Солдатская печаль

Годы за спиной, мир не стал ему краше, И над головой птицам петь ни к чему. Горизонт играл с ним, но стал ему дальше,

Затянулась жизнь, и дороги не терпят, Время здесь расставило всех по местам, Отвергая многих, родился с надеждой.

Попытка разлепить глаза для него становилось с каждым годом большим и большим испытанием. Видеть этот мир, страну, город, район, свою жизнь не хотелось. Ведь легче однажды не проснуться, заснуть вечным сном и не отвечать за свои поступки, окончательно перестать бороться с явно не любящей его судьбой, не нести ответственность просто за своё рождение. А последние пару лет к этому добавлялось ощущение, будто кто-то душит его по утрам. И, в целом, он был не против, чтобы однажды подобный фантом оборвал никчёмную жизнь мужчины. Да что там «был не против»? По утрам откровенно желал! Но, к сожалению для власть имущих людей и к счастью своей младшей сестры, жить Джеймсу надо. Надо встать с старой и очень скрипучей кровати, в которой, он уверен, давно поселились термиты или другие гады, ибо в последние дни та ну очень сильно скрипит, но, по крайней мере, пока мужчина не собирался ничего предпринимать по этому поводу: «Хоть какая-то животинка в доме», да и не так уж они ему докучали, чтобы убивать – живые же. Надо собраться с мыслями, выбрать из скудного гардероба одежду, которая выглядит самой приличной и меньше всего поношенной, натянуть себе на лицо хоть какую-то улыбку и всем видом показывать, что не всё ещё потеряно, а живётся им вообще замечательно и наконец выйти на кухню к уже проснувшейся сестре. То бишь, надо каждый день её, как он это называл, подбадривать. -Ты сегодня на пять минут раньше от статистики, - приветствует она своего брата. Смышлёная же, жаль с ним живёт. Входит и видит, как молодая девушка в пол-оборота сидит на деревянной табуретке, забравшись с одной ногой, прижимая ту к своей груди и оперевшись спиной о стену – «Холодная же, простудится, сколько я ей говорил», - одной рукой пишет что-то в раскрытой толстой тетрадке, зачёркивает нервно, потом снова записывает, а другой держит самый простой бутерброд с колбасой на чёрном хлебе, с аппетитом жуёт его, роняя крошки и поспешно смахивая с листов. Радостно подмечает, что на левом запястье красуется простенький металлический браслетик. -Тебе тоже доброе утро, Лора - произносит и сразу зевает. Сестра, переведя на него взгляд, зевает следом. Мужчина немного хихикает, забирает один из бутербродов с тарелки под вскрик: «Эй!» - и быстро запихивает в рот, глотает почти не жуя. Под всё ещё немного недовольный взгляд заглядывает в тетрадь, где было написано куча вычислений, часть зачёркнута, некоторые сильно замалёваны. Почти весь разворот заполнен чернилами, а ответа так и не видно. – Помочь? -Да, пожалуйста, - она тыкает пальцем в начало, - задачка простая, так что, кажется, ошибка в вычислениях. – После небольшого пояснения, поднимает взгляд опять на сонное лицо брата, наблюдает, как мужчина, ещё не до конца проснувшись, мажет усталыми глазами по цифрам. Выглядел он не лучшим образом: мешки под глазами, несколько по возрасту неположенных морщинок, да и в целом, лицо было, будто уже третий день его преследовало похмелье, в растрёпанной причёске виднелись седые волоски, появившиеся от стресса и, возможно, курения. Жалость невольно появлялась всякий раз, когда Лора смотрела на своего брата, когда начинала понимать: тот из кожи вон лезет, прикладывая все усилия, чтобы дать всё необходимое для её счастья – но с тех пор, как она тоже работает он будет больше отдыхать. А начала она это понимать почти сразу, когда впервые увидела Джеймса, когда он думал, что девушка спит. Невероятно усталый, неизвестно чем напуганный, грусть за километры видна в глазах, самой тогда не заплакать было невыносимо трудно, и безысходность, повисшая в воздухе тогда. В раннем детстве, когда она жила с родителями на ферме, помнится, увидела мышку, которую в попытке поймать загнала в угол. И когда она взяла её на руки, то почувствовала, как у бедной зверюшки сердце билось как бешеное, хвостик не колыхался, смиренно замерев, глазки-пуговки бегали. А в них тоже самое. -Тут, - развеивает мысли своим голосом Джеймс, указывая куда-то в середину исписанного листа, - глупая ошибка – сокращать нельзя. Всего единица, казалось бы, а теперь и не складывается ничего. – Протягивает ладонь, сжимает и разжимает её пару раз, показывая жестом: «Дай ручку, щас покажу, как правильно». Лора незамедлительно подаёт нужный предмет с показанным колпачком – «завтраком студента». – Смотри, минус сюда