Солдатская печаль

Looking through myself,

Wanted to pretend:

If I escaped I could fill myself,

I don't think you can.

Been far and wide,

But that hole inside never really leaves,

When I went away, what I really left,

Left behind was me.

Возвращаться было непросто. Город встретил обилием серых, массивных, словно «тех самых свинцовых туч» из произведений всех, кого только можно: от всяких графоманов, до великих классиков. Солнце почти не было видно, улицы освещались лишь его заглушёнными, рассеянными лучами, из-за чего и не разобрать, какое сейчас время дня. Немногочисленные люди ходили грустные, такие же хмурые, как небо. Асфальт под ногами был раскрошен и неприятно хрустел под тяжёлым армейским сапогом. Обходя старые, грязные, как и всё остальное вокруг, лужи, наблюдая, как по одной из них растеклась пленочка бензина, точно маленькая радуга, но даже такая «красота» казалась ужасно серой, будто даже та подражала окружению, пытаясь соответствовать, слиться. Улицы казались значительно меньше, чем в воспоминаниях, а здания, в одном из подобных он жил, нависнув отвратительными громадами с заделкой «под кирпич», давили, сжимали пространство, тянулись, казалось, что это вовсе не бездушные постройки таких же бездушных людей, а руки злобного великана, который по какой-то своей прихоти хотел уничтожить этот город. Перед очередным поворотом, который, как и все предыдущие, приближал его к старой квартире, он остановился в нерешительности. Ему не хотелось сразу возвращаться домой, он в принципе не хотел возвращаться, но, зная, что идти ему некуда, а финансы не позволяют переехать и их лучше не разбрасывать на ветер, выхода не было. Так что хотелось максимально отсрочить посещение этого места. От последующей мысли, на которую, бывший военный готов поклясться, натолкнули просто виды знакомых улиц, ему стало тошно до головокружения, потому что с ней накатили воспоминания. Мужчина к этому пытался готовиться, ибо знал, что этого было не избежать – так же, как и волн, набегающих на береговой вал. Он снова хотел сбежать. Пора бы понять, что это не работает. Все эти призраки прошлого словно подталкивали его к ответу на вопрос: «А куда идти?». Но глас разума отказывался от этого варианта – слишком были в его голове живы те дни, когда он воочию видел, что творил алкоголь с людьми, как те медленно угасали, как мозги не на прямую мариновались в бутылке, что делал этот яд с простыми гражданами. Но какая-то другая мысль – юркая змея, шипя с низин сознания, подвергала это всё сомнению: «Ты же видел, как от горя все они брались за стаканы, стопки, бокалы. Значит, есть причина этому? Значит, помогает». И как бы рассудок не пытался задавить чешуйчатую гадину, она уже успела пустить свою отраву, укусить его где-то, обосноваться в глубокой-глубокой норе. И за ней, секунды спустя, потянулись другие, подобно борщевику, способному распространиться от одного маленького представителя, так и те думы начали придавать и укреплять в сознании первый тезис: «Раз их так много, значит они что-то знают», «А ты сам попробуй – узнаешь», «Такое количество людей не может быть стопроцентно идиотами». Колеблясь, он решает поддаться противному шуршанию соблазна, направляясь на поиски ближайшего бара или паба. Попутно пытаясь себя оправдать, толкая к каждому новому шагу отговорками: «Один раз ничего не значит», «Ты же можешь не пить алкоголь», пытаясь снять с себя некую вину за слабость, сделать так, чтобы идти было легче. Найти место, где продавали выпивку в этом районе, было легче, чем в гипермаркете интересующий вас отдел. Ещё издалека он увидел пару мужиков с плотной щетиной, одетых крайне неопрятно и, судя по бликующим пятнам на куртках, лужи с бензином редкостью не были. Чем-то притягивало это место. Как минимум, вывеска – на ней было просто, лаконично и без лишнего: «бар», на довольно старой неоновой вывеске, где должны загораться палочки. Он, кстати, успел увидеть, как те криво загорелись – нижняя перекладинка у «б» не загорелась, а вместо неё решила работать верхняя боковая у всё той же «б», что меняло значение вывески на, словно, пиратский выкрик: «аар». Осторожно обходя уже поддатых, чуть-чуть помялся на пороге, а после ощущает, как ручка холодит руку – у него нет перчаток, а металл холодный, как-никак, не май месяц на дворе. Заходит он под противный лязг колокольчиков, висящих на двери. Руки, лицо, в особенности щёки, начинает покалывать из-за перепада температур, они потихоньку приобретают розоватый оттенок. Поход до барной стойки сопровождался чужими взглядами, в которых читалась ненависть и неприязнь просто от того, что он – новое лицо. Стульев на баре было мало и почти все оказались заняты, так что он, по профессиональной привычке оценивает потенциальную опасность, а потом решает, что крайний стул, рядом с которым сидит какой-то пьяница, сгорбившись над своим полупустым стаканом – тот не выглядит буйным, скорее мирно-пьяным, да и не выглядел тем, кто начал бы разговор — это всё имело вес при решении. Садясь, он с шумом опускает на пустое пространство свою сумку с вещами, которую ему выдали и которая весь день была с ним. Созданным громким звуком он привлекает внимание тех, кто успел отвернуться, потеряв интерес, в том числе и «соседа». Этот мужчина, как он успел увидеть, был