Злость и ярость

За каждой улыбкой рана. Джек устал улыбаться всем подряд. Устал дарить счастье и радость, которой с каждым днём у него самого становилось всё меньше и меньше. Притворяться, что всё хорошо уже вошло в привычку. Но это так утомительно, что каждый раз натягивать улыбку на лице и отшучиваться при каждой фразе, болезненно отдающей в сердце. Хотелось спрятаться где-нибудь наконец-то и просто привести в порядок мысли. — Завтра Рождество! — Николас радостно смеётся, хохочет, осматривая проделанную работу, а сколько ещё предстоит. Фея рядом хлопает в ладоши, одним ухом слушая своих помощниц, и, всем видом показывая, что внимательна к чужому празднику, всё равно остаётся погружённой в свою работу. Работает больше всех, вместе взятых — Сэнди не считается, он почти что божество. Астер ведёт ухом, нервно постукивает лапой по полу и точно думает о том, как в Пасху обойти Ника по количеству всяких приблуд. Джек же просто устал. Он не хочет сравнивать свою трёхгодовую работу Хранителем с вековым трудом Туф, но и ему нет времени отдыхать — хотя так хочется. По крайней мере за него всё может устроить сама Природа и зима. Не всем детям нужен дополнительный стимул покидаться снежками. Зачем он тут вообще?.. — Джек?.. — мягкий голос Туф каждый раз действует как успокоительное. Она кладёт свою руку ему на плечо, вырывая из дымки рассуждений. Взгляд её понимается сразу же, и — как же хочется улыбнуться и рассмеяться во весь голос — улыбка слабая, чтобы не вызвать подозрений, сама появляется на лице. В ответ Туф Джек просто кивает. Желает всего самого наилучшего Нику на завтрашний день, кидает колкую шуточку Астеру и вылетает в открытое окно. Морозный воздух тут же обнимает кожу, но от него становится наоборот лишь теплее. Главное правила в такие ночи — расходиться в разное время по отдельности. Сегодня сбегать первым остаётся за Джеком. Специально он летает по воздуху ещё несколько часов — гостем оказывается в нескольких городах и странах, наводит немного радостного морока детям, усиливая их радость перед предстоящим Рождеством. В итоге Ветер сам, словно хозяин, уставший от надоедливого гостя, выводит его на опушку одного из тёмных лесов. Обычного человека он пугает, отводит от себя, как от проклятия — столь тонкая, ручная даже, работа с магией кошмаров впечатляет. Важно ведь не напугать, не уничтожить чужую психику, а просто заставить обойти лес стороной. И каждый раз лес разный. Каждую ночь тьма сгущается на одной из точек планеты, и всегда выборочно, ни разу за год место действия не повторяется. — Ты вроде ушёл раньше, а всё равно опоздал, — голос раздётся за спиной, и Джек оборачивается. И словно барьер до этого невидимый падает — её стан, как расплывчатая по началу картинка, становится всё точнее, и спустя секунды Джек видит Туф во всей красе. Она мягко поглаживает тёмную туманную дымку, служащую лошади перед ней гривой. Та качает мордой, радостно, разомлев под чужой лаской, фырчит. — Немножко заплутал, — неловко улыбается Джек и подходит ближе. Он всё ещё опасается Ночных Кошмаров и не позволяет себе даже прикоснуться к ним, пока Туф во всю играется с ними как с безобидными зверьками. Во тьме ночи перья на её теле отливают фиолетовым, совершенно забывая о истинном зелёном цвете — или так действует магия, окутывающая это место? Туф не боится тёмной магии, даже, как известно Джеку, она изучала и практиковала её в своё время. Даже не верится, что такая мягкая и добрая Фея, когда-то была властительницей войн. Ещё до собственной смерти, она умела завоёвывать и побеждать. — И всё равно не получается душу отвести, — вздыхала она каждый раз, когда ночные встречи заканчивались. Не то чтобы ей было противно играть роль доброй Феи, но и от такого устаёшь, а злиться не на кого — даже в схватке с Питчем ей так и не удалось выпустить всю ярость, копившуюся так долго: все битвы отошли Джеку и Сэнди. — Конечно, — усмехается Туф, отпуская лошадку. Та фырчит, будто просит ещё ласки, которой ей так не хватает, но не дождавшись даже взгляда на себя, убегает вослед своим собратьям. — Нужно почаще так собираться, после тебя они сразу такими покорными становятся. Питч появляется за спиной, близко-близко, что дыхание его опаляет макушку Джека. Но тот не поворачивается, лишь поддаётся назад, падая в чужие объятия. Холодные руки тут же обвивают талию, а на щеке остаётся мягкий поцелуй. — Любил бы ты их хоть немного, — Туф смеётся, расставляя руки по бокам, — они бы всегда покорны были. — Люблю их, — но ласка мне тяжело даётся, — парирует Питч. А Джек мог бы поспорить. Ласка его прекрасна всегда, но может в том и проблема, что вся она лишь на Джека и уходит. Нужно будет украсть его сегодня во глубины пещеры, подальше от чуткого слуха Туф — та насладится так недостающей ей тишиной, а они повеселятся да понежатся. В тёмном лесу страшно. Но не для них. В каждом таится частичка тьмы, частичка того, что показывать на всеобщее обозрение нельзя. Так и остаётся ждать месяцами, чтобы собраться всем вместе и душу эту несчастную и отвести. Туф бьёт без предупреждения — какое-то сложное заклинание, — Джек даже среагировать не успевает. Но защищает его сгустившаяся тьма, как щит закрывает тело, но это лишь на один раз, — дальше придётся самому. И Питч исчезает за спиной, оказываясь тут же перед Туф, битва их похожа на танец: острый и страстный. Многое их связало в своё время, невысказанное, невыполненное, но отражающееся в каждом последующем заклинании — тёмном, древнем, разрушающим. Оставаться в стороне Джек не намерен — острыми иглами льда заставляет отступить каждого, друг от друга отгораживая. Яростно-радостные взгляды впиваются в него. Кто же в сегодняшней схватке первым падёт? Когда-нибудь станет легче. Когда-нибудь не нужно будет скрываться. Когда-нибудь тьму признают. Но пока что им остаётся лишь улыбаться, будто ни капли злостного в них не было, нет и не будет никогда.