надо. Ага… а это? Всё-всё, понял. – Начал он комментировать свои поправки, пытаясь объяснить. Когда всё было решено, вычисления сошлись, брат, с лёгкой улыбкой отдал сестре ручку и, потрепав широкой тяжёлой ладонью с мозолями от тяжёлой «работы руками» по длинным каштановым волосам, почти таким же, как у него, пошёл в ванную комнату. Лора, оставшись одна в комнате, вместо того чтобы приступить к разбору очередной задачи или доесть оставшиеся бутерброды, пока возможный претендент скрылся, она уставляется невидящим взглядом в белую деревянную дверь с облупившейся краской в некоторых местах, из-за которой слышится звук падающих капель. «Ну вот зачем я решила, что переехать к брату и поступить тут – чудесное решение?». Каждый раз, когда она видела Джеймса – своего двоюродного брата, в душе зарождалось глубокое чувство вины и желание уехать обратно к родителям на ферму. Было неудобно жить за его счёт - даже учитывая свою помощь -, да ещё и в его маленькой квартире, теснить. Каждый раз, когда удавалось разглядеть истинные эмоции, замаскированные под уверенность, счастье, лёгкость и непринуждённую радость, её глодал стыд, потому что считала себя причиной терзаний близкого человека, считала себя грузом, навалившимся на его плечи. «Лучше решать задачи по физике, чем думать об этом. Пользы больше», - мотая головой в стороны, смахивая наваждение, Лора начинает записывать «Дано» для очередной задачи. Джеймс стоит под еле тёплыми струями душа, чтобы освежить разум, застыв, как кукла и благодарит судьбу за то, что Лора решила поступить в университет этого города и живёт с ним, а вчера ещё решила работать. Возможно, это единственная вещь на всей планете да что уж мелочиться, во всей необъятной Вселенной, которая удерживает его душу оставаться на Земле и «не улететь» куда-нибудь к звёздам да к чертям собачим. Девочка, - он хмыкает своим мыслям, - ну как девочка? Шестнадцатилетний подросток, а скоро у неё день рождение. А подарок? Вчера купил, да.Забавно ли то, что если девушек и называют «смыслом жизни» то в основном тех, с кем встречаются? И вот ты опять выделяешься из шаблона, Джеймс Хоулетт. То самое «выделяешься» было самым больным для мужчины. Он каждую секунду своего существования помнил, что нашёл у вечно работающего отца в шкафчике. Ему семь, на дворе лето. А отец опять на работе – кормилец неполной семьи из двух человек мог отсутствовать не просто часами, а днями и даже неделями. Маленькому Джеймсу было как всегда скучно, не помогал даже воображаемый брат – папа как-то проговорился, что мать у него «женщина очень нехорошая, ушла и ещё забрала его брата». Он, конечно, говорил всё это немного иначе, но мальчик понял, сопоставив слова с другими случаями их употребления. Хоть ему и хватало духу оскорблять его маму, своего второго сына немного, но о младшем Хоулетте он никогда плохо не отзывался, не говорил похожих слов, не говорил, что «сам бы бросил их, особенно братца твоего …, он – не то что ты», - а в конце молчал, не давая маленькому слушателю услышать собственную характеристику. После таких рассказов у него и появился воображаемый брат, с которым он часто играл, потому что сидеть дома одному часами и часами почти пытка. Да, он как раз тогда сидел перед загадочным зеркалом, представляя, что где-то далеко другой мальчик, как две капли воды похожий на него, тоже смотрит в зеркало, которое могло передавать слова другому, так он и разговаривал с «братом», у которого не было имени – отец не говорил, а сам мальчик почему-то не решался придумать. Маленький Джеймс уже тогда был смышлёным и знал, что на верхних полках, лезть в которые строго воспрещалось, лежали его документы. Он думал, что отыщет там какую-нибудь бумажку с именем призрачного родственника, но нашёл нечто хуже. Ох, лучше был это был документ об усыновлении или что-нибудь в этом роде! Потому что на бумаге с кучей печатей, подписей и водяных знаков было написано: «Джеймс Хоулетт признаётся мутантом», - конечно, текст представлял собой набор из более сложных терминов, написанных очень по-умному, но такова его основная мысль. Сколько же непонимающих слёз было пролито. Эта чёртова бумага, которая даже не должна была никогда попасть к нему в руки разрушила понимание мира. Что бы, например, сделали вы, узнав в малолетнем возрасте, что мужчины в креслах из кожи и строгих пиджаках, которые постоянно твердят, что трудятся на благо всех граждан страны, ненавидят вас просто за то, что один шальной ген отличается от «стандарта»? И ладно бы, если этим геном был любой другой в цепочке. Но нет, именно этот