примерно его сверстником, только немного к возрасту прибавляла ещё короткая щетина – сбрить её и он уверен, что получился бы чуть ли не его одногодка-, а это значило, что тот бреется, значит, не на «конечной стадии», значит мозги более-менее в порядке, а из этого выходило главное – не будет приставать, выпрашивать денег или что делают особо назойливые в барах? -Что будете заказывать? – Спросил подошедший бармен. Одет он, - точнее она, это он понял, подняв голову, потому как по голосу разобрать было сложно, - в костюм тройку, со штанами. Это радовало, ибо слышал, что в подобных заведениях не чураются спорных способов привлечения клиентов. Волосы были длинные, русые, распущенные. Глаза карие, ясные, чистые. «Сотрудники сами не пьют, как минимум она». – Вы выбрали что-нибудь? – В нетерпении уточняет девушка лет, так, двадцати пяти. «Лейла», - читает он на бейджике. -Мм, Лейла, не могли бы вы подать мне что-то на ваше усмотрение? Желательно, не сильно крепкое. – Кажется, его уважительный тон немного смутил работницу – та, наверное, не привыкла к такому с контингентом, который обычно посещал данное место. Но девушка выполняет его просьбу: поворачивается спиной, берёт вначале одну бутылку с белой жидкостью, что-то раздумывает, ставит обратно, берёт соседнюю… Стоп, за ним наблюдают? Он чувствует, словно тот самый «не буйный» пристально на него смотрит. Бывший военный резко переводит взгляд вниз, но сосед смотрит в другую сторону на стену из бутылок, допивая остатки своего стакана. «Ты просто сильно нервничаешь, вот и всякое кажется». Девушка уже что-то смешивает в причудливом стакане из двух частей, активно встряхивая. В конце ставит перед ним стакан с крошеным льдом внутри и выливает содержимое металлической посудины, пододвигая ближе к нему, сообщает название, - ванильное яблоко. Приятного. -Повтори, - хрипит мужчина слева от него, подталкивая в её сторону небрежным движением стаканчик, куда быстро наливается что-то сильно пахнущее и цветом напоминающее клиновый сироп из рекламы, только сильно жиже. Мужик опять склонился над, теперь уже полу-полным, гранённым сосудом. Бывший военный не был им заинтересован, потому изначально лениво наблюдал краем глаза, а теперь и вовсе отворачивается, заостряя внимание на своём напитке. Жидкость белого цвета спокойно поблёскивала айсбергом слипшегося льда в центре, который стремительно таял, увеличивая объём напитка. Присмотревшись, он заметил пару маленьких кубиков яблока, с кусочками, кажется, лимонной кожуры? Удивившись наполнению, мужчина решил, что если трубочки ему не выдали изначально, то требуется пить со стакана. Поборов какие-то незначительные сомнения, подносит его к губам, с секунду собирается с силами, выбирая пить или не пить, а потом, так, чтобы наверняка, опрокидывает себе в рот и, чуть помедлив из-за непривычного вкуса, глотает. Его аж передёрнуло. Глотку и нёбо начинает жечь, на уголках глаз от непривычности скапливаются маленькие слезинки, щёки и уши, по ощущениям, краснеют, а на языке чувствуется странная горечь вперемешку с приторно-сладким вкусом сиропа. Какого-либо эффекта, влияющего на ясность мыслей, он не почувствовал. Переждав физически неприятные воздействия коктейля он делает ещё два глотка, продолжая держать возле лица стакан и замечая, что каждый последующий приём приносит менее негативную реакцию: с каждым последующим глотком жжение становилось каким-то странно приятным, сам напиток казался всё вкуснее и вкуснее, а в голове начинали плясать какие-то более весёлые мысли, теснившие старые и более тёмные, но при этом, «они никак не влияли на его поведение», - думал он, да и те были максимально безобидными. Сам не зная зачем, он скосил взгляд на соседа, обнаруживая, что тот смотрел на него. С минуту мужчины молча друг на друга смотрели, пока тот самый «не буйный» не спросил: -А ты чё, к девочке подкатить хотел? У неё так-то парень есть. И как ты вообще пьёшь эту слащавую женскую бурду? – Его хрипловатый голос звучал как-то дружественно-агрессивно, тем самым вызывая некий диссонанс. Из полученной информации можно было выцепить или то, что он был близко знаком с местным барменом, или то, что незнакомец и являлся её парнем, а для некой таинственности решил говорить о себе в третьем лице. Или, исходя из первой догадки, врал, чтобы к подруге не приставали? -Не хотел, - запоздало отвечает бывший военный, потому что немного растерялся, не зная, как отвечать на второй вопрос, так что просто надеялся, что такого ответа хватит. -Ну-ну, смотри мне, солдатик. – Скорее всего он и есть парень, раз так говорит. Или она его родственница, скорее всего сестра, потому что в отцы её не годился, а за более дальнего родственника, с которыми обычно видятся только на семейных застольях, в основном, так не пекутся. -А почему «солдатик»? – Задаёт вопрос мужчина. Он же вроде в куртке и погонов невидно, а если сосед разглядел камуфляж, то без знаков отличия, - специально, чтобы их скрыть он застегнул на куртке верхние пуговицы, - можно носить и гражданским. А то, что у него сумка могло бы быть простым совпадением, разве нет? -Ты когда дёрнулся, так курточка-то и расстегнулась, а на форме твоей и шевроны, и погоны видны, сержант, - после своего объяснения «не буйный» усмехнулся, выпивая половину от того, что