Солдатская печаль

«Тебе, оно может и так, но он и подумать неправильно может». «И что это, блять, значит?» - казалось, всё очевидно и сидеть теперь, тут перед вазой, гадать на кофейной гуще не обязательно, но чёрт бы подрал такие подарочки! Да с утра-то пораньше. Нет, он, Джеймс, конечно, мог понять, что к чему, принять странность напарничка и остерегаться человека, а он, молодчина-то какая добрая, помогал, рассчитывая на временность состояния – с арамейки вернулся как-никак – с арамейки! Додумался, блять, знакомиться с человеком, ушедшим из армии к никому, не узнав причину. Ведь по воле своей зачем? Дом пуст, никого нет. Выкинули, значится? ВЫШВЫРНУЛИ, ага. Людей из армии просто так не исключают (Исключают? Это что, университет, Джеймс?). Отец говорил, друзья говорили: «Берут туда всех и без разбору, потому учись хорошо». Если оттуда его выперли, значит было за что, да? Что-то серьёзное. -, в добавок потащил домой – В личный форт-пост, его с Лорой крепость. Что ты натворил, а? Ты не просто открыл дверь незнакомцу, а довёл до собственной двери, в гостеприимном жесте распахнул передним ворота и позволил прибывать с любой целью войти и выйти. А сейчас кричишь «Дракон в замке». -, потому сейчас имеет… По ощущением сам себя. Хотел, в самом целомудренном смысле, заиметь себе товарища или даже друга, коим признал буквально пару дней назад, а нарвался, как всегда, на проблемы и беды. Всё же оттого, что ума не хватило всё оставлять как прежде и тихонько-мирно сидеть, ожидая чего-нибудь, например, неизбежных проблем от жизни. Уэйд – не та беда, которую нельзя избежать. И он в своей жизни добровольно прибежал ко всему этому. «-Вы совсем с дуба на кактус? – обязательно спросит у него кто-то. -Да – ответит он, не задумываясь, ведь это теперь правда». Впрочем, это справедливо не только для него. Подобное сложно понять и интерпретировать, потому что это может полноправно расцениваться как признание в чёртовой любви или симпатии, а поверить и того сложней. Особенно Джеймсу, которого и отец, временами, казалось, не любил, не говоря о ушедшей матери – никто не любил, так хрен ли сейчас какой-то армейский психопат за ним увязался? Он? Его? Не смешите! -, Джемсу, который за жизнь успел встречаться с кем-то, но, во-первых, это начиналось совсем не так, более резво и спонтанно, не заходя дальше обнимании или поцелуйчиков, и быстро расходясь – они тоже не особо любили его, как он понял опосля, потому, опять же почему жизнь решила, что сейчас пора дать ему кого-то с любовными чувствами? И кто сказал, что он не поведёт себя как все предыдущие «подружки»? -, во-вторых, это всегда были девушки, а в-третьих, не могло такого произойти, чтобы другой мужчина ему в любви признавался, по определению не могло, не настолько он хороший и правильный. Ну какой к чёрту мужчина? Нет-нет, всё это – дружеский и исключительно дружеский подарок. В домашней тишине раздался истерический смешок. -Ты когда-нибудь сильно привязывалась к какому-то человеку?.. «Какой, нахуй, это дружеский подарок?» - сам на себя заорал мысленно Хоулетт, потому что намеренно сам себя слепил. При взгляде на букет, который он даже не соизволил поставить в вазу, а просто положил на поддонник, появлялось жутчайшее желание растоптать его, разорвать и покрошить на сотни кусочков, которые потом отправить в полёт из окна. Джеймс даже открывает окно, смотрит на улицу внизу. Ведь если нет подарка – нет проблем. У него всегда есть зажигалка. Сжечь? Поджечь и кинуть? Ты идиот? Полнейший! Нет вины Уэйда в сложившейся ситуации, люди чувства не выбирают, а вот он, Джеймс, на них мог и, скорее всего, повлиял: вёл себя добрее нужного, попытался сдружиться за ужасно кроткий срок знакомства с одиноким, вот-вот вернувшимся с армии Уилсоном, у которого гражданская жизнь превратилась в белый листик на ветру, который так услужливо для ситуации «поднял» Хоулетт. «Сам постарался, разогрел плиту, усердно мариновал мясо, приготовил вкуснейшее блюдо, а потом вдруг начал кричать „Где мой баран?!”. Молодец, пять баллов». Ну и как он должен был поступить, чтобы не допустить такого исхода, а? Скомкать и выкинуть в ближайшую урну или просто под ноги, после чего ещё потоптаться? «Крайняя крайность». Повесить как объявление «разыскивается кошка» на ближайший столб и обходить этот столб потом за километр? Подкинуть в почту кому-нибудь? Аль скрутить в сигарету с интересным наполнением? «Ты ж не наркоман какой-то». Табачный дым поструился в незакрытую форточку, всё же пригодилась, выдохнутые пары то струятся то вверх, к небесам затянутым облакам, словно состоящим из такого же табачного дыма, выкуренного другими жителями – лёгкие, наверное, стоит проверить –, то куда-то вбок, касаясь своими лёгкими щупальцами парового облака грязной облицовки, которая словно тоже стала такой под воздействием сигаретного дыма – у этого города явно проблема с количеством курильщиков. Он даже подметил какую-то дымку словно от тумана вдали. И всё было едино в сходстве, так ужасно правильно и гармонично, что всё спокойно на душе, а все переживания ушли – горизонт завораживал своей безмятежностью, состоянием природы, когда мы убиваем зелёный всего города, когда остаётся только серый и единственная радуга - в луже от бензина. А может всё не так уж плохо? -... А бывало ли у тебя такое ощущение, будто весь свет в жизни сошёлся на одном человеке? – Лора наклонилась