определяет, что ты – грёбаный монстр, угроза обществу. Получить его сродни выигрышу в лотерею, только награда диаметрально противоположна. За счастливый билетик с случайными цифрами можно получить миллионы долларов и жизнь в престижном районе, а за другой «билетик с случайными цифрами» можно получить жизнь на дне и постоянно удушающую руку, пихающую глубже в эту яму за любой малейший проступок. Им, видите ли, надо доказывать, что ты, будучи «монстром» достоин жизни в нормальном социуме. И ведь он, дурак, доказывал! Почти всю жизнь старался, работал, чтобы глупые люди с галстуками увидели, что он – Джеймс Хоулетт достоин нормальной жизни. Закончил школу с отличием. Но угадайте: ничего не вышло, какая неожиданность. Им нельзя было что-либо доказать мирно, а принудительный метод доказал бы только их правоту. Они просто боялись. Он, наверное, боялся бы с ними. Но не стал бы каждому новорождённому мутанту колоть свою вакцину и вести надзор до смерти этих бедняг. Будто не хватает уже того, что тебя лишают собственной части – природа же не дура, зачем-то да дала некоторым людям, как те выражаются, «ошибки»? Для него это было сложным испытанием: смириться с тем, что часть его естества, которая где-то в глубине скребётся, подавленная, никогда не будет узнана, её приговор - навечно сидеть под домашним арестом. Смириться с таким было бы проще, если бы эта часть иногда не давала знать о себе: незначительно, еле чувствуемо, вскрывая зажившие раны, вырываясь гноем вместе с его кровью, напоминая о инакости. Он изучал закон в школе – ни один человек не имел права лишать его части индивидуальности, тех вещей, которые делают его личностью. Но что сказать тем, кто эти законы диктуют? Мужчина сильно жмурится до цветных пятен, протягивает руку и опирается ею об плитку на стене, подставляя голову ещё сильнее водным капелькам, которые приносят небольшой дискомфорт, капая на макушку. Второй рукой тянется к крану, убавляя тёплую воду. Теперь ледяные капли звонко накрапывают по полу. Они остужают, неприятные ощущения помогают занять собой всё место, чтобы потом на эти места могли прийти другие. Они очищают его от той противной слизи, которую словно выделял тот монстр глубоко в сознании, потому чего желание избавиться от неё становилось практически невыносимым. А ещё даже не существовало физически! Выходит, предварительно натянув штаны, обтирает мокрые волосы, достаточно длинные, дабы намочить от резких движений полотенцем весь дверной проём. Садится за стол, оставив кусок ткани на плечах, замечая отсутвие сестры. На тарелке осталась пара бутербродов, один из которых он уже принялся жевать, а там, где раньше лежала тетрадь находится небольшой листочек. Разворачивает к себе надписями и читает: «Ушла на работу, не волнуйся! Можешь доедать всё, что осталось на тарелке. – и чуть ниже, словно в письме подпись, - Твоя любимая Лора». Не волноваться, м-да. Он даже перестал работать челюстью, оставив недоеденный кусочек в покое. Сложно было не накручивать себя сейчас, но по сравнению с вчерашними беспокойствами Джеймс находился в абсолютном спокойствии, которому мог позавидовать даже пресловутый удав. Но, конечно, если брать только сейчас, мужчина чувствовал себя той самой матерью из грубого сериала по телевиденью, которая при любом слове дочери кроме «да» хваталась за сердце, приговаривая что-то об инфаркте. Может и хорошо, что он рос без неё? -Я, кстати, нашла работу, - вдруг упомянула Лора вчера и, как ни в чём не бывало продолжила заниматься своими делами. Джеймс давится тогда сухим хлебом, откашливаясь. -Что прости? – Переспросил Хоулетт в неверии. Может, ему просто послышалось? «Лора, какая работа? – продолжал он про себя, - Или у тебя появились какие-то проблемы? Я же, вроде, достаточно зарабатываю, разве не так? Тебе учиться надо, а не о деньгах думать. Нет, конечно, о них тоже думать надо, но не так же..». А чего в этом плохого, собственно? Девушка хочет быть самостоятельной и в этом нет ничего плохого, всё в порядке вещей. Так чего же ему переживать? Не роза же, не надо под хрустальным колпаком содержать. Но, с другой стороны, она же твоя родня, живёт с тобой под одной крышей, кто знает, как к таким относятся. -Работу на-нашла, - заикаясь от бури эмоций, шёпотом неуверенно повторила сестра. «Ну что он мне сделает? – Рассуждала она, усмиряя волнение. – Не запретит же? А если и запретит, то что? Не выгонит же. Нам, в сумме, почти сорок пять лет! Мы не можем поссориться из-за такой мелочи. Её сокурсники во всю зарабатывают, чем она хуже? Мы же не поссоримся?». – Не беспокойся, я