Солдатская печаль

Обдуваемый тетрадкой, продирает глаза и видит «операционную» картину: яркий свет, слепящий на пару добрых секунд, пока он не проморгается, а в уголках глазниц не выступят слезинки, тёмный потолок, следом чьё-то высунувшиеся лицо. В голове бардак похлеще, чем на любой свалке, и, по ощущениям, его придавило всем эти хламом. Где он? Кто это? «Ты мне нравишься». И тьма. Джеймс глухо смеётся, в то время как Лора отодвигает Уэйда, смотрит на брата, прикладывает руку ко лбу, будто не делала этого десять минут назад и от шоковых обмороков у людей повышается температура. «На самом деле может», - понимает он, но не в его случае. Берёт его запястье, слушает пульс. «Какая заботливая», - только и думает Хоулетт, глядя на сестру. Шевелит затёкшими ногами, после руками, в конце принимая решение сесть. Оказывается он в пустом баре на одном из дешёвых диванчиков, обитых трижды в год линяющей искусственной кожей. На ближайшем столике открыта бутылка какого-то, наверно, самого дешёвого алкоголя, рядом стакан, из которого так и не выпили ничего. Лора продолжает суетится, подаёт ему стакан воды, которую он с жадностью пьёт в три глотка. «Холодненькая». Уилсона он находит сидящим на противоположном диванчике, его взгляд то с каким-то хищным ожиданием в глазах поднимается на него, то опускается с глубоким сожалением на штанины или к большим армейским сапогам. Чего это он? А, конечно, да. Но может ему приснилось? -Мне не приснилось? – Обращается он к нему, пока сестра опять куда-то подорвалась в очередном жесте заботы. Взгляд, поднятый на него, полон растерянности первые пару секунд, а после принимает ну очень жалостливый оттенок: печаль и сожаление, печаль и тоска, печаль и… сожаление? -Не приснилось, - глухо отвечает Уэйд сиплым голосом заядлого курильщика. По логике у него должен быть такой голос, а не у этого солдата. Джеймс задумывается, и видимо лицо его принимает не очень хорошее выражение, потому как Уилсон опять опускает глаза в пол, дополнительно сгибаясь. Лора прибегает зачем-то с пледом, от которого он отказывается, отставляя лежать под боком, и со вторым стаканом воды, его же принимают с благодарностью. Когда Хоулетт замечает, как эта суетливая девушка собирается побежать ещё куда-то, он останавливает её: -Да присядь ты, не помираю я пока, - и будто в целом баре места не хватает, он отсаживается к краю своего дивана, таща плед за собой, освобождая место. Сестра смотрит с улыбкой. -Ну вот и хорошо. Оставляю тебя на него и на себя самого, если не собираетесь, у меня скоро сессия, готовиться надо. – «Взрослые люди, как-никак, справятся». Джеймс смотрит на Уэйда, тот всё ещё и взгляда на него не поднимет. Она накидывает пальто, завязывает шарфик. -Думаю, нам следует кое-что обсудить, и разойдёмся. – Отпускает он её своей речью, а после её ухода тянется к открытой бутылке. Пахнет не лучшим образом, но бывало и хуже. «Куда уж ещё хуже?» - хмыкает он про себя. Пьёт с горла, не решившись марать стакан – ещё мыть потом, не, легче так. Горло саднит, тепло отдаёт в щёки, он потряхивает головой, после нескольких глотков данного «убойного пойла» не остаётся других чувств и эмоций, кроме веселья, граничащего с империей. Ещё чуть-чуть и он зайдётся нервным смехом, задёргается глаз, а может сразу два, в голову ударит мечущаяся безысходность… Впрочем, не это сейчас главное. – Смеешь объясниться? – формулировка вышла грубой, голос не совсем естественным от выпивки, защипавшей глаза в самый непроходимый момент, но хотелось сделать всё наоборот, потому добавляется сдавленным от всё того же пойла, передёрнувшего всё тело, голосом – если не