было в его стакане, видимо, решая тем самым закончить разговор, как могло показаться уже гражданскому. Но, тот видимо, растолковав то, что «солдатик» не отворачивался, решил продолжить, раскручивая стакан и наблюдая за мини-штормом в нём, - совсем всё в жизни плохо, да? «Ну началось!». Он решил промолчать, показать, что не заинтересован в разговоре, но взгляд буто прилип к жидкости в чужих руках, которая билась о гранённые стенки. Опять что-то напоминало ему волны. -Ну, чего в бар сразу попёрся? – Сосед, видимо, решил, что ему был непонятен вопрос решил пояснить, поднимая свой усталый взгляд на молчаливого вояку. На лице собеседника уже залегли маленькие морщинки, а под глазами тёмными кругами лежали мешки. Но после продолжительного молчания и показательного питья коктейля, незнакомец понял, что отвечать ему не собираются, так что отвернулся и произнёс, - как хочешь, больно надо мне выслушивать чужие проблемы. «Странный. Если выслушивать не хотел, зачем спросил тогда?» - мужчина и сам хотел отвернуться, но видимо, ведомый ударившим в голову алкоголем тихо сказал: -Да. – Трезвая сторона хотела провалится под землю или уйти, потому что изливать душу какому-то пьянчуге в первый же день, когда он вернулся на гражданку явно не входило в планы. Захмелевшей части было всё равно, если даже не хотелось продолжать диалог с незнакомцем, который с приподнятой бровью повернул к нему голову. Зачем он вообще это произнёс? Стакан, «солдатик», кстати, поставил обратно на стол и немного отодвинул от себя, решая, что с него хватит на сегодня – вон, уже чудит. -И исправить никак? – Продолжал расспрос сосед, тоже поумеривший свой пыл в потреблении напитка, теперь потягивая его маленьким глотками. Тон мужчины сделался более серьёзным, будто мог бы что-то исправить, если бы можно было. Бывший военный с уверенностью отрицательно покачал головой, добавляя тихое: «Не исправить». – А точно ли нельзя исправить? Не преувеличиваешь? – тот сощурился, наблюдая более активные движения головой из стороны в сторону. – Говёно, если так и есть. – Как-то философски констатировал факт мужчина, салютуя ему и допивая все свои остатки алкоголя. -Думаю, понимаешь, - продолжал он, - почти у всех тут жизнь полное дерьмо. – Это он так ему в ответ признавался, что ли? Кем, интересно работал этот мужчина, а работал ли вообще? Забавно, что они успели признаться друг другу на довольно откровенную тему, но до сих пор не знали имён друг друга! Кстати, а та девушка не должна была подойти к его собеседнику, чтобы спросить: «Вам налить ещё?» или тут после первого заказа самому звать надо? Он уже и успел забыть, каково это, иметь у себя в голове целый рой из мыслей. -А тебя как зовут? – Спросил бывший военный, думая, что как-то неправильно вот так разговаривать с человеком, не зная его имени. Тем более, он, вернувшись спустя столько времени, наверное, не отыщет ни одного знакомого, так что это можно было бы считать началом повторной социализации. -Джеймс, - выдохнул сосед, словно говорить своё имя ему не очень хотелось, будто учитель, долго и настойчиво объяснявший нерадивому ученику, что когда умножаешь дробь, то умножать надо числитель со знаменателем, а он в сотый раз спрашивает: «А знаменатель тоже надо?». – А тебя как, солдатик? – Зная, что и где искать, он глянул на опознавательные знаки формы, но шеврона с именем не было, будто содрали, при чём, очень яростно и не аккуратно, потому что на надлежавшем месте торчали разной длинны ниточки и какие-то остатки ткани по краям. «Солдатик» было открыл рот, чтобы представиться, но быстро понял, что «сержант первого класса» - не то, что от него хотели услышать. Мужчина немного выпал в осадок – на самом деле сильно, но отошёл слишком быстро – «Действительно, а как же меня зовут?». В начале ему было сложно привыкнуть, что его имя коверкали на службе, потому что никому не было дела до очередного рядового, поэтому все просто не сговариваясь начали звать его по чину или иногда выдавали неправильное «Уилкинс» или «Уильям», тут кому что нравилось больше. А если учесть то, что у него на груди всё то время было написаны инициалы с фамилией, то было ещё обиднее – они даже прочитать не смогли! Мужчине потребовалось пару минут, чтобы вспомнить, какое на самом деле его имя: -Уэйд. – А вот это уже чертовски не хорошо! От такого Уилсона – и фамилию вспомнил за одно - как водой холодной окатило: да он же всё это время не просто бежал, он медленно забывал себя. Позабыл имя, заменив званием, позабыл, что в голове роится куча мыслей – их он просто загнал на затворки сознания, оставляя в голове только «нужные». Что ещё было выброшено за ненадобностью в ходе этого марафона? «А сколько времени?» - мысли поспешили избавить Уэйда от ужасов собственной жизни, поменяв тему. он глазами начал рыскать по ближайшим стенам, не поворачивая головы. -А сколько времени? – Продублировал он, так и не найдя часов. Бывший военный, конечно, вымахал с тех времён, обучился борьбе и самообороне на службе, но всё же, какая-то его часть боялась, припоминая роковые ошибки, когда он решал выйти после шести или даже раньше, если темнело раньше восемнадцати на часах. Тем более, было бы можно и воскликнуть: «Чёрт, я опаздываю!» и уйти, потому что трезвая его часть кричала в его мозгу, где-то притеснённая: «Уходи, уходи, уходи. Ты уже начудил. Уходи, уходи, уходи…» и в чём-то была права, ему действительно следовало бы уйти куда-то. Но куда? В парк или на прогулку по району? Точно нет, это могло выйти боком, да и смотреть на лежащих в траве, на дорожках и лавках наркоманов, алкоголиков с просто бездомными – так себе перспектива. К тому же, можно было нарваться на какого-нибудь придурка! Такие приключения ему ни к чему. -Пол шестого, - крикнул кто-то сзади ему в спину. «Действительно пора бы заканчивать». На счастье, девушка за баром проходила мимо них, так что он с лёгкостью смог спросить: -Сколько с меня, Лейла? – Та назвала сумму в три доллара, что было, по его мнению, полным грабежом! Три доллара за один небольшой коктейль! Недовольно нащупав в нагрудном кармане купюры, он достал часть из них, отсчитывая эти несчастные три доллара и с неохотой передавая их девушке. Уэйд повернул голову вбок, чтобы попрощаться с новым знакомым, но Джеймса уже и след простыл, только колокольчик на двери зазвенел от её открытия. «Ну и манеры! С другой стороны, чего я хотел от пьяницы в баре?». Не задерживаясь, он встал, чертыхаясь и немного запутавшись в ногах. Опираясь на стойку, выровнялся и взял сумку, сразу закинул её на плечо, помахал бармену на прощание и уверенной и тяжёлой поступью зашагал прочь. Выйдя за пределы, поёжился от дуновения холодного ветра – в помещении было теплее, непонятно зачем за озирался по сторонам, находя ушедшего соседа слева курящим и смотрящим на него с неким ожиданием, мол, что дальше? «Это ты за мной вышел или уходить решил уже?» - немо говорил Джеймс, как бывшему солдату казалось. Уэйд, не проронив не слова, кивнул ему и отправился в противоположную сторону вверх по улице в сторону дома. Этот район был построен неизвестно как, потому ему через каждые двадцать метров – это же даже не квартал – были повороты или тупики! И из-за этого он даже заблудился, ибо эта адова застройка напоминало какой-то чёртов лабиринт. Пришлось спрашивать у прохожих дорогу – у него не было ни бумажной карты, ни карт в телефоне, который, к слову, был кнопочным – самое то для армии, неубиваемый, плюс заряжать надо раз в неделю, а главное, можно было звонить, а больше ничего и не надо там. Выбирая тех людей, у которых спросить что-то было, как минимум, безопасно, он трижды выслушивал матерное: «Да пошёл ты!», пока не наткнулся на, эм, женщину с низкой социальной ответственностью? В общем, она оказалась единственной, кто смог ответить на вопрос, как пройти к нужному дому, но от её: «Хочешь провожу?» мужчина отказался, а потом ещё минут пять пытался отказаться от каких-либо услуг дамы и её коллег. Дошёл он к удачному времени – начинало смеркаться. «Ну конечно, как иначе!» - у подъезда он увидел две полицейских машины и небольшую кучку журналистов с камерами. Из подъезда под руки выводили двух немного побитых мужчин: русого с хвостиком и короткостриженого блондина в оборванном тряпье, которые были по виду младше Уэйда – не больше двадцати пяти, наверное, одному было около двадцати двух, а второй на год старше. «Совсем же ещё дети», - печально понял он, но всё это быстро переросло в раздражение: «Обязательно сегодня? Обязательно именно в этом доме?». Когда голодные до новостей журналисты подступили, то мальчишки начали скалиться, щёлкать ртами, имитируя укусы в объективы их камер, вырываясь из хватки блюстителей порядка по направлении к всё тем же фотографам, а когда тех потянули к машинам, начали выкрикивать: «Как свиньи, как свиньи!» и хрюкал русый, «Нет же, как бараны!» - спорил второй в перемешу с блеяньем. «Да заткните вы их!» - крикнула какая-то сварливая тётка из окна, чем вызвала неистовый хохот преступников. «А эта как курица! Курица, курица!» - хором кричали ребята, пока их заталкивали на задние сидения, а те продолжали брыкаться, желая устроить шоу репортёрам, хотели продлить свою минуту славы. «Солдатик» сжал с силой кулаки, кажется, было слышно, как скрепят его зубы. Он решил спокойно подождать, пока всё это представление закончиться, а то не дай бог… Журналисты всем скопом направлялись к нему. Уэйд поспешил как-то улизнуть от них, но те, ускорившись настигли его быстрее: -Вы знаете тех двух мужчин? -Вы тут живёте? -Дадите комментарии по поводу сложившейся ситуации? -Скажите что-то про выросший уровень преступности в городе? -Каково Вам жить в неблагополучном районе? И ещё с сотню подобных вопросов с просьбами что-либо прокомментировать, потому что его мнение так важно! Ага, конечно. Да если бывший военный им что-то скажет, то извратят настолько, что и одной фразы в первозданном виде не останется. Он мотает головой из стороны в сторону, машет рукой перед ними, показывая, что не намерен отвечать, но те всё равно не уходили, поэтому их пришлось припугнуть какой-то чушью про то, что они мешают человеку при исполнении и это карается законом. После такого репортёры в большинстве своём ушли, а какие-то особо настойчивые, видимо оставшимся нечего было терять, ведь начали интересоваться, что же такое понадобилось тут военному. На это он просто прикрикнул, что предупреждает в последний раз и новостные фотографы отступили насовсем. Когда путь был чист, Уэйд двинул к железной двери на небольшой возвышенности. Та была не заперта, так что он, как и любой