буду не одна, со мной будет парень с моего колледжа, меня с ним подружка познакомила. Он тихий, спокойный, прилежный ученик – один из лучших на потоке! «Всё будет хорошо, ты только дыши и не злись, - говорил себе Хоулетт, - Она же там будет не одна, да? Не маленькая уже, справится. Чего это ты так переживаешь, а? Наверное, в кафе каком-нибудь будет работать. Что может плохого произойти в кафе? Ограбление, вооружённые психи, взбесившийся гость, несчастный случай. Нет. Надо верить, что ни-че-го не случится и всё будет нормально. – Вдох-выдох, вдох-выдох – Что блять будет нормально? Ни хрена не будет нормально, ты себя слышишь или как? – Он сжимает под столом кулаки, сжимает, словно тиски зубы и, наверное, надо бы прекратить, со стороны явно видно это действие. – Твоё присутствие в чужой жизни чуть ли не крест ставит, а ты размышляешь о нормальности? Ну-ну». -Где. – Говорит брат чуть резче и агрессивнее, чем хотелось бы, потому вопрос перестаёт быть самим собой, превращаясь в подобие приказа. -Где и кем ты собираешься быть? - Дабы не пугать лишний раз сестру, повторяет, на несколько тонов умиротворённее. Между тем, продолжает унимать переживание и страх за Лору, сохранить самообладание. «Хватит. Ты и так печёшься о ней сильнее, чем родители. Им явно лучше виднее, что она может, а что нет». Непроизвольно начинает нервно подёргивать ногой, иногда шлёпая пяткой по полу. -Не далеко от дома, - обнадёживающее начала она, видя состояние Джеймса, у которого и без её сюрпризов жизнь не сахар. – Место спокойное. Буду работать за баром. – Мужчина на этих словах только сильнее засомневался: «Бар, да ещё и спокойный?», казалось ещё немного, и он начнёт вырывать у себя клоки и так короткой шевелюры, по сравнению со своей собеседницей. Она, к слову, начала примирительно поглаживать его по плечу. – Мне даже дадут бейджик с другим именем. – Не то, чтобы это было реальной возможностью, ей просто выдадут старый, решив сэкономить. Но если правильно подать, то можно выдать и за плюс. Закончив с бутербродами, прервал воспоминания о прошедшем дне, вставая и подходя к раковине. Время помыть посуду, её скопилось уже сполна. Повторяющиеся, зацикленный алгоритм действий: взять, ополоснуть, круговыми движениями намыливать, смыть, положить, помогал своей простотой снова уйти в мысли. На всякий случай, Хоулетт решил пойти вместе с сестрой в заведение. Лоре было даже как-то стыдно за надзор – она взрослая, а с ней таскаются, как с маленькой. Но, пока они шли, девушка успела поменять своё отношение – то, что брат решил пойти с ней было отнюдь не плохо, наоборот, означало, как она ему дорога, а за проявление заботы у них в обществе не наказывают, поощряют. Сам мужчина специально сел прямо за стойкой, для лучшего обзора, так сказать. Вдруг что, а он тут, рядом. Посещал этот бар не в первый раз, знал некоторых постоянных клиентов, которые взаправду отличались неестественной для таких мест спокойностью. Похожих заведений было немного, а по соседству с этим находился один паб, где должны заседать «только джентльмены», но на деле контингент, заходивший в любой паб на районе, был неспокоен, так что Джеймс успел мысленно поблагодарить сестру за хороший выбор. Поначалу казалось, что все смотрят на Лору. Ей богу, как отец! Следит тут, охраняет от мужиков, так и норовящих совершить с ней что-то плохое. Умора! Он, в прошлом, расхититель дамских сердец, оберегает свою сестру от чужих лап. Видимо, своей работы не хватает, раз решил сторожем ей наняться. «Не беспокойся ты так за неё, она умная, может сама отвечать за свои поступки. Твоё присутствие тут ничем не поможет. Впрочем, хуже тоже не делает». В планах у брата было просидеть так, сколько сможет и не пить. Через полчаса перед ним первый стакан виски. Молодец, Хоулетт, всё прям так, как ты планировал. Постепенно, с каждым новым глотком намеренья отходили на другой план. Да и новых посетителей не было, так что можно было расслабиться. Пока колокольчик не прозвенел и не появился тот солдатик. Джеймс тогда рассуждал о своих поступках: хотел провести время с сестрой, а в итоге нажрался. Кто ж так делает? Как его… Уэйд, да? Так вот, за что он был благодарен этому парню – отвлёк от мыслей, приманив всё внимание мужчины к своей персоне. Военный, но при этом невероятно вежливый для такой профессии, остававшийся таким даже после стакана алкоголя, которого, кажется, хватило для перехода в опьяневшее состояние, что тоже было удивительно. Он в целом был другим. Новым. Не постеснялся разговаривать открыто. Не сказать, будто не впечатлил – не сказать