против. – Уэйда дёргает в ответ на слова, от чего появляется ощущения заразности этого движения, как от зевка. Он пару раз содрогается в немом смешке – Уилсон на пару шагов впереди Хоулетта, скоро, кажется, глаз задёргается. -Ты мне нравишься и в этом всё объяснение, - если бы его собеседник был бы бухим, а то и они оба, не возникало даже вопроса о том, кому слова адресованы, ведь ясно дело, что чудесному кафелю. К сожалению для себя, Джеймс уверен в отсутствии у своего друга любовных чувств к напольному покрытию. По забавному, чудному и безумному стечению обстоятельств, у них одни реакции на двоих: Хоулетт съёживается от нервных беззвучных смешков, еле заметно сжимаясь и разжимаясь от них, поверхностно подобно сокращению мышцы. Хотелось сравнивать с сердечной в особенности, потому как та начала жалобно поднывать, словно воя: по-собачьи: «вуу, вуу, вуу». Только вот собаки часто так воют, чтобы их забрали: «возьми же меня к себе, забери сердце и душу». Иронично. Молчание. Тянет свои лапы к чему только можно, окутывает получше любого дыма или пара, плетётся неспешно, не жалеет опускать, повисает где-то под потолком, медленно переставляя свои многочисленные лапки, стараясь задержать как можно на дольше. Наблюдает в тысячу своих немигающих глаз, давит своим невозможным весом, тешит так тепло, что скатываются капли пота. И что пугает, ужасающий слон остаётся абсолютно немым, даже будто подавляя любой другой звук, кроме вдохов и выдохов, да сердечного стука. Но стоит лишь сказать что-либо, как та убежит молниеносно, а от её прибытия не останется и следа, только неприятно легко забываемое послевкусие. -Что скажешь? – Посмелев спрашивает Уэйд. Ощущение, словно с этот момент все нервные не просто кончились, а вымерли вследствие глобального катаклизма. Слишком сильно он себя извёл, сейчас было плевать, что, скорее всего, его пошлют. В этом случае он бы хорошенечко вмазал прямо по лицу, а после пошёл бы восвояси. Или ещё раз бы вмазал. И купил бы чего-нибудь сладкого. Марципана. А может килограмм сахара – дёшево и сердито, да и чего мелочиться? Джеймс потирает переносицу. Глаз дёргается. По ощущениям, дергались все два, в придачу к которым открылся и третий. В висках запульсировало. Ещё, наверное, на лбу ещё и вздулась вена. И где-то в груди закололо, он аж схватился, «вуу, вуу», - завыло сердце по новой. Сливаясь в мелкую агонию, тело непроизвольно давало ответ на вопрос собеседнику. От такого весь настрой устроить мордобой, пускай и односторонний, отпал. Прошептав что-то вроде: «Понял» или «Не мешаю», он медленно и тягуче встал с дивана, пару секунд смотря на возлюбленного, словно ожидая каких-то слов или просто взгляда, который бы значил то, что его услышали и за пропажу потом не схватятся. Не дождавшись, поворачивается и шагает. Походка странная: и «как ни в чём не бывало», и одновременно «как в чём бывало», то бишь отражая характерные подобным моментам эмоции. -Куда? – Надрывно взревел Хоулетт, сам пугаясь своего жуткого голоса, отпуская область сердца и тяжеловато дыша для здорового мужчины в рассвете сил. Уэйд застыл, мелко подрагивая, как колеблются магнитики, если поднести их друг другу одинаковыми сторонами насильно и удерживать. - Ты куда? – Старается он поправить свой тон, что выходит, откровенно говоря, ужаснее предыдущего: сиплый, хриплый, с паузами на вдохи. «Джеймс, у тебя что, инфаркт?» - спрашивает он сам себя. «Джеймс, у тебя что, инфаркт?» - кажется, спросят его. -А сказал, что не умираешь, - криво улыбается Уилсон, пытаясь успокоиться шуткой, ведь не всё потерянно. С ним хотят говорить. Ему не полностью плевать на него, хоть