Во имя счастья

Моя душа такая резкая И чуть изранена толпой Твоя душа такая детская И вдохновленная мечтой И мы не ходим на свидания Да никогда и не пойдём Зато не будет расставания И слёз под проливным дождем

      Любовь — это то, что удерживает от безумия в самые тёмные времена. Она — основа всего сущего, хрупкая нить, на которой держится весь этот мир.       Долгое время Йен считал её иллюзией. Кто рискнет связываться с человеком, в котором столько боли? С тем, кто может в любой момент подняться ввысь и сорваться в пропасть, возомнив себя то мессией, то ничтожеством? Но когда контроль ускользал, а мир расплывался, он инстинктивно тянулся к одному-единственному якорю к Микки. К его грубости, его верности, его незыблемой реальности.       Микки был его маяком. Все — из-за него, ради него. Эта любовь жила в Йене еще до диагноза и оказалась единственной силой способной дать отпор болезни. В тюрьме он снова начал принимать таблетки и мир погрузился в серость и бесчувственность, единственным пятном в которой стал Микки. Йен думал, не выживет, с Микки стало терпимо. Вначале даже хорошо. Много отчаянного секса, много разговоров в темноте, сбивчивых признаний. Тот самый Микки, который когда-то отказывался целовать его в губы, сам пришёл к нему. Сам выбрал эту тюрьму. Сдал картель ради него и подставлялся, не боясь быть снизу в месте, где это непростительно. Он перестал скрываться и был собой, кулаком ставя на место тех, кто с ним не согласен. Сначала они были вдвоем против всего мира, но потом всё успокоилось. Но это чувство «вдвоём» стало для Йена основой.       — Тебе нужен тот, кто сумеет понять тебя, — говорила Моника. — Кто не будет менять тебя.       Микки никогда не менял. Но жить вместе в крошечном помещении, где нельзя уединиться, опасно для любых отношений. Они ругались. Часто и громко, иногда по пустякам. Но как иначе, если видишь человека двадцать четыре часа в сутки? Когда знаешь, как он ходит в туалет, как ворчит по ночам, как ковыряется в зубах. Тысячи нелепых человеческих мелочей, которые вне стен казались бы несущественными.       Любые другие давно бы сошли с ума. Они тоже понемногу сходили. Но даже в этом сумасшествии Йен ощущал себя счастливым.       Известие о досрочном освобождении обрушилось на него как удар. Вспышка радости — и сразу, ей на смену, леденящий ужас. Оставить Микки здесь одного? Мысль была невыносимой. С ним было хорошо, страшно, тяжело, но все хорошо. Начинать всё сначала в одиночестве Йен не хотел. И когда Микки, стиснув зубы, предложил «запороть это освобождение», Йен согласился почти мгновенно. Если Микки когда-то вернулся в тюрьму ради него, то и он останется ради Микки.              Но согласиться и сделать — разные вещи. На таблетках мысль о добровольном отказе от свободы казалась чудовищно безрассудной. Сокамерники, бубнившие, что такие решения надо обсуждать заранее, лишь подливали масла в огонь сомнений.       Весь день его мотало из крайности в крайность. Поэтому, едва коснувшись подушки, он провалился в сон.       Сначала появился свет. Золотистый, мягкий, тёплый. Солнце впервые за много лет не обжигало, а ласкало щёку. Потом проступил парк: яркая трава, ещё влажная от росы, лёгкий ветер, пахнущий чем-то мирным и несерьёзным мороженым, цветами, детским смехом и рядом — Микки. Не уставший, не ожесточённый, а спокойный, живой. В новой для Йена футболке и с улыбкой, которую тот видел слишком редко. Микки держал его за руку, а потом украдкой поцеловал. Внутри разлилось тепло.       К ним подбежал мальчик — вихрастый, с огромными глазами и чуть расцарапанным коленом. Йен почувствовал, как в груди что-то мягко разрывается, расползается теплом — таким, которого в его настоящей жизни почти не было.       — Папы, ну хватит целоваться, пошли на качели! — мальчик вцепился в штанину Микки и подпрыгивал от нетерпения.       — Пошли, — ответил Микки легко, счастливо. Он уверенно подхватил его на руки, поцеловал в макушку и понёс к качелям.       Микки оглянулся, встретился с ним взглядом, и в этих глазах не было ни тени сомнения.       Йен проснулся резко — не от страха, а от тихой невозможности. Щека всё ещё чувствовала призрачное тепло солнца, а в ноздри бил спёртый запах тюремных нар. Он долго лежал, уставившись в потолок.       Это невозможно.       Это сон. Слишком хороший.       Всё это не сбудется, не может сбыться. Но в сердце, осторожно и почти болезненно, родилась надежда. Она цеплялась за грудь, мешала дышать, но он не отталкивал её. Наоборот — берег, как что-то хрупкое и живое. Ему отчаянно хотелось верить, что однажды то утро в парке — пусть без ребёнка, просто спокойно — станет чем-то настоящим. Не фантазией. Не картинкой из сна. Тем, что можно будет тронуть и удержать. И он принял решение. Остаться. Любой ценой.       Он готов был пырнуть того урода из госпиталя, сорвать своё освобождение — только бы не уходить, когда Микки остаётся.       Но Микки, как всегда, решил всё сам.       Он схватил Йена за рукав, затащил обратно в камеру, швырнул внутрь и смотрел так, что у Йена земля уходила из-под ног.       — Не ломай свою жизнь, придурок. Уходи. Живи. Кто-то один из нас должен.       Голос был грубым, злым и бесконечно честным.       Йен кивнул и вдруг понял, насколько ему повезло. Микки, его упрямец, его невозможный человек, оказался благороднее всех, кого он знал. Своей яростью он встал между ним и тюрьмой, остановил от глупости и буквально вытолкнул к свободе.И не просто отпустил. Он заранее устроил разговор с Липом, который недавно стал отцом. Маленький жест, почти незаметный, но такой огромный. Забавно: за полгода до этого тюрьма уже раздвигала границы их мира. Тогда Микки раздобыл телефон, чтобы Йен поговорил с Мэнди — той, что должна была стать матерью. И выяснилось, что она рожает прямо сейчас.       Через пару дней они втроём смотрели на экран, где Мэнди, усталая и светлая, держала на руках крошку Фейт. В кадре мелькнул её муж, прозвучали сбивчивые слова. Когда экран погас, тюрьма вернулась: звон железа, запах бетона, холодная тревога под кожей. Но Йену было спокойно.       