ничего. Бам! Звонко разбилась тарелка. Мужчина еле успел отскочить от разлетевшихся осколков. Слишком сильно отвлёкся. Надо теперь убирать. Ничего поделать, идёт за метлой с совком, тщательно заметая все осколки и отправляя в мусорное ведро. Будет неприятно, если он или Лора порежутся на них. Процесс не занимает сильно много времени, но цифры на часах уже успели перескочить через восьмёрку. Как же хорошо, что сегодня – выходной. Это значит завтра на смену, да? Интересно, новый сменщик нашёлся уже, а то он устал выполнять все задачи за двоих. Что ж, раз такие дела, утром можно и пивка попить, да? Джеймс открывает холодильник, не находит алкоголя и чуть грустнее, если он хочет холодненького, придётся подождать, открывает один из навесных шкафчиков. Но и тут порадоваться не удаётся – пусто. Делает глубокий вдох полный разочарования и начинает собираться к походу в магазин. Одевает вторые, «уличные» штаны прямо на тонкие домашнее, с трудом находит два одинаковых носка, куртку также как и штаны накидывает на домашнее, а когда дело доходит до обуви, то сначала долго ищет свои любимую пару, пока с горечью не осознаёт, что меньше месяца назад Лора сделала ему подарок – какие-то ну очень дорогие сапоги из Италии, при этом, выкинула его старые. Глубокий вдох повторно. Берёт дареные, осознавая, что носки ни фига не одинаковые, как ему вначале показалось. Плюёт на это дело, ведь до магазина три шага, никто не заметит, да и как-то всё равно. Воздух холодит, приходится застегнуть куртку до самого подбородка, а руки спрятать в карманах. Злиться, потому что: «Ну кто придумал делать такие маленькие кармашки?» - ладонь помещается, а вот слегка оголённое запястье остаётся на растерзание холоду. Прибавляет шагу, переходя на трусцу, когда переходит дорогу не по правилам. Создаётся ощущение, что детям в наше время не надо ничего делать: подростки, он уверен те же, что и вчера, стоят у входа, приставая к входящим. Когда ребята видят Хоулетта, то, слегка понурив головы, отходят от траектории его пути – помнят, чертяги, кто их вчера поразгонял. Хотелось как-то извиниться перед сестрой за своё недостойное поведение – напиться перед ней Джеймс себе никогда не позволял, опасаясь каким-либо образом навредить девочке. Дело было глубоко вечером, успело потемнеть, почти все магазины уже закрылись, кроме одного круглосуточного возле дома. Не то, чтобы в подобном месте было легко найти подарок, но попытаться стоило. Возле входа тусовалась группка детей. Перед входом он решил закурить, может, появиться идея о подарке. Встаёт чуть поодаль от дверей, рядом с баком, вынимает из полупустой пачки сигарету, вначале потянув за фильтр, что б было легче вытянуть, зажимает зубами пока хлопками ищет в карманах зажигалку. Она у мужчины красивая, металлическая с гравировкой орла, досталась от дяди на один из дней рождений. С третьей попытки появляется небольшой огонёк. Вдох-выдох-дым. Клубы пара мешаются с выпускаемым никотином, под звук открывающихся дверей. Это тот из бара или ему кажется? Дети почему-то сразу начинают накидывать оскорбления идущему мимо мужчине с пакетами. Джеймс уже приготовился выслушивать ответную ругань, но отоваренный оставался нем. Сомнения насчёт личности становились меньше – кто ещё, кроме этого, новоявленного военного-джентльмена просто будет терпеть гнусные словечки в свою сторону под покровом темноты? Сам не зная почему, с очередным выдохом вырвался не только дым, но и укоризненные слова, адресованные злым подросткам. Те, конечно, что-то промямли уже ему, но из-за агрессивной интонации взрослого – день вышел паршивым, - быстро разбежались. Он тогда, кстати, сумел найти подарок Лоре – браслетик. Закончив короткий зябкий перекур, тушит бычок об внутреннюю сторону ведра и впоследствии кидает туда, решив не засорять и без того грязную улицу. В помещении тепло, даже хочется задержаться и лишний раз побродить по рядам, повозмущаться насчёт цен, зайти в маленький отдал с детскими игрушками, поудивляться безграничной фантазии их создателей, может, даже купить что по скидке. Желание быстро проходит, как только пара пивных банок оказывается в руках. Зато появляется другое – побыстрее на кассу и домой, на диван. Хозяин-барин, как любила говорить его тётка. Словно назло, очередь была какой-то рекордной, в добавок, какая-то дама начинала скандалить, мол, продали дороже, да ещё и просрочку. Стоящий рядом с Хоулеттом парнишка в очках и с видимым сколиозом, раздражённый, словно муравейник после детской любознательности, крикнул ей: «Так на срок годности смотреть надо, овца!». Ещё