именно? Потом придумает. Горьковатый вкус чёрного чая расслабляет, Никита жмурится от удовольствия. Луна улыбается в форточке, но уже скоро прячется за синевой нахохлившихся туч. Который час? Желание бросить взгляд на часы подавляется желанием позволить себе ещё немного насладиться отдыхом после дико суматошного дня в большой компании малознакомых людей. Силы ушли в минус ещё во время массовой игры в дурака на желание, кажется. Ощущалось как челлендж «сдохни или умри», ибо не так просто старательно пытаться включиться в процесс параллельно яро открещиваясь от бесконечных вопросов Юры. «Ты всю ночь из-за компа не вставал или это макияж такой?» Подмывало подтвердить догадки, лишь бы не рассказывать во всех красках про то, как его мужики во сне домогаются. Со временем полудурок отстал, видимо списав всё на ставшую привычной никитину нелюдимость. Остаток вечера всплывает в памяти отрывчато, Никита профессионально тупил в телефоне, лениво отказываясь от предложенной банки пива. Как же хочется вырубиться. Он ощупывает взглядом расплавленную постель, смакует мысль о крепком сне, но оттягивает отбой сколько может. Нутро услужливо напоминает, что тебе, Никит, не положено. Плачь и мучайся. Но он всё равно щёлкает языком и обречённо падает в цепкие объятия одеяла, плевать, уже невыносимо. И да, блять, да. Руки, пальцы, тягуче-сладкое дыхание. Кожу обдает холодком, одеяло летит куда-то на пол, а на бедре уже по-хозяйски лежит его рука. Анонимный искуситель медлит, тычется носом куда-то Никите в шею, касается губами голых плеч. Поцелуи невесомые, крыльями мотыльков остающиеся на коже. Пальцы мягко гладят рёбра, опускаются, щекоча живот. Никита почти не дышит, приоткрытые сухие губы подрагивают. Сегодня он... нежен с ним? Скрип кровати, неизвестный приподнимается, нависает сверху. Мышцы во всём теле напрягаются на автомате, сердце беспокойно ёкает... Он целует его лицо. Пальцы аккуратно держат подбородок, дыхание опаляет щеку, Никита тает кубиком льда на солнцепёке. Чувствует, как вторая ладонь ускользает куда-то ниже живота. От прикосновения он дёргается, прикусывает щеку изнутри, его клинит. С губ срывается просящий всхлип, пальцы дразнят, задевают головку. Никита на взводе, пытается дышать ровно, не может, прикусывает кожу на тыльной стороне ладони. Он приглушенно постанывает, не видит и не слышит, ощущает только руку, мучающе-сладостно гладящую его член. Ерзает бедрами по постели, сбивая простыню, требуя не останавливаться. Никиту кроет. Капля выступившего пота щекочет висок, нервно сползает к шее. Он весь раскраснелся, он не видит, но чувствует. Рефлекторно вздрагивает, пересохшие губы приоткрываются, впуская две фаланги чужого большого пальца. Шершавость и солоноватость кожи ощущается каждым рецептором, Никита бездумно ведёт языком по подушечке. Чувствует себя самой грязной шлюхой, прыгающей в койку за любые бабки. Не хочет признаваться себе в том, что ему нравится. Что ещё чуть-чуть, о-господи-блять-пожалуйста-продолжай, и он кончит. И Он продолжает. Увеличивает темп, вынуждает всё же сорваться на гортанные нетерпеливые стоны, боже, как же хорошо-хорошо-хорошо... А потом опять, словно резкий удар по затылку, возвращающий обратно к реальности. Белый потолок перед глазами и сбившаяся простынь. Ночь заглядывает в окно шумом изредка проносящихся машин, а холодная квартира будто мрачно смотрит на Никиту невидимыми глазами. Это блядский день, хотя скорее ночь, сурка. Привычный маршрут, коридор, санузел, кухня. Навязчивые образы всё ещё стоят перед глазами, дорисованные воображением. Он ежится, осторожно отпивает горяченный чай и хочет несколько раз ударить лбом об стол. Старается отвлечься, но в голову настойчиво лезут мысли о том, что он будет мучаться до самой старости, пока не станет импотентом, либо пока член сам собой не отсохнет в один прекрасный день. Голова болит. Последующие девятнадцать часов Никита находится где-то далеко от реальности, тупит в потолок и слоняется от туалета до кухни. Старается настроить радиостанцию в собственной голове на белый шум, но она автоматически переключается на волну под названием «Тысяча и один оттенок дыхания ебучего незнакомца». И если бы дело ограничивалось лишь этим... Может, лучше фантомные ощущения того, как шею щекочат чьи-то волосы? Или прикосновения рук к спине, пока Никита стоит у кухонной раковины? Ну или, допустим, хриплые усмешки, которые мерещатся во время попытки развеяться с помощью музыки? Что из этого больше приглянулось? Ответ всегда, блять, один — спокойствие. Хоть