Dying inside

      В мрачных застенках подземелий Хрустального дворца давно не бывало заключённых. Такова утопия Серебряного кристалла — очищение либо изгнание. На улицах города не водилось преступников, страже некого было сажать за решётку.       До недавнего времени.       Ключи от камер на самом нижнем уровне есть только у Эндимиона и ещё у одного доверенного лица — того, кто верен лишь ему одному. Нужно же кормить пленника, пока Эндимион занят государственными делами. Но никто не должен знать о его существовании. Это — тайна Эндимиона. Подарок, который он сделал самому себе.       Гулкое эхо шагов отражается от хрустальных стен. Свет фонаря преломляется о кристальные грани, разбивается на радугу. Тяжёлый плащ, подбитый лавандовым подкладом, с тихим шорохом волочится по полу. Придерживая полы плаща рукой, чтобы не наступить на ткань при повороте, Эндимион вспоминает: Алмаз тоже носил похожий. Только цвет его был чёрным, а подклад имел сумрачно-фиолетовый оттенок.       Принц, которому не хватило духу провозгласить себя королём, обнаруживается на прежнем месте — в камере с хрустальными стенами. Да и куда бы он делся? Отсюда нет выхода. Даже если бы Алмаз смог избавиться от серебряных оков на запястьях, он бы никогда не выбрался из подземного лабиринта.       Заслышав шаги, Алмаз поднимает голову и пронзает Эндимиона колким, полным презрения взглядом. Пытается хорохориться, казаться непобеждённым и несломленным. Но это всё временно. Эндимион уверен, что к утру от гордости Алмаза не останется и следа.       — Где мои люди? — выплёвывает Алмаз.       — Беспокоитесь о своих, принц? Похвально. — Эндимион оставляет церемониальный жезл снаружи камеры, а затем заходит внутрь и запирает за собой дверь. — Но у меня нет для вас хороших новостей. Все они мертвы.       — Мертвы… — Алмаз будто пробует это слово на вкус и тут же кривится от горечи, которой оно пропитано. — А как же милосердие Нео-королевы Серенити? Как же очищение, которое она клялась даровать нам всем?       — Они отказались принять очищение, когда узнали, что их предводитель, их принц, погиб.       Алмаз порывается что-то сказать, но обрывает себя на полуслове. Его глаза сужаются, в них мелькает понимание.       — Надо полагать, именно ты сообщил им эту новость, — говорит он. — Нео-королева знает, что я здесь?       — Моей супруге вы безразличны, принц Алмаз, — отвечает Эндимион. — Поэтому я избавил её от бремени этого знания.       Алмаз фырчит, как разъярённый кот.       — Ревность не доводит до добра, ваше величество, — сообщает он. — Ведь дело в ней, да? Ты будешь меня пытать, а потом казнишь, потому что я посмел пожелать твою жену? Или, быть может, тебя оскорбило другое — то, что я был бы лучшим королём для этой страны, чем ты?       Эндимион мягко улыбается одними уголками губ.       — Ни то, ни другое, принц.       Алмаз озадаченно хмурится, и с него вмиг слетает вуаль заносчивой прозорливости. Он явно мнил, будто способен просчитать ходы Эндимиона наперёд, способен прочитать его душу. Но это не так.       Ревность Эндимиону незнакома. Чувство собственничества — да, но это не одно и то же. Он не любит делиться, а Нео-королева принадлежит ему уже несколько тысяч лет — ещё с тех времён, когда была просто глупенькой принцессой. Они хорошо смотрятся вместе, а ещё они объединили две цивилизации — лунян и землян — в одну и теперь ведут её к процветанию. Прежде всего, они — король и королева, и уже потом — муж и жена. Серенити думает иначе, но у неё чувствительное, нежное сердце. Она склонна к сантиментам, на которые Эндимиону плевать.       Нет, дело не в ней. Дело — в самом Алмазе.       Никто и никогда не бросал Эндимиону прямой вызов. Для всех прошлых противников главной угрозой всегда была Сейлор Мун во всех её ипостасях, а Эндимиону оставалось лишь почивать на лаврах. Он не жаловался — его всё устраивало. Сейлор Мун души в нём не чаяла и будто бы не замечала, что вся эта возня в песочнице не слишком его интересует. Боролась, побеждала, шла через тернии к звёздам. А Эндимион просто жил, скучающе плывя по течению.       Яростный напор Алмаза разбередил в нём давно забытые чувства: интерес, соперничество, волю к победе. И теперь мрачный огонь этих чувств тлел внутри, подпитывая мысли и желания. Серенити никогда не вызывала в Эндимионе страсть — только отстранённую нежность, как к маленькому ребёнку, и холодное безразличие, которое сама Серенити принимала за сдержанный стоицизм. Но вот Алмаз… само его рождение оказалось для Эндимиона бесценным подарком.       Скрывая растерянность, Алмаз запрокидывает голову, глядя на Эндимиона снизу вверх — с пола, на котором сидел, он так и не соизволил подняться.       — Ложь — от и до, — чеканит он. — Ты испугался. Страшно потерять власть, да? Будь ты хорошим королём, уверенным в своём праве на трон, разве прятал бы ты лицо за маской?       — Все в Хрустальном Токио знают, как я выгляжу, — отвечает Эндимион.       — Мы не знаем, — парирует Алмаз. — Для немезийцев ты — просто образ тирана в белом смокинге, украшенном фальшивыми орденами.       Губы Эндимиона трогает усмешка. Он в восторге от того, как ершисто обороняется Алмаз. Бросает обвинение за обвинением, пытается выбить его из колеи, расшатать эмоционально, нащупать слабые места. И ему невдомёк, что у Эндимиона нет слабых мест. Именно поэтому он — идеальный король для такой доброй и слабой королевы, как Серенити.       Эндимион опускается перед Алмазом на колени и снимает маску. Хочется, чтобы Алмаз как следует всмотрелся в его лицо. Чтобы запомнил. Пусть эти черты намертво вплавятся в его память, пусть они снятся ему в кошмарах.       — Ну надо же, — бросает Алмаз. — Какая честь — сам король снял передо мной маску.       Когда Эндимион, отбросив её, протягивает к Алмазу руку, тот инстинктивно отшатывается. И тут же зло поджимает губы — должно быть, корит себя за проявленную слабость. Но Эндимион настойчив. Он ловит пальцами острый подбородок Алмаза, сжимает, не давая отстраниться, заглядывает в глаза. Алмаз ослаблен битвой, разразившейся пару дней назад у подножия Хрустального дворца, и руки его скованы, но он всё равно сопротивляется.       — Прекрати, — говорит Эндимион. — Я просто посмотрю.       — На что? — шипит в ответ Алмаз. — Если ты ищешь признаки того, что я сдался, то не надейся. Можешь убить меня — плевать. Смерть не сделает меня проигравшим.       — Ошибаешься, — негромко отвечает Эндимион. — Смерть есть смерть. В ней нет героизма. Но не переживай, я не убью тебя. Ты мне нужен.       Алмаз дёргает головой, и пальцы Эндимиона соскальзывают с его подбородка. Взъерошенный, потрёпанный, лишённый магических сил, он мог бы выглядеть жалко, но — не выглядит. Он красив — томной красотой человека, который рос вдали от солнечного света и был лишён всех благ утопии. Он высок и широк в плечах, но не силён физически. Тонкокостный, с белоснежными волосами и глубиной фиолетовой бездны в глазах — настоящий драгоценный камень.       Он насторожен, и Эндимион прекрасно понимает почему. Он может сколько угодно притворяться гордым и бесстрашным, но боли боятся все. Алмаз — не исключение. Он ведь понимает, что ничего не может дать Эндимиону в обмен на пощаду. Война проиграна, ценной информацией он не обладает, а продвинутыми технологиями Немезиса люди Эндимиона уже овладели. Боится, что его будут пытать — за всё совершённое: за гибель воинов, за посягательство на королеву. Эндимиону не хочется, чтобы Алмаз его боялся, но развеивать опасения всё-таки не спешит. Он сам не знает, что будет дальше — куда заведёт чужое упрямство.       Эндимион ловит Алмаза за затылок, рывком притягивает к себе. Ему хочется вытравить из Алмаза всю эту жалкую, бессмысленную любовь к Серенити, а взамен вложить слепое обожание себя. И не важно, как долго придётся его ради этого ломать — Эндимион готов. Он умеет это делать. В воспоминаниях Серенити он — добрый и отважный принц, но ей неоткуда знать, каков был двор Золотого Королевства на самом деле, сколько тьмы в себе скрывал. И она никогда уже этого не узнает.       Язык проникает в рот Алмаза. И Алмаз давится навязанным поцелуем, хрипит в попытках оттолкнуть от себя, весь сжимается, будто бы надеясь просочиться сквозь стену и раствориться в хрустале. Не выйдет. Спасти себя он сможет лишь покорностью.       Эндимион привык видеть любовь в чужих глазах, все её оттенки: нежная жертвенность — в голубых радужках Серенити, коротко вспыхнувшая страсть — в Сейлор Марс, печальное смирение — в Сейлор Плутон, одержимость — в королеве Берилл, верность и преданность — в генералах, готовых ради него на любой шаг. Фиолетовой ненависти в его коллекции ещё нет, и Эндимион жаждет её заполучить. Ненависть многогранна, она может быть тесно сплетена с иррациональным желанием, с противоестественным притяжением. Ненависть — чистое удовольствие на грани страдания.       — Всё будет хорошо, — обещает Эндимион и отстраняется, чтобы расстегнуть фрак.       В глазах Алмаза теперь плещется ужас — первобытный, панический страх перед беспомощностью и перед унижением. Но Эндимион вовсе не хочет его унижать — он хочет им владеть, как владеет своей женой и всеми теми сердцами, что женщины с готовностью ему отдавали. Игнорируя боль от удара, пришедшегося в челюсть, и подминая под себя острое, неподатливое тело, он думает о том, что, возможно, впервые в жизни по-настоящему влюблён. Что, если не любовь, способно застить глаза столь пылкой жаждой подчинения? Серенити ему подчинять не нужно — она сама с раболепной радостью падает к его ногам. Это неинтересно, приторно, скучно. А чёрная едкая, ослепительно-прекрасная ненависть Алмаза хлещет через край, и Эндимион наконец-то чувствует себя живым.