и злой. Попал домой мужчина не скоро, больше, чем через час. Голова от ора раскалывалась без помощи похмелья. По расчётам, можно успеть прикончить две банки, но к вечеру будет плоховато, а можно одну и будет лучше. Под мысли, что он когда-нибудь перестанет пить откладывает одну из жестянок в дверцу холодильника, совершая маленькую победу над собой. Плетётся до дивана, по совместительству своей кровати – Лоре отдал свою, а сам переехал. По правде, мало чего изменилось, ибо все они спали в одной комнате за неимением альтернатив – были размышления насчёт кухни, но оба отказались от затеи. Сегодняшний день обещает быть полным дыхательной гимнастики, тяжело выдыхает при виде разложенного дивана. Зато полезно для его прокуренных лёгких. Конечно, мелкие испытания судьбы не заканчиваются: сев поудобнее, открывает жестянку с характерным щелчком и понимает, что пуль от телевизора валяется неизвестно где. Надеясь, что не под мебелью, приступает к поиску – включить технику при помощи кнопки за экраном, видимо, слишком просто для него. Однако, радость от находки достаточно велика для капельки страданий. Теперь, под мерную речь диктора можно отдохнуть и насладиться жидким золотом. Пф! Это? Да, он купил не то. Почему для светлого и тёмного этикетка одинаковая? Производители над ним издеваются? Похоже, придётся довольствоваться тем, что есть – повторно идти в магазин Джеймс не собирался. Ладно, должно же быть в этом дне частичка хорошего, да? Может новости порадуют. Он уставился на заставку передачи, а после на молодую и красивую девушку ведущую, которая, подглядывая на листы у себя на столе, начала ровным голосом вещать: -Уровень преступности в городе сильно возрос по сравнению с прошлым годом и значительно по сравнению с ситуацией в городе два года назад. Вчера было задержано по нашим сведеньям от семи до десяти человек, - на экране были показаны различные фотографии и короткие видео материалы с задержанием преступников. На нескольких из таких он смог различить свой район, - многие жители города обеспокоены вопросом их безопасности. Власти обещают предпринять соответсвенные меры, но пока к нам не поступало известий о каких-либо распоряжениях. Как всегда: «Всё плохо, но вы держитесь, правительство всё исправит, вы только подождите». Ничего в его мире не меняется. Переключает канал на следующий. Спортивный. Чем порадуют футболисты? Хотя, когда ему было дело до футбола? Он с трудом отличал какая команда в какой форме. Щелкает пультом опять. Дальше был какой-то сериал. «А вот это похоже на то, что надо», - делает глоток, концентрируясь на сюжете, разворачивающимся перед ним. Девушка в шикарном платье, с длинными блондинистыми волосами держит руку мужчины в потрёпанных одеждах. «Одна богатая, другой – бедняк. Дайте угадаю, им нельзя быть вместе?». Женщина с экрана, словно насмехаясь над ним, говорит слово-в-слово: - Кевин, – «Ладно, могло бы быть и хуже» - нам нельзя быть вместе, ты же знаешь! – Добавляя драматичности моменту, она кидается прочь от руки, видимо, возлюбленного, прикладывая руку ко лбу, повернувшись к нему спиной. -Луиза, - тот самый Кевин обходит её, заглядывая в глаза и продолжает нараспев, - мы жили в любви, не для того, чтобы говорить «Се ля ви»… Так это не только мыльная опера с предсказуемым сюжетом, а ещё и мюзикл! Выключите к чёрту такое безобразие. Для кого вообще снимают мюзиклы? На следующем канале идут мультики, которые сразу пропускаются, как и последующие три новостных с двумя испаноязычными. Ток-шоу на тему очередного скандального проекта с конкурентного канала бракуется тоже. Переключает на детский. Пока огромной старой зале одинокая рыжеволосая девушка продолжала петь, пока сверху, словно листья, медленно спускались наполовину прозрачные и будто посыпанные блёстками с ног до головы женщины в шикарных платьях, которых на манер балетного танца держали мужчины в фраках. Только достигнув пола, те начинали кружится с великолепным изяществом, передаваемым даже через нарисованную картинку. Музыка становилась более великой с каждой секундой, под стать событиям. Всего пару коротких мгновений это действо продолжалось, пока не появилась фигура в белом мундире, перед которой героиня упала. Звуки затихли, призрачные гости пропали. Он, Хоулетт, хотел посмотреть что-то лёгкое, посмеяться, а не с грустью понимать, насколько этот эпизод иллюстрировал его жизнь. После очередного нажатия на кнопку маленький мир, предлинный какими-то людьми «сплющивается» двумя чёрными прямоугольниками. Не судьба ему отдохнуть. Соответственно, нужно заняться чем-нибудь