такого варианта и в помине не имеется. Энергии хватает только на вялый ответ Юре в мессенджере, сообщающий, что завтра всё в силе. Тот лишь отправляет дебильный стикер и дружелюбно советует идти спать, мол, надо выспаться перед съёмкой. И Никита даже вымучивает смешок. Да, ещё бы. Уж точно спокойная намечается ночка. Но жизнь Никиту недолюбливает, издевается и стебет так, как только это возможно. Он об этом думает, когда смотрит на дисплей телефона с цифрами 4:07. У него сна ни в одном глазу. Кругляшок таблетки снотворного горчит, Никита давится холодной водой из-под крана. Не помнит, когда последний раз он сдавался и выбирал этот лёгкий способ отключиться моментально и гарантированно прохрапеть до утра. Сейчас уже не хочется думать о том, что на волшебные таблеточки можно плотно подсесть, главное сбежать от давящих стен собственной комнаты. Провалиться в сон ощущается как въебать нехилую дозу героина в вену. Никита не пробовал, но уверен, что так оно и есть. Он сразу почувствовал — что-то не так. Ему не дают и вдоха сделать, как он оказывается вжат в пружинистый матрас, чужая рука давит на грудную клетку, не даёт шевельнуться. Никита давится воздухом, мечется по подушке беспомощным котёнком, мычит что-то сквозь сжатые губы. Внезапная тянущая боль в голове сигнализирует о том, что в его волосы вцепились стальной хваткой, адски сильно оттягивая. Кадык дёргается, нарушитель покоя вгрызается в бледную кожу на шее, помечает, присваивает себе. У Никиты мозг будто взрывается, неожиданный напор застаёт врасплох, он не в состоянии как-либо сопротивляться. Взмокшей спиной он чувствует прилипающую к коже простынь, ему жарко, потно, горячо, глаза закатываются, это не заканчивается. Что за чертовщина? Сегодня на него решили накинуться, словно он дрожащая перед хищником лань? Мысли проносятся в голове, сменяя друг друга, бешено догоняя одна другую. В какой-то момент Никита обнаруживает, что его запястья крепко сжаты одной ладонью и твёрдо впечатаны в подушку прямо над его головой. Это чистое безумие, это катастрофа, это точка невозврата. Но от мысли, что он полностью обездвижен, внутри что-то подозрительно сладко переворачивается. И Никите хочется убиться прямо сейчас. Словно прочитав его мысли, чужие пальцы неожиданно пробираются к внутренней части бедра, проходясь с нажимом, пробуя на вкус нежную плоть пойманной лани. Никита срывается на выдохе, его член крепко сжимает рука искусителя, он давится воздухом, прикусывает щеку изнутри, дабы не застонать в голос. Он не успевает и вдоха сделать, когда его колени разводят одним резким движением, а чьи-то волосы щекоткой касаются бедра. Нет, он ведь не... Блядский. Боже. Первое прикосновение влажных губ к члену — погружение в раскаленную лаву. Шершавый язык, тёплые стенки рта и такая сильная чувствительность, что Никита чудом не бьётся головой о стенку кровати, выгибаясь на максимум. В беззвучном стоне открыв рот, он не успевает даже банально отреагировать на происходящее, «чтоблятьсейчаспроисходит» умалишённо крутится в голове, а рука на автомате вцепляется в чужую шевелюру, отчаянно пытаясь контролировать процесс. Но получается хреново. Он буквально вдавливает бёдра Никиты в матрас, не давая пошевелиться, в который раз ставя его в абсолютно беспомощное положение. Ладонь обнимает член, острый язык не дает покоя, Никиту откровенно дразнят. Играются, как с глупеньким котёнком. И он это подтверждает, издав секундный писк, не выдержав напряжения. Мысленно благодарит себя, что получилось заставить себя не застонать как последняя блядь, хотя вероятность была до боли высока. Всё ещё со всей силы прижимает руку ко рту, нет-нет-нет, молчи, молчи, терпи. Вена на лбу пульсирует от импульсов мучительного наслаждения, Никита опять сбил ногами простынь. Совершенно внезапно он вдруг осознаёт, что видит потолок. Видит мутный плафон люстры. Его глаза открыты. Но машинально озираясь, он не замечает, чтоб за окном было светло, и не слышит шума проносящихся машин. И постепенно понимает, что парень между его ног точно так же никуда не делся. Карие глаза Юры смотрят на него исподлобья. Никите кажется, что он всё ещё спит. Пока он пытается совместить в своей голове несколько новых фактов о себе (его возбуждает его лучший друг, который ещё и приходит к нему в эротических снах) (судя по всему, не только во снах) (пиздец, ему нравятся мужчины) Юра невозмутимо продолжает расцеловывать низ его живота, не отрываясь при этом от того, чтобы уделить внимание его члену. Только теперь Никита