попрощаются по-человечески. Он подходит к противоположному от Хоулетта столику, опирается руками, немного наклоняет корпус вперёд, упираясь в руки перед собой, и смотрит на собеседника. На высказывание отвечают глухим смехом, переходящим в кашель. – Не надо так. -Не беспокойся, не откинусь тут, - Джеймс берёт бутылку, делает пару-тройку щедрых глотков пойла, - не откинулся же тогда на улице. Там шансы повыше всё же были, - спокойно говорит он, пока Уэйд с сожалением опускает свой взгляд вниз, в который раз за вечер. – Жив и на том спасибо, - пытаясь подражать другу, шутит он, но выходит от чего-то совсем не так, как хотелось бы. – Да ладно тебе. Всё хорошо, - а вот слова по-простому сказанные в лоб действуют гораздо лучше. Наверное, бывший военный – не тот человек, который хорошо понимает намёки и подтекст. – Будешь, кстати? – предлагает он угоститься пойлом у него в руке, но, наверное, насмотревшись на действия данного напитка, отказывается. После этого Джеймс пытается храбриться, мужаться и что ещё делают люди в таких ситуациях? Это тупое признание крутится в голове, занимая мысли, кажется, что его рассудок превращается в микроволновку: он мог лишь прокручивать одну мысль на отвратительном блюдечке и «подогревать» её, при этом, не касаясь её «внутренностей», концентрируя внимание на «упаковке». Проблемы же так решаются: рубить надо ветки, пока не закончатся? Ну вот что ты ему скажешь, а? Скажешь подождать, дашь ложную надежду? С детства же учили: «не гладь и не корми дворняг». «Не давай им ложных надежд». Так что ты сейчас делаешь? В голове у себя Хоулетт перевернул вверх тормашками всё, а после начал «переворачивать» себя, злость бурлила характерными пузырьками, казалось вот-вот и кожа пойдёт этими отвратительными пузырьками. Ну, скажи хоть что-то! «Скажи!» - рычал он на себя самого. – Я тоже. «Минута траурного молчания по любым интеллектуальным способностям Джеймса» - так бы он назвал её. Потому что, ну… Чё, бля? Ты, вот, нахуй сказал это? А что это, сука, значит? Что ты, блять, тоже? Не будешь эту алкашку? Так ты её только что отхлебал с половину остатка. Ну, вот не-ет. Ну что ты… А-а-а-а!.. -Что? – Вылупился на него Уилсон, промаргиваясь. У Хоулетта в горле ком. Как, похоже, и в голове вместо мозгов. Такой добротный скомканный тетрадный лист. Он потёр шею, представляя, какого это, когда в глотку запихивают комья листочков. Глаза у него сразу сконцентрировались на какой-то фантомной точке, не начали бегать по комнате, выискивать ответ где-то в помещении, просто застыли на ужасной проблеме. Взгляд скакал: то фокусировался, то всё плыло и каждый раз виделось тёмное нечто. Стояло где-то там, неопределённо где, а может и нигде. Горбилось, морщилось, вылупляло колыхавшуюся морду а-ля «Крик», тряслось дымкой, вызывало истинный страх, когда уже не решаешь: бежать или бить, а стоишь, немой и такой беспомощный, ждёшь удара. Тигр в сравнении с происками разума – милая киса. Да лучше бы здесь был тигр, ему в глаза посмотреть легче, чем хотя бы взглянуть на Уэйда. Алкоголь спасает тем, что его можно достаточно долго допивать, оправдывать паузу. -Повторить не смогу, - резко, словно продолжая пить, глотает звуки в словах, чуть ли не тараторя, от чего посыл слов доходит не сразу. На него смотрят всё ещё непонимающе, с ожиданием, с томимой в душе тоской, зная конец, зная правду. Он смотрит как-то дёргано, остро, в некой степени остервенело, взгляд одновременно и мечется, одновременно и сконцентрирован на чужих зрачках. -А объясниться? – Видно, не только реакции у них из одного банка, но и слова. -Что-то не расслышал? – Рявкает Джеймс. Кажется, он