другим. Делает последний глоток и выливает остаток, допивать не хотелось, а оставлять на неопределённое время открытое пиво идея, откровенно говоря, сомнительная. Джеймс принялся расхаживать по жилой площади, наворачивая круги – иначе бы его маленькое путешествие можно было бы вносить в книгу рекордов, как самое маленькое – и раздумывая, что ему ещё делать. Целей на ближайшую жизнь у мужчины не намечалось, разве что прибить отвалившуюся полку. Да ну эту полку, сегодня выходной. Отпадали варианты с такими занятиями как: уборка, готовка, ибо готовая еда уже имелась в холодильнике, чтение за неимением непрочитанных трижды книг в доме и всё остальное, потому что не приходило на ум. Может прогуляться? Выйти на пробежку, убедиться в необходимости бросать курить, посмотреть ситуацию на улицах, так ли всё ужасно. Останавливается, разворачиваясь лицом к двери на пятках. А это идея. Да, он пойдёт на улицу, может, встретит знакомых или того солдата. Было бы не плохо с ним побеседовать – возможность услышать другой взгляд на жизнь, чужое мнение всегда интересно, а тут ещё такая странная персона. Помня предыдущий выход одевается теплее, из-за чего начинает напоминать капусту, потому что это самое утепление достигается дополнительными слоями одежды. На удивление, светло. Народу к середине дня поприбавилось, так что в голове появилось сравнение с мотыльками. Видимо, вселенная решила над ним сжалится, раз в такой «чудесный» день на небе ни единого облачка, все те серые улицы, в прямом смысле из-за покраски фасадов, нежились в лучах света. Даже трава словно стала зеленее, а на лицах прохожих появилось неказистое подобие счастья и улыбок. А, может, это ему просто так алкоголь ударил в голову. Кто ж разберёт? Но это и не важно, если у мужчины есть возможность насладиться хоть чем-то в своей жизни, то он за него, как минимум, зацепится. Вначале подумает, рассудит, чем может грозить радость, если возможность к тому моменту не будет упущена или сам он будет не в состоянии наслаждаться предложением, то возьмёт. Чем, скажите, может угрожать наслаждение природой? Она – не женщина, не ударит за блуждающий взгляд. Начинается пробежка. Передвигается трусцой, иногда, сильно запыхавшись, переходит на быстрый шаг. Приходится лавировать среди толпы, иногда застревая в пешеходных пробках. Дойдя до парка, наблюдает за падающими листочками и какой-то безумной белкой, напавшей на кота; дойдя до дальней кофейни, она, по сути, единственная в этом районе, и то, находится скорее на территории соседнего – если ты настолько богат, что можешь позволить себе такое бесполезное занятие с тратой около десятка долларов, то и дойти до заведения сумеешь, ну или дорога отобьёт у богача желание тратиться, что Хоулетт считал большим плюсом – присел на летнюю веранду, надеясь, что останется непотревоженным. Как и сейчас, сидя, так и тогда во время пробежки он наблюдал не только за животными или неживыми объектами, ещё, конечно, за людьми. До этой небольшой остановки не нашлось ни одного знакомого, точнее, она были, но знать их не хотелось, потому Джеймс прошёл мимо, делая вид, что никого не знает. Среди толпы тоже были странные персоны: вот, юноша в шортах и майке, оделся, словно лето; казалось, вымершие панки с красочными ирокезами, ходят и выкрикивают песни; полностью покрытая татуировками женщина нарядившаяся. Они не были тем самым «другим», просто странные, просто выделяющиеся. Таких странных существовало огромное множество, но поставь таких рядом и вот уже не так выделяются. А сколько существовало отставных военных? Казалось, в разы меньше – нужно вначале вступить на службу, потратить время. А всем этим стоит только маску надеть и во! Мысль пришла, когда Хоулетт заметил группу на другой стороне улицы с противогазами на лицах. Зашли в магазин, грохот, шум, возня, кто-то кричит. Ограбление? Ну у него телефона нету с собой, так что лучше он поспешит уйти. «Убедился? Убедился. Всё плохо? Грабят средь бела дня. Хоть бы-хоть бы домой дойти теперь». Резкое беспокойство отпустило, стоило уйти на пару километров. Планировалось закончить прогулку, но мужчина увидел того человека, с которым до сих пор хотелось поддерживать общение. Но когда к тому человеку подошёл другой, начав беседу, то желание сбежало быстрее беспокойства. Дома ждала Лора, заканчивая ранний ужин куриным супом. Усталая, сидела на кровати, поглядывая новости и дёргаясь, когда капает на майку, ругается, пытаясь оттереть пятно. Заметив брата, приветственно махает. Тот садиться, пару секунд тупит в пол и экран, не слушая диктора – хватит