Он никогда не думал, что будет вспоминать тюрьму как одно из самых ровных, почти счастливых времён своей жизни. Но там был Микки. Были разговоры, на которые они не решились бы на воле. Были ночи, когда мир наконец переставал что-то требовать, позволяя просто лежать рядом и дышать в одном ритме.       Они были друг у друга — и этого, странным образом, было достаточно.       Когда Йен вышел, его встретил Лип.       — Здоров. Как тебе тюрьма? Сделала тебя геем? — с ленивой ухмылкой спросил он.       — Да я теперь охотник за старыми хренами. Не будь ты братом…       — Завали ебало и иди сюда, — буркнул Лип и потянул его в объятие.       Йен улыбнулся. Внутри что-то дрогнуло, болезненно тёплое. Он даже не сразу понял, насколько сильно соскучился. Болезнь, а потом тюрьма — всё это разорвали тонкую, почти неощутимую связь, которая держала их рядом столько лет. За всё это время Лип не исчез — писал, звонил, делился новостями. Но этого было мучительно мало. Они слишком долго делили одну комнату, одни тайны и одно взросление. Два года разницы и отсутствие настоящих взрослых сделали их по-настоящему близкими.       Он крепко обнял брата и чуть отстранился, оценивая его взгляд — усталый, выгоревший, с глубокими тенями под глазами. И как нелепо Лип смотрелся рядом с дорогой, слишком блестящей женской машиной.       — Ты пахнешь карамелью, — удивлённо сказал он.       — Вообще-то это крем-брюле. Взял у Карла один из его вейпов. Бросаю курить ради Фреда.       — А они не делают хуже?       — Да, но их толкают детям. И Фред бы стал целевой аудиторией, умей он хватать.       — А где мелкий пацан? — спросил Йен.       — Либо лежит в груде стекла, либо нет.       — Чего?       — Он с Тэми. Она хотела посидеть с ним.       — Я надеялся, ты будешь с ним.       Лип криво усмехнулся.       — Может, так было и лучше. Тэми пока тяжеловато даётся уход за ребёнком.       Йен кивнул. Монике и Фреду уход за детьми не давался абсолютно. Фиона старше их всего на пару лет присматривала за ними лучше, она везла их в больницу, проверяла, уроки. Их же родители не факт бы что заметили случись, что с ними. Лип явно был не из таких, как и его девушка. Они хотя бы пытались быть хорошими родителями. Это уже не мало.       — Чем хочешь заняться? — спросил Лип, вырывая Йена из мыслей.       — Вообще? Хотел домой. Увидеть всех. Особенно мелкого — соскучился.       — Сраная неженка, — хмыкнул Лип, слегка толкнув его плечом.       Йен перевёл взгляд на машину и фыркнул:       — Что за хуйня. Блядская тачка.       — Она Тэми и она милая.       Йен рассмеялся и сел рядом Лип начал рассказывать о сыне — легко, естественно, без пафоса. Слова у него стали мягче, чем раньше, смех — спокойнее, искреннее. Он говорил не спеша, наслаждаясь возможностью вслух произносить эти маленькие, важные детали новой жизни.       И в этот момент Йен понял: они выросли. Галлагеры — те самые, что дрались, курили, убегали, врали, воровали — стали взрослыми. Со своими семьями, обязанностями, своей болью и своей радостью. И вдруг он поймал себя на том, что скучает. По Липу без забот. По Фионе, тянувшей дом на себе. По Дебби, устраивающей детский сад в гостиной. По криминальному Карлу. По крошечному Лиаму.       Йен смотрел на Липа — на своё прошлое и на новую реальность — и впервые за долгое время ощущал, что его собственная жизнь тоже может повернуть к свету. Медленно, неуверенно — но всё же.       Дом встретил его гулом голосов и толпой незнакомых мексиканцев. Тэми ходила между ними, взволнованно объясняя, что ребёнок её «ненавидит». Она была красивой, милой и уставшей так, как устают молодые матери.       Йен смотрел на всё это и почти физически чувствовал: дом стал чужим. Он изменился пока его не было. У Лиама стены были увешаны постерами чёрных активистов и философов. Дебби заняла комнату Фионы и теперь держала в руках ту самую власть, что раньше принадлежала сестре. Фрэни успела вырасти пугающе стремительно.       Даже воздух был другим — тяжелее, взрослее. Но это не было плохим, просто другим и к этому нужно было привыкнуть. Стоило ему об этом подумать, как его набрала Мэнди и предложила встретится. Он сразу согласился. Увидеть в живую Мэнди в роли матери было заманчиво. Когда-то кажется, целую вечность назад он предлагал ей оставить её ребенка и растить его вместе. Тогда она отмахнулась.       — Я не хочу, чтобы мой ребенок рос так же, как и я. Это тупо рожать в этом бедламе.       Всё получилось так, как она хотела у её ребенка есть нормальный дом, родители, достаток.       Женщина, которая была его инспектором по УДО ему не понравилась сразу. Слишком аккуратная. Она читала инструкции, бубнила рекомендации, задавала вопросы про работу, жильё, «планы на будущее». Улыбалась так, будто отмечала галочки в голове. В её голосе не было ни сочувствия, ни злости — только контроль. Йен чувствовал, как внутри поднимается раздражение: от её ручки, от папки, от слов «стабильность» и «ответственность», сказанных так, будто это что-то простое и доступное. Он кивал, отвечал односложно и думал только о том, как бы не сорваться.       Выйти. Дышать. Не быть здесь.       Когда ворота за спиной захлопнулись, его ударило другим — резким, почти болезненным контрастом.       У обочины стояла синяя дорогая машина. Чистая. Чужая.       Рядом — девушка.       Йен сначала её не узнал. Красивая. Спокойная. В тяжёлом дорогом плаще. Она выглядела так, будто её жизнь больше не состоит из экстренных решений и сломанных ночей. Будто у неё есть план. И он работает. Она что-то искала в салоне, потом подняла голову, увидела его и помахала.       Это была Мэнди.       Та самая Мэнди, которая спала с каждым, кто готов был пообещать толику любви, кто дрался кричал и выживал, превратилась в человека с будущим.       После душной, липкой правильности офицера по УДО и этого внезапного, почти болезненного благополучия Йен почувствовал, как внутри поднимается паника: а что, если он так и не сможет жить в мире, где всё «хорошо»?       — Привет, — Мэнди шагнула к нему и крепко обняла.       