другой желающий мог зайти вовнутрь. Распахивая её, достаёт смятый листок с этажом, номером квартирой – это тоже забылось – и читает, пока есть какой-никакой свет, потому что в подъезде темно, хоть глаз выколи, а на первом этаже решили, ради какой-то безопасности решили обойтись без окна, при условии незакрывающейся двери. «Третий этаж, 37 квартира». Что ж, это было неплохо. Подниматься не высоко, но и не низко, может, даже звуков с улицы слышно не будет. За лестницей не первом этаже стоят почтовые ящики, - начал он осматривать дом – на пролёте между первым и вторым этажами в дальнем углу рядом с огромной паутиной стоял еле-живой фикус. «Миленько». Засмотревшись, он вступил в какую-то вязкую лужу на ступеньке. «Миленько, блять». На втором он заметил открытую нараспашку дверь, из которой воняло за километр. На своём, третьем, когда он поднялся, из-за одной дальней двери выглянула какая-то старушка. И почему пенсионерам позволяют жить в таких ужасных условиях? Грустно выдохнув, идёт в противоположную сторону, нащупывает связку ключей с брелком в форме флага США – прощальный подарок ему! А он, между прочим, сержант первого класса! И всё, чем его награждают при уходе – вшивый брелочек за пятьдесят центов? У него, конечно, нечего толком грабить, но дверь на ключ всё-таки запирает. Куртка с ключами летят на пол, металлический звон смягчается об ткань. Сумку оставляет на пороге, как и сапоги, вымазанные неизвестно в чём. А раньше его бы встретил Арчи… Сейчас же лишь звенящая пустота. В квартире пусто – известие о смерти матери пришло уже как три месяца назад. Она была мужчине последней родственницей, которую он знал. Возможно, и просто последней. Уэйд отправляется на осмотр квартиры, в которой не был десять лет к ряду. Небольшая двушка, мебели совсем по минимуму осталось: в гостиной на полу лежал старый и очень грязный ковёр, пятна, ошмётки и остатки чего-то на котором начинали образовывать новый узор – «Можно было и не снимать сапоги»; пыльное жёлтое кресло на трёх с половиной ножках – одна сломалась ещё в его раннем детстве, а отец так и не успел починить; небольшой журнальный столик рядом, на нём, как не странно, лежит какой-то журнал и книжка с детскими сказками – это его сильно удивило, но когда он увидел надпись: «Новости моды уходящего 2008го», - разочаровался, понимая, что ничего с его матерью не изменилось, пока они были в разлуке. В остальном комната была полностью пуста, если не считать пыли и старых паутин и полностью серого из-за грязи подоконника. «Даже пауки сбежали отсюда», - подумал он с горькой усмешкой. Кухня тоже была небогата на какую-либо мебель: пол, выстланный плиткой с такими же странными пятнами; в дальнем углу стоял открытый холодильник, из которого пахло не лучше, чем от соседей снизу; к нему по-сиротски была приставлена табуретка с тоже отломанной ножкой; каким-то чудом в углу сохранилась часть кухонной гарнитуры, а именно плита, угловой стол с шкафом, который соединял её с раковиной и последний навесной шкаф - все остальные были скручены и проданы. Он покрутил кран, вода лилась, сбегал в уцелевший санузел, вода там тоже была. В холодильнике валялся сыр, точнее, наверное, сыр или что-то по форме его напоминающее, потому что вместо еды там была плесень, сантиметров, эдак, семь – его чуть не стошнило от одного вида этой живой массы, разросшийся по полке и стенкам, которая была похожа на какой-то одуванчик курильщика. Порадовало, что, кроме этого, ничего, даже в морозилке, не было. Закрыв к чёрту холодильник, Уэйд подумал, что проще выкинуть весь холодильник, чем отскребать это биохимически опасное растение. Мужчина дёрнулся от одного лишь воспоминания этого мохнатого гриба с тонкими ниточками-шерстинками, на кончиках которых были какие-то сферические уплотнения. Фу! Последней была спальня. Раньше в ней спали родители – сыну выделили теперь уже проданный диван, но теперь, видимо, спальня перешла к нему по наследству, если так можно сказать. Когда мужчина зашёл туда, то был крайне ошарашен. Эта была совсем другая комната, не такая, как в воспоминаниях. Голые стены, где-то ещё висят куски обоев – в остальной квартире они полностю уцелели, - в дальнем углу, вместо роскошной двухспальной кровати, как ему помнилось, даже с «потолком» и «шторами», совсем маленьким он восхищался ею, потому что она была, как в мультиках у королей и прочих богачей, а потом стало как-то всё равно. Но сейчас он видел вшивую раскладушку, с натянутом полотном ткани, который скрепляли с металлическим каркасом поржавевшие пружины, нескольких из них, о, неожиданность, не хватало. Всё! Не было больше роскоши, крупных, перекрывавших всю стену шкафов с одеждой и книгами, не было резных тумбочек, которые давным-давно, ещё в Канаде сделал его отец и которыми очень гордился, не было ни бабушкиной картины, которую она подарила их семье, когда те уезжали, ни его детского рисунка из четвёртого класса, который даже выиграл на городской выставке – это был буквально единственный его предмет гордости, последняя вещь, которую он сделал, наполнив ещё не пропавшим позитивом! Чёрт побери, да он даже хотел всерьёз стать художником из-за неё. А теперь его художество, в лучшем случае, продано какому-нибудь чудаку, раз тот приобрёл картину четвероклассника, и висит теперь в