сходит с ума: у какого так быстро меняется настроение? Правильно, у психов. С кем поведёшься, от того и наберёшься, да? Вдыхает, выдыхает. Поставим на дешёвую пажарку? Спокойно, ритуально выбивает одну сигаретку из пачки, вытягивает зубами, со звуком удара металла о металл откидывает крышку зажигалки, чиркает, поджигает, выдыхает дым. Убирает это всё, смотря на датчики дыма безразлично: «сработает или нет?». Ответ не важен. Думать не хочется. Сигарета быстро кончается, за ней достаётся другая, Уилсону в этот раз тоже предлагается. На удивление он кивает, подходит, забирает свою, угощается и огнём тоже. Садится рядом, так, даже по-дружески. Тянет философствовать, задуматься о смысле бытия, смотря на море или какой-нибудь закат. Но вместо волн или заходящего солнца – плешивый бар. –Сам не знаю, что сморозил. -Это как? – Они выдыхают поочерёдно, словно сговорились: один говорит, пока другой затягивается. -Что первое на ум пришло. -Подсознание подсказало? – в голосе такой обыденный, но с толикой жалостливости, будто недавно плакал от грустного события, и плакать уже закончил, но всё ещё под эффектом. -Чёрт его знает. – Наверное, это нервы закончились. Бывает такое, когда сильно перенервничаешь, что после на всё уже плевать. Хоть небо на голову упадёт. Возможно, в таком состоянии и людей убивать можно. Кто знает, может какой-то мужчина с таким же настроением сейчас расчленяет девушку у себя в гараже с лёгкой улыбочкой психопата? Или наоборот: какая-то женщина… - Как много вопросов, а? – Бычки бессовестно летят под ноги, но кого это парит? Только следующих сменщиков, которым придётся заметать их под диванчики, потому что обычного посетителя подобных мест окурком на полу не напугаешь. Да они, скорее всего, не заметят. На плече Джеймса появляется тяжесть – чужая голова. Странно сидят, конечно: порознь, никак к друг дружке не прикасаясь, аж виден промежуток, но при этом лёжа на плече одного. Хоулетта сейчас это тоже не заботит. Точнее, мозг отказывается думать об этом больше пары-тройки секунд. Казалось, что закрыл глаза на секунду – просто моргнул, как обычно, но на месте последнего часа провал в памяти. Он уснул. Тело ломило от неудачной позы, всё тело затекло, особенно плечо и соответствующая рука. Уэйд тоже заснул и до сих пор продолжал. -Пора по домам, - ото сна голос басистый, но при том тихий – пить не надо перед сном, а то потом надо втрое больше воды. От жажды аж саднило горло слегонца. Почесав в области кадыка, потряхивает спящего. – Диалог закончить надо. – Глаза открываются медленно, после он пару раз сонно моргает, не понимая первое время, где очутился. Сконфуженно отодвигается, смотрит неодобрительно, не доверительно и в целом как-то дико, словно на его глазах происходило вопиющие нарушение норм марали, например, ели котят. Хотя это даже слишком. – Чего? -Не по-дружески как-то, - отшучивается Уэйд, меняясь в лице мгновенно. -Дружба до этого тоже не дружеская какая-то, - подмечает Джеймс: «Балда! Ты за чью команду?» - злится он на себя. Пожалуй, да, спать на плече – самое малое из того, что оба успели за знакомство поделать. Вспомнить только утешение на складе. Товарищеский дух прям-таки прё! -Что ты этим хочешь сказать? – С прищуром, он смотрит на Хоулетта. Сидит в пол оборота, кажется чем-то раздражённым, в некой степени злым. -Чёрт его знает. Обнимемся на прощание? – Он распахивает руки, выходит это немного дёргано, резко, неестественно. Уилсон тупится на него, но вскоре просто падает, втыкаясь в чужую грудную клетку. Не движется, свои конечности вдоль туловища как лежали, так и лежат, не трогая чужого. А вот одна из