От неё пахло непривычно: дорогими духами и тёплым молоком.       — Привет. Ты хорошо выглядишь.       — Спасибо, — она довольно улыбнулась, кивнула и наклонилась к машине. Аккуратно вынула из люльки проснувшуюся малышку. — Это Фейт.       — Вера, значит.       — Ага. Сначала хотели назвать Хоуп, но передумали. Слишком уж банально, — она усмехнулась.              Йен осторожно посмотрел на ребёнка. Маленькая, тёплая, настоящая.       — Она прекрасна, — сказал он искренне.       И сам не понял, чего в этом было больше — радости или боли. Фейт нахмурилась, глядя на него из-под чуть вздутых ресничек, оценивая: можно ли ему доверять. Она была теплая, круглолицая, с пухлыми щёчками — и с глазами такого яркого голубого цвета, что казалось, в них отражается всё небо.       — Можно? — тихо уточнил он, протягивая руки. Он так и не подержал сына Липа, но в этой крошечной девочке его вдруг что-то задело: может, её спокойствие, может, похожая на Мэнди улыбка и серьезный взгляд Микки.       — Она обычно не любит чужих, — предупредила Мэнди. Фейт недовольно всхлипнула, когда её забрали от мамы, но на руках Йена неожиданно притихла. Прижалась ладошкой к его груди, проверяя, тёплый ли он, живая ли это поверхность. Потом приняв решение схватила пальчиками металлический замок на его куртке и потянула его к себе.       — Ну привет, — улыбнулся Йен, чуть подпрыгнув, чтобы её позабавить. Фейт хмыкнула, поморщила нос и вдруг выдала короткий, хрипящий смешок.       — Это твой дядя Йен, — сказала Мэнди, но в голосе её была нежность, которую Йен помнил ещё с тех времён, когда она была подростком       — Она красивая… На тебя похожа, — сказал он, глядя на пухлые щёки и чувствуя, как напряжение понемногу начинает отступать.       — А мне кажется, больше на Джона.       — На твоего старикашку? — хмыкнул Йен и осторожно вернул малышку матери. Фейт сразу потянула руки назад к нему, протестуя. — Как он тебя ко мне отпустил?       — Я всё ещё не спрашиваю ни у кого разрешения. Но сказала, что из родственников у меня ты и Микки. Особого выбора нет.       — И как он отреагировал на родственников-уголовников?       — Ну, не скажу, что был в восторге, но особо и не удивился. Зная моё прошлое, он решил, что могло быть и хуже.       Фейт снова посмотрела на Йена — уже не настороженно, а с тихим, почти научным интересом. Потом уткнулась щекой в мамино плечо, успокоилась, но всё ещё следила за ним, запоминала его лицо.       — Понимаю, — кивнул Йен.       Мэнди забрала обратно дочь и предложила:       — Пошли перекусим? Я тебя потом подброшу домой.       — А Фейт?       — Она отлично спит в машине. Поэтому и не оставила её с няней.       — А я думала, ты хотела нас познакомить, — усмехнулся Йен.       — И это тоже, — призналась Мэнди, возвращая дочь в детское кресло и аккуратно пристёгивая ремни. Фейт зажмурилась, булькнула чем-то недовольным, но быстро ним та самая Мэнди: девчонка, убегавшая от пьяного отца, курившая на заднем дворе и едва доучившаяся в школе.       Зная её прошлое, он бы никогда не подумал, что можно так резко изменить судьбу — и при этом не потерять то хрупкое, хорошее, что в тебе было.       Галлагерам такое удавалось редко.       Фиона изменила хорошему парню с его братом.       Лип напился и вылетел из универа.       Сам Йен сбежал из армии и оказался в тюрьме.       Стоило им почувствовать вкус хорошего — они тут же всё рушили.       А Мэнди… она, кажется, решила держаться за хорошее до последнего. Поймав свою птицу счастья, она и не думала её отпускать.       В кафе Мэнди заказала Йену бургер и кофе, себе — бургер и стакан молока. Фейт проснулась ровно в тот момент, когда аромат еды наполнил пространство, и, увидев Йена, потянулась к нему — будто уже признала своим.       — Ненавижу молоко, — призналась Мэнди. — Но надо, чтобы своё лучше шло. Почему-то именно эта фраза вернула Йена в реальность, он не представлял, чтобы Моника сделала что-то ради них, она сбежала, когда Лиаму было всего несколько дней.       — Ты так изменилась… Тебя вообще не узнать. — Он помолчал и всё-таки спросил: — Тебе не скучно?       — В каком смысле?       — Ну у нас в семье, как только всё начинает налаживаться, становится скучно — и мы сами всё портим. А ты, — все же решил озвучить пришедшую в машине мысль.       — А я слишком долго об этом мечтала, — тихо перебила его Мэнди. — О внимании. Любви. Уважении. Спокойствии. Мне нравится рисовать. Нравится, что мои эскизы одобряют. Нравится знать, что я могу быть чем-то большим, чем просто раздвигать ноги. Может, у нас с Джоном нет безумной страсти, но то, что у нас есть, я ни на что не променяю.       Она выдохнула, посмотрела на Фейт.       — Я просыпаюсь, слушаю, как он дышит, подхожу к ней… и мне страшно. Что это исчезнет. Что я снова проснусь в старом доме, где за стенкой пьёт отец с братьями. Где нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего — и вся эта жизнь окажется выдумкой. Я щипаю себя, смотрю на них — и понимаю: нет. Я не хочу это портить. Даже зная, что смогу без него… я без него не хочу.       — Это здорово, — кивнул Йен, пробуя бургер, который оказался невероятно вкусным. Хорошее не обязательно терять иногда им можно просто наслаждаться. Он верил ей на все сто. — Ты это заслужила. Я всегда в тебя верил.       — Спасибо, — тепло ответила Мэнди. — У тебя тоже всё получится.       — Хотелось бы верить, — грустно сказал Йен, пока у него ничего не получалось. Все так или иначе вело его в бездну, подвергая опасности его и его близких. Невольно в голове возник маленький Евгений, которого он украл. Тогда это казалось хорошей идеей. — Интересно, как там Евгений. Смотря на тебя, почему-то о нём вспомнил.       — Отлично, — улыбнулась Мэнди. — Он заводила в классе, любит робототехнику.              — Откуда знаешь?       — Забавно получилось: Светлана оказалась женой коллеги моего мужа. Ему, кстати, под девяносто.       — Как он вообще ещё жив?       — У него четверо детей, — пожала плечами Мэнди. — После его смерти Светлане придётся потесниться, а у неё бизнес. Ей нужны его вложения.       — Он не против?       — Только за. Никто о нём лучше не позаботится. Да и она не из тех, кто просто тратит деньги — сама неплохо зарабатывает. Потихоньку переписывает часть имущества на себя.       — Не удивлён, — кивнул Йен. — Она всегда выглядела человеком, который далеко пойдёт. Рад, что с Евгением всё хорошо.       — Да, она часто приводит его в гости. Я, правда, так и не влилась в то общество. Слишком уж мы разные. Да и о моей прошлой профессии многие догадываются — относятся соответствующе. В глаза улыбаются, за глаза осуждают. Иногда еле сдерживаюсь, чтобы не сказать этим светским львицам, что они ничем не отличаются от проституток. Просто получают больше.       — Много бывших клиентов?              — Немного. Но встречаются.       — Переживаешь?       — Нет. Косые взгляды я переживу. У меня есть Фейт, муж и Светлана, с которой можно спокойно выпить чаю.       — Чаю? — выгнул брови Йен.       — Я кормящая мать, — усмехнулась она. — За последний год ничего крепче чая не пила.       — Всё так изменилось, — сказал Йен. Он думал об этом с момента, как вышел на свободу.       — Жизнь вообще странная, — улыбнулась Мэнди, — Но иногда все плохое ведет нас к хорошему.       Йен кивнул, надеясь, что однажды и он дойдет к своему долго и счастливо. Они обнялись — коротко, по-настоящему. Не как подростки и не как раненые, цепляющиеся друг за друга. А как взрослые, которым есть что сказать, даже если слов не хватает.       Потом Мэнди отвезла его домой. Несколько минут он смотрел ей вслед, смотря, как машина медленно выехала на дорогу, как красные фары растворились в темноте за поворотом. Он сделал глубокий вдох. Воздух всё ещё был тяжёлым, но теперь в нём появилось место для надежды.       Вечером дома ему устроили вечеринку, хаотичную, шумную, до боли Галлагеровскую, и он наконец почувствовал: он дома. Йен оглядел хаос: смех, крики, проводки гирлянд, валявшиеся стаканы и спотыкающуюся Дебби. Лип сидел на ступеньках, и Йен подошел к нему.       — Думаешь, это генетика — влюбляться в чекнутых? — спросил он вполголоса. — Фрэнк и Моника, я и Микки…       — Я и Карен. Я и Мэнди, — продолжил логическую цепочку Лип. — И, чёрт, из всех них Тэми самая нормальная.       — Женишься на ней?       Лип пожал плечами смущённо и чуть задумчиво:       — Может быть.       — А ты на Микки? — вернул он вопрос.       — Нихуя, — выдохнул Йени и сам не поверил.       Он не планировал брак. Не верил, что это работает. Брак это что-то не из мира, то что не работает, но разрушает двух людей причиняя им боль. Это простая бумажка.       Кому она нужна?       Пустой символ, не гарантия.       Хотя…       В голове всплыл странно тёплый сон: он, Микки и темноволосый мальчик с голубыми глазами. Йен хотел бы быть отцом. Испытать то, что переживал Лип. Эта роль ему подходила. И Мэнди подходила роль матери.       Она приглашала его в гости, но он не был уверен, что имеет на это право.       Она не его сестра.       Фейт не его племянница.       Но, она его лучшая подруга, она сестра его парня. Парня, которого ему не хватало. Он отвык, от того, что его нет рядом и скучал по его ухмылке, по его сучеству, по его заднице, по ему самому. Их с Микки отношения никогда не были правильными. Они начались через жопу, без свиданий, без нормальност, но эта любовь всё равно окрыляла. Он был готов ждать Микки, хоть тот и не просил. Просто Йену не хотелось кого-то другого.       Возможно — пока.       А возможно — уже навсегда.       Засыпая в своей кровати, он думал о нём.       Йен считал, что самое сложное — пережить тюрьму. Оказалось, самое сложное — пережить инспектора. Вести себя «как положено», быть добропорядочным, и при этом мухлевать со страховкой, потому что по другому не получалось. Потому, что отказать ей, равнозначно подписать себе смертный приговор.       Это раздражало.       Но он надеялся перетерпеть, а потом в окно влез Микки. Пыль по подоконнику, ночной воздух на плечах, и тень, которая сначала показалась Йену призраком, а потом стала лицом, которое он помнил до каждой родинки. Йен замер. Даже сердце, казалось, остановилось, вдохнуло и забыло выдохнуть.       — Ты что творишь, идиот, — прошептал он наконец. Голос дрогнул.       — Возвращаюсь, — ответил Микки. Просто. Как будто это было легко.       — Ты сбежал?       — Нет, меня отпустили.       — Тогда почему, ты входишь через окно?       — Там толпа мексиканцев.       — Это друзья Карла, я сам не понял, какого хрена они тут.       Он поднял руку и коснулся его лица проверяя насколько человек перед ним реален. Провел рукой, по скулам зарылся в волосы. Прошла всего неделя, но он безумно соскучился.       Их губы встретились       Поцелуй был не аккуратным — нет, жадным, почти диким. В нём сошлось всё: страх, который прожил между ребрами все эти месяцы; облегчение, что он не один; надежда, которую они постоянно роняли; и любовь — неподатливая, неуклюжая, такая, что руки дрожат.       Микки стянул Йена ближе, придав к себе так, будто боялся, что тот исчезнет, стоит только ослабить хватку. Йен зацепился за воротник его футболки, почувствовал под пальцами живое тело, дыхание, дрожь.       Йен медленно стянул с него футболку. Ткань прилипла к коже, но Микки не шелохнулся, позволил. На ключицах — капли воды, холодные, как дождь. Йен провёл ладонью по плечу — осторожно, словно проверяя: живой.       Микки коснулся его запястья пальцами, задержал, провёл по венам. Почти нежно.       — Ты дрожишь, — сказал он.              — Это ты, — тихо ответил Йен. — Ты всегда так.       На секунду они просто стояли близко. Никаких слов. Только тела, которые помнили друг друга лучше, чем головы. Микки наклонился и поцеловал его снова — не жадно, а медленно, будто учился заново, будто этот поцелуй можно растянуть на всю ночь. Йен откликнулся. Руки легли на спину, тёплую, крепкую, привычную. Под пальцами двигались мышцы, дышали. Микки вздохнул ему в рот — глухо, сдержанно, как будто боялся сломаться.       Они дошли до кровати почти вслепую. Доски пола тихо скрипнули — дом слушал. Микки лег рядом, не отпуская. Лбом к лбу. Ладонь на груди Йена, там, где билось сердце.       — Слышишь? — прошептал он.       Йен кивнул.       — Оно било и без тебя, — сказал он, проводя пальцами по его шее. — Но… неправильно.       Микки закрыл глаза, будто эти слова были ударом.       — Я знаю.       Пальцы скользнули по ребрам, вниз, к поясу. Медленно, спрашивая разрешения одним движением. Микки ответил движением бедра, дыханием, тихим:       — Трахни меня.       И всё стало ближе: кожа к коже. Дыхание смешалось. Поцелуи спустились на шею, медленные, внимательные.       — Не отпущу, — шепнул он.       — Не надо, — ответил Йен, и голос сорвался, хриплый от близости.       И ночь стала длинной, живой. В ней было место для желания, для тепла, для рук, которые находили кожу и задерживались там. Для тихого, запретного счастья, которое они так и не научились держать — но всё равно старались.       Когда рассвело, мир вернулся: серый, будничный, но не такой страшный. Сэнди принесла Микки вещи, они быстро собрались и пошли на встречу с инспекторами. Реальность обрушилась на Йена бетонной плитой, но теперь справляться с инспектором было легче. Рядом с Микки раздражение отступало.       И всё же, когда они сидели в кофейне, усталые, с двумя чашками перед собой и тишиной между ними, он вспомнил о Мэнди.       — Мэнди звала в гости.       Микки поднял брови. Голос сорвался почти не слышно:       — Как она? Ты видел её?       — Ага. И Фейт. Она очаровашка. — Йен улыбнулся, — И они общаются со Светланой и Евгением.              Пауза. Очень чуткая. Микки чуть опустил плечи.       — Йен…       — Нам надо сходить, — мягко перебил тот. — Она будет рада тебя видеть.       — Как ты это себе представляешь? — голос Микки стал жёстким. — Её богатый папик, дочь, идеальная, нормальная жизнь, которую она заслужила. И я, — Микки развел руками, намекая на свое прошлое, — Я приду и всё испорчу.       — Ты не испортишь, — тихо сказал Йен.       — Я там буду лишним.       Йен остановился. Повернулся к нему лицом. Осторожно взял его лицо в ладони, будто подбирал слова руками.       — Она тебя любит. И ты не будешь лишним.       Микки отвёл взгляд. Челюсть напряглась.       — Она единственная Милкович, кто не проебал всё.       — Ты тоже не проебал, — Йен сказал мягко, но уверенно.       — Она даже ни разу не была в тюрьме.       — Зато занималась проституцией и уехала с парнем, который чуть её не убил, — ответил Йен спокойно, но жёстко, без жалости.       Микки сжал зубы.       — Я не уберёг её.       — Микки… она справилась. Она жива. Она тебя любит. — Йен наклонился чуть ближе. — Мы просто сходим в гости. Всё. Если что-то пойдёт не так — уйдём.       Длинная, неровная пауза. Микки сидел, будто переваривал каждое слово. Пальцы тихо постукивали по чашке. Потом он выдохнул — коротко, обречённо, почти сдавшись:       — Ладно.       Йен улыбнулся, и мягко прижался к чужим губам. Микки ответил, в груди потеплело.       Мэнди предлагала забрать их машиной, но они отказались. Хотели прийти сами, чтобы в дверях не казаться гостями, которых привезли и выгрузили у порога. Хотели сделать этот шаг самостоятельно.       Микки выудил из шкафа лучший костюм, выгладил брюки так тщательно, как не готовился к суду. Весь вечер нервничал, примерял галстук, снимал его, снова надевал.              Йен же почему-то был спокоен. Отчего-то он был уверен, что человек, который принимает Мэнди и делает её счастливой, примет и их. Они зашли в магазин, купили погремушку для Фейт и небольшой торт. Это всё казалось пугающе нормальным.       Мэнди встретила их в простом тёмно-синем платье, удивительно ей шедшем. Она нервно теребила рукава, но стоило ей увидеть брата, как шагнула вперёд и крепко обняла его за шею.       — Я скучала. Я же просила тебя не попадать в тюрьму… — голос сорвался, глаза заблестели.       — Прости, малышка, — тихо сказал Микки, прижимая её к себе. На мгновение он казался спокойным и уверенным, почти тем мальчишкой из прошлого.       Йен наблюдал. Он никогда не видел их такими открытыми. Обычно Мэнди встречала брата у ворот тюрьмы, быстрый обмен взглядами, быстрое объятие. Ни слов, ни прикосновений. Когда-то Микки сказал, что она была его единственным подарком на день рождения от родителей. Малышку он часами держал за руку, не обращая внимания на смех братьев. Заботился о ней — больше, чем мать. А потом отец избил его за эту привязанность, и объятия исчезли.       Страх стал правилом: не трогай, иначе достанется и ей.       Теперь он держал её так крепко, что Йен подумал, что у неё треснут ребра. Но Мэнди только уткнулась лицом ему в плечо, и никто не попытался это остановить. Из прихожей вышел мужчина. На фото он казался серьёзнее и старше. В жизни — живой, собранный, с усталым, но добрым взглядом. Серая рубашка, спокойные движения. На руках у него сидела Фейт — настороженная, серьёзная. Как маленькая сова, которая оценивает территорию перед тем, как сесть на ветку.       — Здравствуйте! — уверенно произнёс Йен, протягивая руку.       — Привет! Очень рад познакомиться, — улыбнулся мужчина. Рукопожатие было крепким, но без попытки показать силу. Голос спокойный и уверенный. На Микки он смотрел всё же настороженно.       Фейт спрятала лицо ему в плечо, но не заплакала — просто изучала всё вокруг, будто решала: безопасно ли здесь. Мэнди отпустила брата. Микки, уже собравшись, пожал руку мужчине.       — Ради сестры я сяду ещё раз, — сказал он жёстко. — Так что не обижайте её.       — Мик! — Мэнди вспыхнула.       — Не обижу, — спокойно ответил Джон. И это прозвучало так, что сомнений не осталось.       За столом сначала было неловко. Скрип стульев, громкие ложки, вежливые фразы про дорогу и погоду. Йен и Мэнди поддерживали разговор. Микки сидел чуть в стороне, пил воду маленькими глотками, будто боялся неловкости больше, чем тихого гула прошлого. Постепенно воздух потеплел.       — Я, кстати, не удивлён, что ты стала дизайнером, — вдруг сказал он.       — Почему? — удивилась Мэнди.       — Когда ты была совсем маленькой, всё рисовала. Тебя это успокаивало. Я всегда таскал для тебя цветные карандаши и альбомы.       