вынужден ещё и видеть его лицо. Его взгляд. Юра заглядывает в ту часть его сознания, куда ему самому было страшно смотреть. Бьёт по тем слабым точкам, о которых Никита никогда в жизни не подозревал. И смотрит на него так, что Никита точно сейчас кончит. Словно назло ему, Юра насаживается ртом почти до упора и у Никиты, кажется, звенит в ушах. Он крепко вцепляется в чужие кудри, мечась по постели в заветной предоргазменной дрожи и толкается бёдрами глубже в глотку Юры, срывается на оглушающе громкие стоны, изредка сипя. Мокрые звуки подстёгивают его, он жмурит глаза изо всех сил, хрипло выстанывает что-то несвязное. Звонкий звук шлепка разлетается по квартире. Никиту пробивает мурашками. Он открывает рот в беззвучном из-за севшего голоса крике, прячет лицо в сгибе татуированного локтя. Розовый след на коже ягодицы невидим, но болезненно-сладко ощутим. Снова ощущение падения и отсутствия земли под ватными ногами. Из него буквально вынули душу, а позже вернули как ни в чём ни бывало. Открыть глаза страшно, но необходимо. Вечно бегать и прятаться — гиблое дело, доказано молдавскими учёными в лице Никиты. Ходуном ходящее сердце и тремор в кончиках пальцев напоминают о случившемся, липкий живот хочется вытереть. Часы своим тиканьем будто капают на мозг горячим воском. Пружины матраса гулко звенят, ощущение чужого веса на кровати испаряется. Юра встал. Никита открывает глаза. Пытается сморгнуть колючий солнечный свет, щурится. Ловит фокус на размытом тёмном силуэте прямо перед собой. Силуэт усмехается, став немного чётче, скрещивает на груди руки. Никита заваливает его кучей немых вопросов, глазами в глаза, непрерывным скользким молчанием. Получает вполне себе не немой ответ от проклятого совратителя. — Душ свободен, я пока на кухне чай заварю, — и уходит, звякнув связкой дубликата ключей от квартиры. У Никиты всё нутро похолодело. Он самолично отдал Юре второй экземпляр, ещё смеялся, что тот однажды вломится к нему в квартиру ночью и ограбит. Иронично, что пиздец, да? Обнаруживает себя Никита уже под холодными струями воды, неприятно морозящими плечи. Он рассматривает свои ступни со стекающими по ним капельками проточной воды и пытается постепенно разложить произошедшее по полочкам. Получается хреново. Дано: сексуальное возбуждение из-за того, что тебя коснулся лучший друг, которого ты знаешь всю жизнь. Найти: гетеросексуальность. Решение: ??? Нерешенная задача остаётся висеть в голове навязчивой мыслью, пока Никита не дыша идёт в сторону кухни. Сердце громко ухает от слышимого бренчания чашками. Юра хозяйничает на кухне с абсолютно невозмутимым видом, спешно разливает кипяток по кружкам, кладёт Никите его любимые три ложки сахара, «и помнит ведь, что именно три» — мелькает в мыслях у того, сопровождаясь скрипом отодвигаемого стула. Островок сладкой пенки крутится в ароматном чайном водовороте, аппетит ни к чёрту. Никита отрешённо смотрит куда-то мимо окна, рефлекторно покусывая кожу на тыльной стороне ладони. Юра буднично хлюпает чаем, прямо так, стоя у гарнитура. Никита подаёт голос. — Ну и какого хуя? Юра хмыкает так, будто именно этого вопроса он и ожидал. — Это я тебя спросить должен. — Че? В смысле? Он ставит пустую чашку в раковину и вальяжно усаживается напротив Никиты. Будто допрос, ей богу. — Да хуй знает. Как будто я немного не ожидал, что вломившись в квартиру моего друга, который не отвечает ни на смски, ни на звонки, я увижу как он мечется по кровати словно в попытках трахнуть собственное одеяло. Ещё и почему-то называя его моим именем. Блять. Вот бы сейчас просто прыгнуть в окно и оставить весь пиздец на этой кухне. Но эта кучерявая паскуда напротив слишком самодовольно лыбится, «ну ты и лошара, чел» так и читается в наглых глазах. Поэтому Никита просто шумно выдыхает и решает отключить часть сознания, отвечающую за стыд, рамки приличия, совесть и за всё то, чему учила мама. — Ты на протяжении недели приходил ко мне во снах и лез в мои трусы. А ещё мне, как оказалось, это понравилось. Нужны ещё подробности? А Юра прячет улыбку в кулак и теребит замызганную клеёнку на столе. Ну что за подонок. — Ты идиот, Никит. Пошли давай. И тому лишь остаётся позволить утянуть себя из кухни, пока у самого уже скачет внутри щекотливая дурацкая радость, от которой хочется петь или смеяться во весь голос.

***

Никите кажется, что это счастье — пробуждение в воскресное утро, когда где-то под боком сопит любовь. Из-за приоткрытой шторы подмигивает солнечный луч, а Никита бросает взгляд на часы. Сейчас 12:37. Выспался.