чужой гостиной. В худшем, мать просто выбросила его работу или её забрали коллекторы - в их участии он почему-то не сомневался-, разорвав в клочья. От досады и гнева, забурлившего в нём, бывший военный, не контролируя силу, пнул стену – больше тупо нечего было. Та тихо чавкнула, предательски проломившись, и из неё, как по команде, выползла целая орава жуков, которую Уилсон, опомнившись, начал с чувством давить, вымещая на беднягах паразитах всю свою злобу, так что вскоре в том месте образовалась какая-то кашица из трупиков, а носки убийцы пропитались всем этим. «Блять!» - всё, на что хватило Уэйда в тот момент. Убирать образовавшееся безобразие как-то нужно, так что, аккуратно сняв носки, он хоть как-то да протирает и так грязный пол. Итак, за меньше, чем полчаса мужчина узнал, что потребуется тратится не только на какую-то мебель и предметы для комфортного проживания, но и дезинсекторов. Просто чудесно! А если есть ещё какие-нибудь задолжности по самой квартире, налоги, например? Такими темпами он слишком быстро обнищает, надо как-то побыстрей разгрести всё это и найти маломальскую работу, потому что бывший военный понимал – еле как завершённым с общим средним на нормальную, по его мнению, такого человека не возьмёт никто. Под «нормальной» он, конечно, подразумевал ту работу, на которую считали родители «устроится не зазорно» - не в обиду трудящимся, но он на долго запомнил, что работать лучше офисным планктоном, чем грузчиком или охранником, или не дай бог, кассиром. А на них тоже учиться надо, между прочим. В связи с образовавшейся пробоиной, принимается решение перенести раскладушку в гостиную, -заранее свернув ковёр в трубочку, потому что ходить по нему было, как минимум, неприятно -, во избежание появления жуков, когда он будет спать. Несмотря на службу, Уэйд как-то оставался достаточно сильно брезгливым человеком, чтобы максимально плотно закрыть дверь спальни до лучших времён. А тут осталась хотя бы одна подушка и одеяло? Ответом после обшаривания буквально всех пространств – даже морозилки - было чёткое «Нет». Пора бы составлять список покупок. И почему его мамаше пришло в голову, что единственный способ подзаработать – это продать всё, что было в доме, а не сократить строку расходов под названием «алкоголь и прочее» и устроиться на работу? Было бы у кого спросить. Насколько будет нормально спросить это у нового знакомого, он же тоже выпивает, а выглядит, наверное, лучше, чем мать в последние годы? Собираясь, берёт новые носки за место старым в раковине из сумки, которую кидает из коридора в сторону «кровати», метко попадая прямо на неё. «Учения не прошли даром!». Но, рассудив, что лучше переодеться в что-то более тёплое и неприметное, пришлось топать к сумке обратно в комнату. А когда добрые минут десять потратил на шнуровку своих берцев, то сразу же подумалось: «Или всё-таки прошли мимо». У того злосчастного пролёта Уилсон специально замедлился, чтобы не наступить опять в лужу. В итоге пришлось перепрыгивать её, что вызвало характерное потряхивание, он зажмурился на мгновение. Ему лучше так больше не делать – понял мужчина, объём с весом не очень позволяли. Когда глаза опять распахнулись, то бывший военный увидел перед собой ту самую старушку, которая с выпученными глазами смотрела на него, поливая пошатнувшийся фикус. «Жалко растение» - если бы бедный фикус умел говорить, то ничего бы не смог произнести, потому что захлёбывался бы. Когда струйка воды потекла по ступеньке вниз, то мужчина отмер и, что-то промямлив напуганной соседке, продолжил спуск. «Ну хоть подъезд станет чище». На улице совсем похолодало. Солнца совсем уже не было видно, только тёмное, как смоль небо, усеянное разброшенными кристалликами-звёздами, луна тоже отсутствовала. В любой другой день он бы и не вышел сюда в такое время суток, но дома из еды только плесень, жуки и ещё что-то, что любой здравомыслящий человек не рискнул бы попробовать; да и можно было купить постельное. Благо, были магазины, работающие допоздна и близко. Шансы встретить каких-нибудь бандитов или шпану были малы. В целом, путь до универмага был без проблем, если не считать какого-то наркомана, на которого Уэйд чуть не наступил – тот лежал именно в том участке, где не светил уличный фонарь – и он закономерно обматерил мужчину. У входа тусовались какие-то подростки, попросившие купить им сигарет или пива, а лучше и того и другого. Бывший сержант прошёл мимо них молча, за что получил в спину громкое: «Пидор!». «Как же у них всё просто, - вздохнул он, - кто купит – хороший, кто откажет – плохой». Немного подавленный он входит в магазин, где его встречает такой же невесёлый взгляд кассирши. Еду старается покупать такую, чтобы не надо было хранить в холодильнике, максимум в морозилке, ибо ту заразу можно убрать лишь при помощи огнемёта. Консервы, мороженные смеси овощей и полуфабрикаты, каши, макароны, масло – доставать, конечно, будет не удобно каждый раз застывший кирпич, но что поделать -, хлеб, немного фруктов – всё это оказывается в его корзине. Взял бы и овощей каких-нибудь, но готовить, увы, не научился. Подушки здесь не находит, зато приобретает мягкое флисовое одеяльце с меховой подкладкой. Берёт два, чтобы одно можно было использовать вместо простыни, да и на случай, если одно замарает. Мимо