Он замолчал, на лице у него появилась тень.       — А потом братья нашли рисунки. Порвали. Мать была под кайфоми вместо того чтобы защитить, бросала бумажки и в тебя, и в них. — Микки сжал пальцы. — Это мне Тони рассказал. Я был в школе. Приехал — мать увезли в скорой, а ты сидела в углу. Я еле тебя успокоил.       Мэнди кивнула:       — Скорую помню. А рисунки — нет.       — После этого ты три года к карандашам не подходила. И потом я редко видел тебя рисующей.       — А я не рисовала, пока Джон не подарил планшет.       — Я знал, что ты талантливая, — тихо сказал Микки.       Она улыбнулась чуть виновато. В этот момент Фейт заплакала. Мэнди поднялась, унесла её в комнату покормить и уже через несколько минут вернулась. Микки смотрел на них и неожиданно для себя сказал:       — Можно?.. Подержать её. Я аккуратно.       Он ждал отказа — это читалось в застывших плечах. Джон кивнул. И Мэнди только сказала, мягко:       — Конечно, Мик.       Когда девочка оказалась у него на руках, Микки застыл. Держал так бережно, что казалось — чувствует вес каждого вздоха. Фейт посмотрела на него серьёзно, медленно потянулась за цепочкой на его шее.       Йен подумал: приняла и в комнате всё вдруг стало простым.       Лёгким.       Джон расслабился окончательно. Ладонь лежала на талии Мэнди спокойно и уверенно. Он двигался вокруг неё так естественно, будто давно выучил этот язык: тарелка ближе, воды в стакан, подхватить Фейт, погладить по спине, даже не поворачиваясь.       Не громкая любовь.       Тихая, настоящая.       В мелочах.       Микки заметил это. И смотрел на сестру так, словно видел её дважды: сегодняшнюю — и ту девочку, которую прятал в тени, когда мир вокруг рушился.       Йен почувствовал тёплое под рёбрами: у каждого здесь был шанс. На нормальность. На дом.       Когда пришло время уходить, обнялись крепко, по-настоящему.       Джон сказал:       — Приходите в любое время. Мы правда будем рады.       И никто не сомневался, что это — не вежливость.       Это — приглашение в семью.       Они продолжали жить так, как им приказывали — брать любую работу, которую подсовывала инспектор по УДО, приходить вовремя, расписываться в бумагах, кивать. Сжимать зубы и соглашаться, когда хотелось перевернуть стол и послать всё к чёрту. И парадоксально — время от времени снова нарушать закон. Потому что стоило один раз сказать ей «нет», и их бы снова вернули в тюрьму.       Они ненавидели её. Ненавидели систему. Её сухой голос. Её аккуратные отчёты. Иногда поздно вечером они позволяли себе шутки. Грубые, чёрные. Про то, как всё стало бы проще, если бы она вдруг исчезла. Глупые фантазии. Кривые способы не сойти с ума. Выпустить пар, чтобы действительно не совершить ошибку.       А потом её действительно убили.       Йен понял сразу — это Микки.      Он ушёл ночью. Без скандала, без хлопка дверью. Просто встал, тихо оделся, наклонился к кровати, поцеловал Йена, коротко, в губы и сказал, что у него «дела». Йен тогда даже не проснулся до конца. Только потянулся к нему сквозь сон и почувствовал, как остывает простыня.       А на следующий день им сообщили: инспектор мертва.       Таких совпадений не бывает. Мир перекосило. Будто дом сел на одну сторону. Внутри всё сжалось — не от ужаса за себя. От ужаса за Микки. За них. Йен не был готов его потерять. Не теперь, когда всё наконец стало хорошо. Когда они научились не орать по пустякам. Когда по утрам можно было варить кофе и не ждать, что кто-то хлопнет дверью навсегда.       Он не знал, что делать.       Что говорить?       Врать — и медленно тонуть в этом вранье, чувствуя, как оно липнет к коже, как въедается под ногти?       Или сказать правду: что он не знает, где был Микки, — и позволить им обоим сгореть?       Йен ходил кругами по кухне. Нервничал, волновался, пытался придумать решение, которое спасет их обоих. Останавливался. Снова начинал. В голове было пусто и слишком громко одновременнок Сердце билось неровно. Решение не находилось, его место занимал страх.       — Супруги не свидетельствуют друг против друга, — сказал Лип.       Фраза легла тяжело.       Не как совет.       Как приговор и спасение одновременно.       Йен поднял взгляд. В груди что-то болезненно дёрнулось. Брак. Бумажка. Подпись. Кольца. Всё то, во что он давно не верил.       Теперь это могло стать щитом.       Могло спасти Микки.       Могло спасти их.       И Йен вдруг ясно понял: если придётся выбирать между законом и ним — он уже выбрал. Потому что любовь к Микки никогда не была безопасной. Она всегда была как спичка в бензине. Но он всё равно держал её в руках. Йен любил Микки так, как любят, когда уже нечего терять. Он хотел, чтобы тот был рядом — не на расстоянии, не в условностях, а по-настоящему. Хотел, чтобы хоть что-то в его жизни перестало быть временным.       Йен сделал предложение и всё развалилось.       Куратора убила её же девушка.       А Йен так и не смог поставить подпись в документе делающих их с Микки одной семьей.       В этот момент стало ясно: он боится этого брака. Он боится того, что не справится с «навсегда». Перед глазами не было ни одного примера, за который можно было бы уцепиться. Фрэнк и Моника — грязная, бесконечная катастрофа. Единственное, что у них выходило, — дети. Да и это под вопросом: его отец — не Фрэнк, и Йен предпочитал не думать, как так вышло.       Единственная счастливая семья, которую он знал, была у Вероники и Кевина. Ну и Мэнди с Джоном. Но они с Микки были на них совершенно не похожи.       Микки не смог простить ему нерешетильности. Решил, что он любит его недостаточно. Микки столкнул его с лестницы — легко, зло — и ушёл к какому-то смазливому педику.       В их духе. Стало больно. Йен не находил себе места. Волновался, переживал и старался не ревновать. Последнее получалось из вон рук плохо и когда Мэнди набрала его тут же предложид ей встретится.       Мэнди знает своего брата лучше всех. Она знает его. Их. Она может помочь, по крайне мере Йен очень на это надеялся.       — А где Фейт? — увидив, что она входит в кафе без малышки.       — Сейчас с папой, — улыбнулась Мэнди, снимая шарф. — Но минут через пятнадцать придёт няня, и Джон как раз успеет на совещание.       — Няня…       — Да. Необычное чувство. Многие боятся оставлять ребёнка с незнакомцем, а я вспоминаю, как росли мы, и думаю — это далеко не худшее решение.       — А как Джон?       — Йен, что случилось?       Он вдохнул.       — Я сделал предложение Микки. А потом узнал, что это не он убил нашу инспекторшу по УДО и не смог подписать бумаги.       — Почему?       — Он был женат на Светлане. Френк и Моника… Она всегда от него уходила. Я не знаю себя, Мэнди. Как я могу быть уверен в нас? Мэнди взяла его за руки. Тёплые пальцы. Надёжные.       — Для него это тоже серьёзно. С тобой — иначе.       — Откуда ты знаешь?       Она улыбнулась.       — Я уже три года в браке. И знаешь? Ничего в наших отношениях не изменилось. Брак — это гарантия безопасности для государства. Бумаги. По факту в вашей жизни ничего не меняется. За Светлану Микки выходил под дулом пистолета. А мои родители… ну тоже по залёту. Ты уверен, что Френк и Моника не распились ещё до того, как она забеременела Фионой? Как бы это странно не звучало, но ваши отношения самые здровые из всех.       — Спасибо. Но это не меняет того, что большинство браков распадаются.       — А еще люди растаются и без брака. Ничто не вечно, Йен. Но большинство браков заключаются в порыве — страсть, гормоны, кажется правильным. А у вас… ваша история длиннее, чем у всех тех браков, которые распадаются. Вы смогли не убить друг друга в одной камере. Вы живёте вместе. Спите. Что изменится от того, что вы поженитесь?       — Ничего, — тихо сказал он.       — Вот. Бояться — нормально. Но не позволяй страху управлять. Если бы я продолжала бояться, я бы осталась в Саут-Сайде и не была бы единственным несудимым Милковичем. Я бы позволяла отцу меня насиловать, воровала, торговала наркотиками, отдавалась ублюдкам ради крошек любви. Я бы продолжала жить с Каньято — и однажды он бы убил меня. Я бы продолжала торговать собой. И так и осталась бы одной из сотен, — она спокойно перечисляла то, что было в её жизни. Каждый раз делая шаг в сторону она боялась что будет хуже, что каждый её шаг это ошибка, и какое-то время так оно и было, но потом жизнь неожиданно развернулась к ней лицом       Йен кивнул. Горло сдавило.       Он пересел ближе и крепко обнял её.       — Я рад, что ты не боялась.       — И ты не бойся. Позволь себе быть счастливым. Позволь вам быть счастливыми.       Йен пообещал себе не бояться. Если она справилась, значит, и он сможет. Любовь сильнее страха. Он повторял это как заклинание, стараясь переспорить собственную голову, которая всегда умела находить тысячу причин бежать.       Для начала он решил отправится на вечеринку, куда Микки шел со своим новым парнем. Он быстро нашел себе смазливого мальчика, к которому не испытывал ничего. Но он знал, это все проверка. Себя или Микки. Они смогут друг без друга.       Вечеринка, конечно, пошла по пизде почти сразу. Новый парень начал пиздец на Микки, называть его уродом, идиотом, придурком.Йен сначала сжал зубы. Потом кулаки. А потом просто ударил. Он не защищал честь. Он защищал своё. И в этом «своём» было слишком много.       Когда Микки растащили от него, когда в ушах звенело от адреналина, Йен вдруг понял одну простую вещь: он может переспать с кем угодно. Может убедить себя, что это свобода. Но каждое утро всё равно будет искать глазами одного конкретного человека. И поэтому он сделал то, чего сам от себя не ожидал.       Он сделал Микки предложение.Потому что понял — без него никак. И, возможно, Мэнди права. Брак — это не конец света. Это просто подпись. Просто бумажка. Просто ещё один способ сказать «я выбираю тебя», когда весь мир постоянно предлагает сбежать.       Ничего ведь не изменится.       Они всё равно будут ругаться.       Всё равно будут любить друг друга так, будто это единственное, что у них вообще есть. На следующий день всё взорвалось.       Терри, услышав новости, устроил скандал и припёрся к их дому с ружьём. Орал, плевался, грозился «очистить семью». Йен смотрел на это и чувствовал не страх — усталость. Сколько можно? Сколько лет их жизнь вращается вокруг ненависти одного человека?       А Микки…       Микки внезапно решил, что свадьба будет идеальной.       Его энтузиазм пугал.       — Пошёл он на хрен, — бросил он, затягивая сигарету. — Мы поженимся, чтобы этот мудак не думал, что может нам что-то запретить.       Упрямство — главная черта Милковичей.       Если уж делать — то назло. Если уж любить — то до крови. Это запустило какой-то безумный вихрь. Всё вокруг снова сорвалось с креплений: споры, списки, звонки, угрозы. Сама вселенная проверяла их на прочность.       На следующий день он заявил:       — Моя свадьба пройдёт идеально. Понял?       Йен кивнул и старался его поддерживать. Смотрел, как он носится по району, орёт на всех подряд, чуть не довёл до инфаркта старушку, которая отказалась продавать им букет по скидке. Потом чуть не убил флориста за «не те стулья».       Стулья.       Какая, к чёрту, разница, какие у них будут стулья?       Йен наблюдал за ним и вдруг понял — дело не в стульях. И не в букете. И даже не в Терри. Микки впервые в жизни хотел чего-то красивого. Хотел, чтобы это было их. Не тюрьма. Не побег. Не драка. А праздник. И, возможно, он просто не умел хотеть спокойно.       Йен почувствовал, как внутри что-то сжимается — нежность, смешанная с тревогой. Он не знал, действительно ли всё это так важно для Микки… или тот просто пытается доказать отцу, что его не сломали.       Не выдержав, он набрал Мэнди:             — Привет. Будешь моей свидетельницей?       — Оу, я думала, ты забыл о своём обещании.       — Нет. Но это наказание. Твой брат сошёл с ума.       — Свадебная лихорадка. Я помогала ему выбирать торт. И украшения.       — Он и тебя припахал?       — Меня и Сэнди. Но у Сэнди явно больше свободного времени. С меня торт. И, кстати, как думаешь: привести на свадьбу Евгения хорошая идея, или Микки меня убьёт?       — А ты можешь?       — Ну да. Светлана удивилась вашей свадьбе, но они с мужем уезжают, так что Евгений остаётся с няней. Я могу взять его с собой.       — Бери.       — Ты уверен?       — Я хочу посмотреть, что выросло из этого пиздюка.       — Он, кстати, скорее всего реально его сын.       — В смысле?       — Ну… Светлана шлюха. Никто ни в чём не уверен. Когда мы начали общаться, сделали тест ДНК ради интереса. Я и правда его тётя.       — Охуенно.       — А вы о детях уже думаете?       — У меня биполярка.       — И что? Как это мешает вам думать.       — Никак, но естественный процесс не возможен. А все остальное, слишком сложно да и дорого. Нам бы самим на ноги стать.       — Это правильно. Отвественность прежде всего. Кстати как Тэрри, надеюсь вы его не пригласили?       — Нет, но он грозился найти и убить нас.       — Не удивлена.       — Ты с ним не общаешься?       — Нахрен надо. К тому же Джон его реально ненавидит.       — Ты сказала ему правду?       — Пришлось. Когда забеременела, муж каждый раз ходил со мной к врачу. И я сказала про аборт и выкидыш. Пришлось рассказать правду.       — И как он отреагировал?       — Я его никогда таким злым не видела. Я всё ещё удивляюсь, что кого-то это может напрягать.       — Мэнди. Ты в курсе, что это всё ненормально?       — Да. И в пятнадцать я тоже подозревала. Просто как будто не фокусировалась на этом пиздеце. Он сказал, чтобы я больше с ним не общалась и подала заявление.       — Ты подала?       — Спустя десять лет? Ну нахрен эту бумажную волокиту. Терри и тюрьма — это вообще не угроза. Я убедила его, что мне не нужны лишние нервы, и мы к этому больше не возвращались. Я сказала, что Мик и ты защитили меня от него.       После разговора с Мэнди стало проще. Они были невероятно единодушны в своей ненависти к Терри. У Йена были плохие родители. Но до Тэрри Милковича им было далеко.       В день свадьбы Йен чувствовал волнение и не находил себе места. Мэнди приехала раньше всех — как всегда. С дочерью и Евгением. У неё был идеальный, явно професииональный макияж, дорогое платье.       — Муж, приедет на церемонию, — улыбнулась она.       Йен увидел, как Лип смотрел на неё, с восторгом, восхищением и испугом.       — Это Мэнди?       — Она счастлива замуж, — сказал Йен.       - Никогда бы не подумал, - удивился Лип, в комнату вошла уставшая Темми, улыбнулась им, обняла мужа.       Мэнди смотрела на них спокойно, покачивая дочь и позваляя ей смотреть на мир.       — Черт, у нас проблемы. Ресторан, в котором должна была проходить церемония сгорел. Ресторан, где должно было быть торжество, сгорел ночью.       — Этот ублюдок всё испортил, — Мэнди нервно кусает губу, сжимая телефон. — Забронировать что-то день в день нереально.       Йен кивает. Конечно нереально. Конечно всё пошло к чёрту. Было бы странно, если бы в этот раз вышло иначе. В груди поднимается знакомое чувство: будто он стоит на краю, а под ногами — не пропасть даже, а просто пустота. И смешно почти. Если бы не так страшно.       Евгений уходит поиграть в другую комнату. Им нужно решить проблему. Йен смотрит ему вслед дольше, чем следовало бы. Мальчик в крошечном костюме, слишком серьёзный для своего возраста. Линия челюсти — один в один. Взгляд исподлобья — такой же. Только без злости. Без вечного ожидания удара. Он улыбается легко, будто мир не научил его пока держать оборону. Почти ангел.       Йен чувствует, как внутри что-то болезненно тянет. Он бы хотел поговорить с ним. Хотел бы узнать, что тот думает. Что видит. Верит ли, что люди могут не ломать друг друга просто потому, что умеют. Кто знает — может, из этого пиздюка выйдет человек получше всех Милковичей вместе взятых.       А потом Френк находит ресторан и они все-таки женятся. Потому, что не могло быть иначе.       Клятвы звучат страннота. Слова правильные, но они проходят сквозь него, как воздух через дырявое окно. Йен ловит себя на том, что держится не за смысл, а за голос. За то, что он всё ещё здесь. Не сбежал. Не передумал. Когда он заканчивает, аплодисментов нет.       Есть гул. Крики. Тэми что-то орёт. Фрэнни воет так, будто чувствует конец света. Где-то падает стул. Хаос — густой, липкий, родной.       Идеальный саундтрек для их жизни. Йен поворачивается к Микки.       Тот стоит, сжав кулаки, будто только что выиграл драку, а не сказал «да». Плечи напряжены, челюсть сведена. Его взгляд мечется — от Йена к Евгению, который с выражением суровой ответственности пытается накормить Фейт куском торта.       И Йен вдруг ясно понимает: если он сейчас не сделает шаг — всё рассыплется. Не сразу. Потом. Тихо. Изнутри.       Он не ждёт.       Шаг вперёд. Рука — за шиворот. Рывок — не грубый, но решительный. Поцелуй — неожиданно нежный, почти бережный, но такой, чтобы его почувствовали даже через шум. Как точка. Как подпись кровью.       Йен отрывается первым, дышит тяжело, не отпуская.       — Всё, — говорит он, и голос дрожит, но не ломается. — Ты мой законный кошмар. Привыкай.       Микки хрипло фыркает. Его рука ложится Йену на шею, большой палец проводит по челюсти — медленно, почти неосознанно.       — И ты мой, — бурчит он так тихо, что слышит только Йен. — До конца, придурок. И в этот момент страх никуда не уходит, он просто уступает место всепоглощающей любви.       Йен ловит взгляд Евгения.       Мальчик смотрит на них не с осуждением. Не с шоком. А с любопытством. Как на что-то естественное. Как на вариант. Возможный. Йен кивает ему — почти незаметно. Евгений, помедлив секунду, кивает в ответ. И снова отворачивается к Фейт, будто ничего особенного не произошло. Йен чувствует, как внутри что-то наконец встаёт на место.       Это и было настоящее.       Не тишина, а шум.       Не парк из сна, а душная комната с запахом дыма и сладкого торта.       Не гарантия, а выбор, сделанный вслепую. Снова. И этого — чёрт возьми — было более чем достаточно.        Йен и Микки остались вдвоем в пустом зале. Микки все еще сжимал его руку, он приблизился ближе сокращая растояние к минимуму.       — Слышь, — сказал он, глядя в сторону. — Торт был говно.       Йен улыбнулся в его плечо.       — Я знаю.