ладоней Джеймс немного нерешительно, но ложиться на чужое плечо. Много что-то плеч сегодня. Другая чуть сдвигается, нащупывая спинку дивана, кожа с которого сразу же начинает отслаиваться, хоть он ничего не успел сделать ещё. -А мы прощаемся? – Бубнит бывший военный в одежду. Что удивительно, с доброй издёвкой, а не какой-то печалью или тоской. -Тебя надо провожать? – В ответ хихикает Джеймс, отнимая ладонь с тела, теперь она болталась, свободная, у его бока. В голове так спокойно, абсолютный штиль, не движущееся море, гладкое стекло которого не омрачено постоянными приливами и отливами, оно гладкое и прекрасное, как хрусталь, и такое же хрупкое. Казалось, мир настолько замедлил свой ход, что замер. Неописуемо красивым стал загаженный потолок, на него можно было смотреть вечно. В прямом смысле – время же перестало идти. В какой-то момент он чувствует, что какое-то время он гладил Уэйда по голове и продолжает. Замирает. «Что за чёрт?». Но никакого протеста нет, а рука произвольно продолжает своё занятие. «Что же, почему нет?». – Прости, - всё же комментирует он свои действия. На него поднимают непонимающий и усталый взгляд исподлобья, потому как в их позе по-другому нельзя. Хоулетт смотрит на него в ответ несколько секунд, а после возвращает взгляд к потолку. – Я так понимаю, это «да»? - Минута молчания, - Вставай, тяжёлый, - и стучит по спине пару раз для пущего эффекта. Уэйда приходится опять будить. Собираясь, Джеймс находит на столике возле выхода ключи, закрывая вопрос о закрытии двери. Пошатываясь, еле запирают замок: на улице темень, попробуй угадай, где эта скважина. От ночной прохлады передёргивает, бросает в мелкую дрожь от порывов ветра, только луна доброжелательно отражает свет, который, к сожалению уже не греет. Идут молча, потому Уэйд, идущий впереди, иногда оглядывается проверить, что идёт не один. Незатянувшийся разговор ничего не дал, ответов не поступило – их и нет. Говорят, решение принимается сразу после вопроса, а всё остальное время, отведённое на раздумья, придаётся уговариванию самого себя, что решение верно. Торги с душой, совестью, внутренним «я». И даже когда удаётся победить, найти компромисс, прийти к общему решению или как-то по-другому закончить внутренние пререкания, где-то в доньях останется жить мелкое, задавленное сомнение, которому только дай повод – не краснея разрастётся, и борьба начнётся заново, а может, кто-то слабый духом вовсе опустит руки, склонив голову перед самым могущественным, что только существовать и противостоять человеку – внутреннее, взбушевавшееся сознание, представшее, в нашем случае, в облике сомнений и страхов. Потому, в момент крайний, когда время кончилось, и требуется ответ, то этот самый торг заканчивается досрочно, ответ выбирается резко, так, чтобы не осталось времени на его критику. «Что же выбрал Джеймс?» - опять оборачивается он, смотрит пару секунд на лицо, ничего не видит, пока они не выйдут на свет. Тот уже успел закурить, брови сведены к переносице, когда встречаются взглядами, он слегка приподнимает уголки губ, это выглядит плохо, ни грамма счастья или похожей эмоции, заставляющей людей улыбаться обычно. Он отворачивается, возвращая взгляд на пустующий тротуар, ведущий далеко вперёд до тупика очередного тупика, которыми кишит город. Любой приезжий бы потерялся. Он бы заплутал, наверное. Уилсон останавливается. Где он вообще? Где они? Что за улица, что за дома? Он заплутал, потерялся. Хоулетт нагоняет, бросает окурок под ноги и давит мыском, смотрит вопросительно. -Кажется, мы прошли поворот, - виновато говорит он, озираясь. -И как давно мы прошли поворот? – легко