стеллажа с небольшим выбором средств простив вредителей тоже не проходит. Так же открывается нужда в бытовой химии – завтра придётся отдраивать всю квартиру вдоль и поперёк -, мыле и шампуне с зубной пастой и щёткой. К прочим покупкам добавляются полотенца на кухню и губки. В квартире остались швабра с ведром? На всякий случай покупает половые тряпки. На кассе добирает последний выпуск газеты – работа сама себя не найдёт, да и новости узнать хочется. Когда все покупки оказываются на ленте, девушка за аппаратом смотрит на него недовольно, пытаясь выразить мысль: «А ещё больше взять не мог?». Игнорируя, берёт пару пакетов, укладывая набранное. Мужчину начинает терзать мысль, что он что-то забыл. Когда штрих-код на одной из консерв решает не сканироваться, кассирша чуть ли не рычит от злости. Уэйд махает на еду рукой, говоря, что не так уж она ему и нужна, кошелёк свой побережёт, да и вон сколько набрал. Это немного её успокаивает. Его очередь злится приходит в момент оплаты трёхзначной суммы. Когда он в последний раз был тут, это всё стоило бы, как минимум, в двое меньше! Ужас. Пока он закупался, прошёл не один час, а подростки до сих пор стояли у входа. Перехватив тяжёлые пакеты в двух руках, уходит, не слушая новую порцию оскорблений. Что за поколение пошло? Оборачивается, когда на детей кто-то рявкает в защиту Уэйда. По голосу тоже мужчина, но не может разглядеть из-за того, что тот стоит далеко от единственного источника света – вывески. Виден лишь красный огонёк зажжённой сигареты, который немного подрагивает и движется вниз – курящий выдыхает, а потом возвращается в изначальную позицию. Дети на секунду утихают, а потом, тихо шепча оскорбления защитнику, расходятся. Уилсон, ни слова не сказав, уподобляется им, спеша в тёплую квартиру. «Нужно было шапку надеть», - только думает он. До квартиры в остальном путь был чист: ни ожидаемых разбойников, ни соседей. Ночь была тихой, но, интересно, затаившейся или умиротворённой? В квартире тоже темно, пока не начинает работать лампочка, на кухне такая мигает, надо будет купить потом, а пока меняет с той, что в спальне. Начинает растаскивать покупки: еду на кухню в шкафы или морозилку, чистящие средства с предметами личной гигиены в ванную комнату, одеяла на кушетку, средство от жуков использует сразу и по инструкции, всё остальное запихивает в тумбочку, которую мужчина тоже решил перенести в гостиную. Спальня теперь была полностью пустой. Перед сном планируется ужин, сделанный из тех готовых или почти готовых продуктов, что он купил, но обнаруживается полное отсутствие кастрюль, сковородок, ложек, вилок, ножей, тарелок и любой другой посуды. «Вот и то, что я забыл!». Приходится идти и просить у соседей хотя бы нож, чтобы вскрыть консерву и съесть потом с хлебом. Ситуация складывается очень похожая с той, когда он спрашивал дорогу: все на этаже либо ему не открывали, либо отказывали, пока он не дошёл до квартиры той самой старушки, которая ему ещё и вилку дала – святая женщина! И в нужде не отказала, и подъезд облагораживает своим фикусом. Возвратившись, еле как, изловчившись, открывает не очень приятно выглядящую тушёнку, режет пахнущий на всю квартиру выпечкой хлеб, на неаккуратные ломти которого умещает мясо, делая бутерброд и ест. Не самое, конечно, вкусное блюдо, но в армии было и хуже. Да и спившаяся мать не могла приготовить ему что-то особо вкусное, так что Уэйд привык. После трапезы выключает везде свет, ложится под жалобный визг пружин, чуть ли не чувствуя, как те натягиваются под его весом. «Надо будет купить новую кровать. Нормальную кровать», - ставит он планы на будущее. Под голову кладёт свою сумку, благо та удачно подходила по размерам. Закрывает глаза, кутаясь в плед, и ощущает, как тени словно тянутся к нему, принимая формы рук и щупалец, терзая разум. Уилсон резко распахивает глаза. Пусто. Ему же не три года, чтобы бояться темноты, так? Тем более, он чётко это помнит, в три года, будучи совсем ещё ребёнком, его не терзал страх темноты, как других. Покойный отец тогда ещё называл его самым храбрым, потому что мальчик рассказал ему, по секрету, что соседские ребятишки жутко боялись всяких приведений в шкафах и монстров под кроватями. -Чушь! - Говорил он на всё это папе в то время, аргументируя это тем, что сам смотрел после того, как его укладывали спать и в шкаф с одеждой, и под диван, и в комод с игрушками и никого не нашёл. Родитель после таких рассказов сына трепал сына по волосам и пересказывал матери, готовящей обед. Какая же она была живая тогда! Разговаривала с ним, любила всем сердцем, читала книги, работала в бухгалтерии небольшой компании, общалась со своими подружками, они даже ездили отдыхать всей семьёй на море. А потом что случилось? Мать спилась, потому что её муж умер, когда сыну было семь, наплевав на него и его воспитание. Конечно, лучше напиться, чем заботиться о собственном ребёнке! Куча бутылок поселилась у них в квартире, которая, как бы не старался избавиться от неё Уэйд, возвращалась. Она говорила, что ей слишком тяжело! Бедняжка. А ему, то есть, было не тяжело? У малолетнего мальчика умер отец! Уилсон скривился, не желая вспоминать свою жизнь опять, как это бывает каждый раз перед сном, а просто и банально уснуть! Повернулся на бок к окну, пытаясь