Достаточно одного слова

Казалось, вполне резонно было бы задать вопрос — нечто вроде: «И долго ты планируешь так пялиться на меня?» Ну, или, скажем: «Что ты нашел во мне такого, чтобы не сводить с меня глаз все последние пятнадцать минут?» Но Стид прекрасно знает причину. И Эдвард прекрасно знает причину. И потому оба делают вид, что ничего такого не происходит, что Эд не смотрит на Стида почти в упор, тяжело и мрачно, и не понять, — чего в его взгляде больше, — восхищения или страха. Скорее даже — благоговения или ужаса. Эд смотрит исподлобья, как дикий зверь, его глаза горят в темноте, и этот огонь — вовсе не отсветы от пожара, что все ярче и сильнее разгорается за их спинами. Полыхающий корабль, который они оставили позади, Эдварда совершенно не волнует. Пусть сгорит к чертям и это зараженное чумой судно, и все, кто находятся на нем — этого он и желал каждую минуту последнего часа. Его волнует сидящий рядом с ним Стид, губы которого все еще хранят след той ядовитой кривой улыбочки. Оружие, мать его, массового поражения для тех надутых индюков и напыщенных павлинов, заставивших Эдварда вновь ощутить себя ничтожеством. Он облажался, он запаниковал, да. Стоило этой раскрашенной курице Антуанетте коснуться его волос, в него словно бес вселился. Ярость, гнев и паника затопили по самое горло, он потерял последний вздох, стараясь выбраться на поверхность в этом болоте, ушел в зловонную жижу с головой и хлебнул полные легкие паскудной болотной воды. Нет, не было никакой проблемы в том, чтобы несколькими взмахами рук сломать с пяток шей, несколькими ударами ножа проткнуть затянутые в атлас и батист смердящие похотью и развратом туши, несколькими выстрелами уложить еще с десяток. Но он ведь шел не за этим. Он шел, чтобы попытаться победить в этом бою. Одержать здесь победу, как он сказал Стиду на входе. И, кроме того, Стид категорически приказал убрать пистолет с глаз долой. Он был непреклонен и напорист, как никогда раньше. «Нет, Эдвард, ты не станешь этого делать. Я серьезно. Они люди моего круга. Я сам разберусь». Он ушел, и Эд на какое-то время остался один, в совершенном неведении глядя на море перед собой, гадая, что его ждёт через несколько минут. Ведь Стиду в любом случае не одолеть их всех, их слишком, слишком много. И вопрос лишь в том, когда Эдварду все же придется вмешаться. Когда и как. Забирать его из этих стен, такого же гневного и освистанного толпой, отбивать с пистолетом, уводить с боем наружу. Он был готов ко всему. Особенно, когда услышал крики и звуки драки, а после провожал взглядом вылетавших из залы испуганных людей. Но то, что он увидел… Джефф смог только хлопать ресницами, глядя на то, как напомаженные, разодетые и накрашенные, как последние бляди, мнимые аристократишки и представители высшего света вцепляются друг другу в парики, блюют в попавшиеся под руку подолы из органзы и бархата, покрывают друг друга цветистыми ругательствами, некрасиво растягивая алые от краски и кривые от ненависти рты. Как катаются по полу, что тебе портовые девки, дерутся и пинают друг друга коленями и локтями. А Стид, его венценосный блистательный Стид взирает на все это непотребство с довольной ухмылочкой. Не запятнав даже рук, он покончил со всем этим сбродом несколькими фразами. Не пистолетами, не ножами, не стирая костяшки в рукопашной. Он просто сказал им что-то, улыбаясь и не напрягая ни единого мускула. И они сошли с ума, набросились друг на друга, как схлестнувшиеся в драке петухи, устроили пожар и заставили их в спешке покинуть столь негостеприимное место. И теперь Эдвард не сводит взгляда с сияющего довольством и гордостью лица Стида прямо напротив себя. — Можешь считать, что теперь на моей совести тоже будет корабль, сожженный вместе с экипажем, — хитро глядя на него, произносит Стид, коротко касаясь его руки. И добавляет уже тише, косясь с непередаваемым огоньком в блестящих карих глазах. — Хотя, по факту, это сделает огонь. Я лишь помог им встретиться… Эдвард открывает рот и пару раз молча двигает челюстью: где тот скромняга, застенчивый и неуверенный в себе, бледный после серьезного ранения, кутающийся в свой шелковый баньян, Стид, мать его, Боннет, которого он увидел впервые? Куда он исчез? И откуда рядом с ним этот демон в напудренном парике с цветами и роскошном камзоле, так коварно и вызывающе поглядывающий на него из-под ресниц? Где он был в этом человеке, откуда он взялся? Или он был внутри всегда? Быть может, Эдвард просто не утруждался заглянуть в пучину? Или же... близость Кракена, его собственная близость к нему, родила... это? Он не смог бы облачить в слова те ощущения и эмоции, что наполняли сейчас его грудь, дать названия тем мыслям и чувствам, что бушевали в нем яростным штормом. Сказать однозначно, какие из них он отнес бы сейчас к ощущаемому им восхищению Боннетом, а какие — к инстинктивному страху перед ним. Но одно он знал точно — в эту ночь джентельмен-пират настолько удивил его, настолько изменил его, Эда, мнение о