отзывается Джеймс, начиная также искать путь. – Пошли обратно. - Теперь впереди идёт Хоулетт, а Уилсон смотрит ему в спину. Нахождение верного пути не оказалось сложным, но отняло время. Луна клонилась к горизонту, ещё чуть-чуть и покажет свой лик солнце, силы погадают тело с ужасающей скоростью, которой, наверное, позавидовали бы самые матёрые гонщики. И вроде оба не слабаки, а ноги гудят болью, подниматься по лестнице нет ни малейшего желания, потому, кто обо что оперевшись, стоят возле двери подъезда. Бывший солдат думает уже идти, отдышавшись вдоволь, но что-то не то. «Сказал же себе, не бежать назад, а только вперёд». Смотрит себе под ноги, делает пару вдохов ртом, успокаивая подскочившее сердце. «Где твоя храбрость, солдат?!» - вспоминает он того командира-барса. Перед глазами встают зрачки животного, его морда, взгляд. Страха нет. Бей или беги? Бей! Он вздирает голову резко, как если бы от удара, чудом не задевая чужую, которая… Что? «День бьёт рекорды безумия. Нет, я скорее сошёл с ума», - думает каждый. Всего пара секунд, совсем детское касание губ к губам, а сколько эмоций. Ступор, шок, паника аж до трясучки, гнев на себя до белого каления и, кажется, счастье? Мимолётное, греющее душу ощущение. «Очень по-взрослому, Джеймс», - говорит мысленно он сам себе, уходя настолько быстрым шагом, что это уже бег. Ну и какого ж чёрта он сделал? А что делает сейчас?! Бежит, как маленькая, испугавшаяся девчонка! Тебе сколько, пять? И почему мы теперь целуем мужчин? Уилсон так и остался стоять, как завороженный, смотря вслед удаляющемуся человеку. Что это было? Зачем это было? Почему это было? «Потому что люблю», - отвечает он сам себе, стыдясь. Чего же? «Глупость!» - разворачивается резко, направляясь в обратную сторону. В груди кольнуло от вида Уэйда, стоящего одиноко на крыльце. -Я объяснился. Попробуй только завтра на работу не прийти, - «Господи, да что ты несёшь?», - спрашивает он себя: «Какая к чёрту работа? Не важно! Она не важна сейчас». Его собеседник стоит, хлопая на него глазами, а после лыбиться во все тридцать два и, кажется, мог бы и больше, если б возможность была. -Не переживай, обязательно приду. – И лыбятся уже двое. Завтра они обязательно обсудят это подробнее, вечером продумывая все исходы, что каждый предложит, какова будет чужая реакция. Джеймс, лёжа и смотря в стену, не в силах заснуть, подумает, что попытаться строить что-то любовное, медленно, не всегда верно, он постарается. И, раз уж так сложиться, то сходить к профессионалу по части мозгоправства лишним не будет. Уэйд наоборот заснёт почти сразу, расплывшись в умиротворённом забвении сна. Разговор будет тяжёлым, эмоциональным, неестественно стыдливым, но открывающим новые двери, освобождающим, дарующим лёгкость в конце, за место палок в глотке, не дающих здраво дышать начале. Не всё будет сразу, не всё будет просто, но забота об этом мало волнует двух людей, тихонько сидящих в коморке склада, близко прижавшихся друг к другу плечами и боками. Один из них безмятежно заснёт в этом положении от бессонной ночи, скопившей усталости, от уютной обстановки, греясь об другого. Через время их почтит своим визитом полноватый кот, которого легонько отпихнут ботинком, когда он попытается подойти к паре. Запрыгнет повыше, махнёт пушистым хвостом, свернётся клубком в пару движений вокруг своей оси и закроет свои пронзительные хищные глаза, впадая в дрёму. И только заслышав шуршания, приоткроет недовольно одну глазницу, становясь свидетелем человеческой нежности – кроткого поцелуя в висок, после которого странный человек склонит голову на чужую, тоже прикрывая свои глаза.