прогнать мысли, полные ненависти и горя. Она же знала, что у сына всё пошло по наклонной тоже? Плохие оценки в школе, постоянные вызовы в школу на которые она никогда не приходила, так что весь педагогический состав однажды решил, что мальчик – сирота, пока учительницу математики не послали к нему в дом - если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе. Только сварливая женщина, помнится, увидела, что творится в квартире, то посочувствовала ему и дала двадцать долларов ребёнку. «Хорошая же женщина была!» – Уэйд решил цепляться за светлые части этих воспоминаний, не зацикливаясь хотя бы сегодня на плохом, но где-то в глубине души знал, что стоит просто смириться и ждать, как всегда, из-за того, что это работает. Наверное, та рассказала остальным, потому после инцидента все стали как-то более снисходительно относиться к нему, завышать отметки, давать более простые тесты, чем потворствовали его проблемам. Хотели как лучше, а вышло как всегда. Тогда, поняв, что ему ещё и ничего не будет, а причина безнаказанности – проблемная родительница, конечно, ничего не поменяло в лучшую сторону, а лишь сильнее закопало мальчика. Так не подойдёт, надо с этим что-то делать. Ирония ли, что Уилсон решается что-то менять только когда побег привёл его в точку старта? «Думай о чём-то хорошем, безобидном», - он поднялся в кровати, пытаясь отвлечься пейзажем за окном: вот фонарный столб, освещающий улицу, вот угрюмый дом, вот чёрное небо с белыми звёздами, вот окна других квартир, где дети явно счастливее него… Нет! Не подходит. Мужчина затряс головой из стороны в сторону, пытаясь вытрясти плохое из черепной коробки, как из коробочки с пазлом. Может, думать о чём-то другом? Вот тут раньше стоял книжный шкаф, она брала оттуда книги и читал перед сном, - вспоминает бывший военный, - вот тут диван, где он спал, вот тут лежанка Арчи, который был таким мягким, пушистым псом, с которым он любил спать в обнимку, утыкаясь в его мягкую шерсть. Не теряя приятного воспоминания, ложится, опять заворачиваясь в тёплое одеяло. Ему нравилось лежать с Арчи в обнимку, слышать сопение пса, ощущать тепло своего друга, обнимать за меховые бока. Он был единственным детским утешением, единственным другом в доме до тех пор, пока не сбежал, когда маленькому хозяину было девять, как на зло, прямо на кануне десятого дня рождения. Может, вернуться к школе? Там приятного, как не странно было больше. Например, друзья. Их было много, пока отец не помер. «Давай, вспоминай, что хорошее то было». Один всё же остался до самого выпуска. Имени он уже и не вспомнит, только кличку – Хорёк. И почему он был Хорьком уже и не вспомнить, единственное, что осталось – знание, что тот носил очки. Интересно, а он остался тут жить или уехал? Ей богу, лучше бы уехал, хороший же парень был, нечего ему тут торчать. Может, сейчас где-то в глуши у себя на ферме спину гнёт? Или печатает новостную газету в крупном издательстве Вашингтона? Явно не в эту минуту, ночь же, хотя чёрт его знает, может и сейчас. Почему-то не хотелось этому парню зла и Уэйд искренне желал, чтобы он не смог найти школьного друга однажды в одном из местах баров. Кстати, о барах, - Уилсон и не заметил, как мысли действительно ушли в другое русло, - та девушка Лейла, да? Она всё-таки кем приходится Джеймсу: девушкой или сестрой? Даже не известно, что хуже, потому что она очень ничего такая: красивая, статная, волосы длинные и шелковистые, личико лучше, чем у любой куклы, по крайней мере, из тех, что видел мужчина. Ясно чего он оберегает её – сложно на такую не позарится. Предположим, сестра. Глаза, вроде, у обоих карие. Волосы тоже похожие. Хотя, цвета сильно распространённые, это ещё ничего не значит. Уэйд силился вспомнить этих двоих новых людей, то, как выглядели. Было сложновато, ведь видел он их не так уж что б и долго. Лучше всего вспоминался мужчина – он дольше с ним пробыл, так что потенциальных воспоминаний было больше. Итак, - начинал засыпающий военный, - высокий, даже при учёте того, что оба сидели большую часть времени. Джеймс был одет не сильно богато, а девушка в форму, тут не очень понятен уровень жизни – если всё же связаны сильными узами родства или отношений, то, по идее, он должен был бы быть примерно одинаковым. Были ли на ней какие-то украшения? Вроде нет. Или да? Наверное, всё-таки сестра. Будь я девушкой, не встречался бы с каким-нибудь пьяницей. А если и родственница, то почему та не отговаривает своего брата от такого опасного увлечения алкоголем? Вот я бы точно отговорил, пускай у меня ни одного нету, да и не хотелось бы подобной судьбы для кого-то ещё, хотя тут как посмотреть, может и лучше было бы, мы, наверное, смогли поддерживать друг друга как Арчи меня. Интересно, этой Лейле так же приятно обнимать Джеймса, как ему своего верного друга? Сознание Уилсона потихоньку проваливалось в пучину забвения, от чего размышления становились более абсурдными и простыми, мысли мешались в жидкую кашицу, запутываясь в большой и неравномерный узел полный странностей. Несмотря на это, последняя мысль была вполне трезвой: «Какого чёрта я думаю об этом?». Но внутреннего ответа самому себе не последовало – мужчина окончательно уснул. Об этом он будет думать завтра, если вспомнит, а пока судьба даёт ему достаточно спокойный отдых.