себе, что сейчас он не смог бы оторваться от созерцания его профиля, даже если бы по их шлюпке в этот момент принялись бы стрелять из пушек. — Если ты разойдешься, тебя не остановить, — не зная, как еще облечь в слова то, что ощущалось внутри, наконец произнес он. И Стид согласно улыбнулся. — Спасибо. Ночь была в самом разгаре, когда они вернулись на корабль, и Эдвард отдал бы половину из всех награбленных за все время сокровищ за еще час-другой в компании Стида, чтобы попытаться хотя бы как-то неловко, любыми путями заглушить в себе эти ощущения, насытиться ими или растоптать их. Всем собой, всеми взглядами, разговорами, просто нахождением рядом потереться о него, сделать все, чтобы утихомирить в себе странное тянущее ощущение беспокойства рядом с ним, выдохнуть из груди напряжение этих нескольких часов вне корабля, посидеть в тишине молча, напиться, в конце концов. Только бы утолить это неспокойное ощущение жажды, тяги, стремления смотреть на него, касаться, вновь и вновь воскрешать в памяти этот момент. Стид, его Стид этой ночью закрыл его собой. Впервые в жизни Эдварда кто-то встал перед ним, зная, что делать и как сделать это лучше, чем он сам. Нет, не банально прикрыть его грудь рукой со шпагой или направленным в сторону обидчика пистолетом. Закрыть его, Эдварда, собой там, где он оказался беспомощен и нелеп. Где он так хотел быть своим, куда он так отчаянно стремился с самого детства, в том раю — сраном клоповнике — куда он так старался попасть. Встал перед ним, владея совершенно другим, не подвластным Эду оружием. Не смяв обрамлявших тонкие кисти кружев, не смазав нанесенного на щеки тонкого слоя пудры, не сломав украшавших волосы цветов и не сбив надетого на голову парика. Они разочаровали его, они насмехались над ним. Они заставили его выглядеть глупо и нелепо. И Стид, его Стид наказал их за это. Он вступился за Эдварда так, как никто никогда не делал этого раньше. Он смог стать выше них, наказать напыщенных индюков их же оружием, возвыситься над их высокомерием и язвительностью, повернуть их пассивную агрессию против них самих, унизить их так, как они унизили Эда. В эту ночь он стал для Эдварда карающим богом, Архангелом со сверкающим мечом в руках. Солнечным светом, от сияния которого сохнет и скукоживается любая гниль. На палубе, при свете яркой луны, освещавшей их замершие друг напротив друга фигуры, Стид берет из его рук кусок алого шелка, что Эдвард держит в руках, и смотрит на него с теплотой во взгляде. — Иногда старые вещи — лучшие вещи. И Эдвард смотрит снова, изучает взглядом его лицо, и сам не понимает, почему делает шаг вперед, замирая в паре футов и не смея коснуться. — Ты был прав. Я не готов, — говорит он. — Да брось. Ты был очень даже утонченным. Руки Стида, умелые ловкие руки Стида складывают из того, что было только старой тряпкой, изысканное украшение для его кармана, эти руки кладут аккуратно свернутый платок в вырез его жилета, и он вновь глядит на Эда с улыбкой. Не смеется со старого куска непонятной ткани в его руках, не задает вопросов. Пальцы скользят по груди Эда, и он забывает, как дышать, поражаясь тому, какой утонченной и аккуратной может стать его давным-давно хранимая безделица. «Нам это не дано, — звучат в голове слова матери, — и так будет всегда». И он понимает, что да, она была права — ему не дано. Он огнем и мечом рвал и отнимал, добивался и владел. Но ему не дано. Руки Стида делают парой движений то, что он не смог бы сделать сам. Но дело даже не в этом. Стид с одной этой тряпкой в руках будет куда изысканнее и утонченнее его, владеющего богатствами всего океана. И так будет всегда. И это сияющее в своем совершенстве божество не насмехается над ним, его Стид с уважением и теплотой смотрит на вещь, которая была явно дорога Эдварду. И после… — Тебе идут изысканные вещи, — говорит он. И Эдвард четко ощущает, как влепляется в грудную клетку сердце, которому мало места в его широкой груди, покрытой шрамами и татуировками за многие годы в море. Ему самому мало места под этим огромным небом, мало слов, мало взглядов, чтобы Стид ощутил все, что в нем есть сейчас, что не находит выхода и стискивает горло крепкой ледяной рукой. Что заставляет смотреть, не моргая, не дышать и только ощущать все это — огромное, как море вокруг них, молочно-белесое и мягкое, теплое, как луна в серебристых облаках. Щемящее в груди, застывшее на губах, дрожащее на кончиках пальцев. — Ладно… — произносит он, несмело вскидывая руку к плечу Стида. — Спокойной ночи. — Да. Спокойной ночи… — с улыбкой отвечает тот. Они идут каждый в свою сторону, но через несколько шагов, как по команде, застывают и оборачиваются, бросая друг на друга еще один долгий взгляд. Лунная дорожка за бортом мягко колышется на волнах. Эдвард смотрит на платок в своем кармане, касается прохладного шелка кончиками пальцев и судорожно выдыхает из груди весь воздух. Кажется, он знает, как мог бы назвать то, что ощущает сейчас. Для этого будет достаточно всего одного слова.