на сегодня телевиденья. -Как день прошёл? – Не менее уставший мужчина смотрит на девушку, пытаясь понять, не случилось ли чего ужасного. Хоть в этом нет смысла – сейчас же всё скажут, но привычка с детства смотреть, в каком состоянии отец осталась и нехотя перенеслась на другого человека. Завелась эта привычка очень давно. Отец подарил ему кассетный проигрыватель! Не зря весь год так старался, отучился на «отлично». Папа говорил, что с отметками связи не имеет – считал, что поощрять за такое нельзя, но все предыдущие девять раз подарки были хуже, по его мнению: ручки, линейки, плюшевая игрушка. Последнюю вещь он до этого считал лучшей. Но кассетный проигрыватель гораздо лучше. Через три дня проигрыватель накрылся, да ещё и заживал кассету. Вначале Джеймс пытался починить сам, но вышло только хуже. Нести отцу было страшно. Весь день он сидел на иголках, пока не отдал в руки старшему в доме. Тогда выражение на его лице казалось нечитаемым, но ясно было одно – ничего хорошего ждать не следует. Впрочем, ничего хорошего тоже не произошло. Отец просто молчал два последующих дня. Было очень обидно, сын не понимал, почему папа молчит, не отвечает ему, словно тот оглох, боялся, не случилось ли чего с ним. Ответом, ожидаемо была тишина. Нет, просто сказать «молчал» в корне не верно. Он делал вид, словно в доме больше никого нет. На ребёнка даже не смотрели. А он ходил хвостиком, расспрашивая, плакал горькими слезами часы напролёт, орал. Никакой реакции не последовало. Сколько обидных мыслей терзали душу десятилетнего Хоулетта: «что же не так он сделал?», «не отвернулся ли от него отец?», «а он, Джеймс, существует вообще?». Один даже был задан отцу: «Пап, это потому что я мутант?». Всё то же самое, его не дослужили даже взглядом! И всегда в мыслях мальчика возникала только одна точка зрения: «Плохой здесь я». Кто вообще решил оставлять маленького мальчика с ним, а не матерью? -Ау! – С его рассудка словно спала пелена, он оказался дома, с сестрой, машущей ладонью перед его лицом. -Да, прости, отвлёкся. – Мужчине стыдно. Сам спросил, сам прослушал. -Кто ж так делает? – Бурчит Лора, заканчивая мысли брата. – Нормально всё! Вот, смотри, - она показывает раскрытую ладонь с парой купюр и монет разного номинала, - первую зарплату дали. Буду как ты, посменно. Пока как стажёр, два через три. Кстати, помнишь я говорила про своего сменщика? Его зовут Джек Хаммер, вчера, оказывается, был не он, а какой-то другой. Так вот, этот Джек – ну просто ужасен! Его будто не учили, что говорить можно, а что нет. Говорит постоянно так, будто в словаре других выражений нету, кроме оскорбительных. Как же хотелось ударить его в один момент. Но, да, он умный, несмотря на своё поведение помог мне с задачей одной. Тебя, кстати, мужик какой-то спрашивал, точнее про тебя. Нет, вернее про… Я так и не поняла, что он хотел. Напился вначале, а потом нёс какую-то ахинею. Может и не про тебя. – Делает паузу, сильный вдох, выдох – видимо, дыхательная гимнастика у них семейное, продолжает. – Давно я так не выговаривалась. А у тебя как день прошёл? -Думаю, менее интересно. Телевизор с утра посмотрел, потом гулять пошёл, увидел начало ограбления или типа того. А, ну и в самом начале в магазин сходил, застал там ту самую тётку, которая Урсула с ногами. -Та скандальная? – Уточняет Лора. Хоулетт кивает в ответ. -Мне завтра на смену, так что попрошу чуть по тише, хоть ты у меня и нешумная. Давай перед сном обниму, - тянет к себе, обнимает сестру какое-то время, пока держать веки открытыми становится слишком сложно. Скидывает с себя все дополнительные слои одежды, пока девушка убавляет звук техники. Выключает свет, ложится лицом к стенке, даже не разложив диван – просто так, только достав подушку с простынёй, которой укрывается. Засыпать быстро научился, как и всему остальному в детстве и с повторением трюка не возникало проблем. Джеймс старался зациклится на мысли, чтобы он сказал «брату» перед зеркалом – выросший мужчина уже не верил в магические свойства стекла с отражающим слоем, да и существование брата ставил под сомнение, но это давало свои плоды. Сам не замечал, как за очередным обращением к своеобразному призраку засыпал. Работало лучше счёта овец, потому что данный ритуал действительно занимал мозг. Обычно он пересказывал весь своё день, иногда комментируя некоторые моменты. В какие-то дни додумывал, что бы ответил несуществующий собеседник. Хоулетт иногда слышал, что некоторые перед сном обращаются к богу или погибшим родным, или тем, кто просто далеко. И вот ты опять выделяешься, Джеймс.