к Уилсону, готовая внимательно выслушать нового знакомого, хотя, вернее сказать, друга – если он друг её брату, то и ей. – Вернее сказать, все прошлые знакомые и друзья меркнут на его фоне, кажутся незначительными? «Цветы не всегда при той самой любви дарят. Их приносят матерям, бабушкам, учителям и ещё куче людей», - как всегда внутренний голос фантазии, которая в последнее время пугает своей правотой, глаголил очередную истину, но обоим, точнее одному Хоулетту – он же говорит сам с собой – понятно было, что это не вся мысль, есть небольшая недоговорка, и если бы её озвучили, пускай просто мысленно, звучала она так: «но ты, ясно дело, не мать, тем более не бабушка - не женщина вообще, ты и не учитель или кто-либо другой, кому дарят цветы в порядке традиции на особый день». «Хочешь сказать, был третий повод?». Молчание. Ибо ему никто это не говорил, это всё он сам. Было ли вообще место неучтённому фактору? Всегда есть. Это даёт шанс. Шанс на то, что он всё неправильно понял. Да и с этим всем можно жить, ведь так? Когда он встретятся на работе он всё объяснит Уэйду, что он неправильно его понял, что всё на самом деле так и так, и всё будет дальше славно. Они, возможно, смогут остаться друзьями, а потом Уилсон найдёт себе какую-нибудь девушку, с которой захочет остаться навсегда. Но каков шанс? Каков шанс, что Уэйд всё поймёт правильно, что справиться и переживёт всё это? Во всех этих драмах по телеку, когда любовный интерес персонажа отвергает его начинается сюжет с тем, как персонажу больно, как ему становиться плохо, и зачастую все они приходят в норму не без помощи друзей и близких – а у него какие друзья и близкие? Чистый лист. Он, естественно, на роль помощника не подходит, потому что будет причиной нужды в поддержке, да ещё какому-то «спаду» - или чего он этим добивается? – любовных чувств это не посодействует. Как вариант, можно рассматривать Лору, но её он увидел только вчера, хотя, судя по всему, это ничего не значит, но она всё же его сестра, пускай и двоюродная. А что, если он сделает что-то глупое и импульсивное? У него в голове непонятно что – может и понятно, но они не настолько хорошо успели познакомиться, - от грусти же может натворить дел, в окно выйти там: один в мире остался, из армии выкинули, друг-любовный интерес отверг. Есть же всякие, которые и не от такого с мостов бросаются. А такого не надо, не для кого не надо. И это уже следующая проблема. -Ты влюбился? – на прямую спрашивает Лора вместо ответа. Воображение любезно представило возможное развитие будущего, которое не воодушевляло его, ни одно из представленных. Например, то, как буквально завтра ему признаются в любви, стоит перешагнуть порог охранной коморки, он, понятно дело, начинает беседу, конечно, максимально деликатно, а тот расстраивается и вечером идёт на крышу высотки… Или чего похуже. И, как бы это жестоко не звучало, но он всё ещё его друг и какую-то эмпатию он невольно да применяет по отношению к знакомому человеку, потому Джеймсу кажется, что вариант, где Уилсон оказывается психопатом и от горя идёт убивать какую-то старушку-соседку, кажется более безобидным. Возможно, он убьёт какую-то неизлечимо больную старушку без родни и друзей, дни которой уже подходят к концу и вот-вот наступит это «пора», а он, хоть и максимально жестоко, но облегчит её страдания… Какого чёрта он об этом думает? Нет, нет, очевидно убийство будет не лучшим вариантом. Лучшим будет тот, где все останутся живы и будут жить долго и счастливо, прямо как в сказке. «Много сказок читал, которые оканчиваются на этих словах, но персонаже в итоге находят себе других партеров?» - очевидно насмехается над ним воображение. Возможно, ему следует сходить к психологу со столь бурным воображением. «Иди сразу к семейному и Уэйда не забудь». Почему он издевается сам над собой? -Если бы сам знал, - устало от своих мыслей отвечает Уилсон, - хотел узнать. Воображение подкидывает очередной вариант, но более интересный: что, если Уэйд сам забоится, засомневается и решит вначале прощупывать почву? Ни в чём не признается, сохранив чувства в тайне, а тем временем Джеймс найдёт себе девушку, поверив в то, что никаких чувств нет, и он всё себе напридумывал? И ведь понять не успеет, как другу навредит, хоть и не на прямую. Эта теория ещё безумнее, чем другие, но как не пытаться рассмотреть все варианты? Ведь при всех факторах Уэйд не заслуживает страдать из-за своих чувств, как и любой другой человек. Даже не так. Он не заслуживает страдать, как и любой другой человек, если сам того не желает. В конце-то концов, он же не враг народа. Или государства, как Джеймс. Хоулетт пододвигает табуретку к себе, садится на неё, одну руку кладёт себе на бедро, второй облокачивается об подоконник и начинает тереть переносицу пальцами. Смотрит в окно, взгляд соответствует виденью сложившейся ситуации – всё тяжёлое. В голове усталый гул, сам он как иссохший букет. Выдыхает, кажется, последний воздух из легких, которые, как и всё тело, наливаются чем-то противно тяжёлым, силы словно покидают тело, их хватает только на то, чтобы приподняться и закрыть окно наконец. Когда он садиться обратно, руки словно сами тянуться к лицу, проводят, оттягивая кожу под глазницами, словно умывая без воды, используя вместо неё что-то фантомно напоминающее пыль. Звук, изданный им после напоминал скорее некий стон, проглоченный резким вздохом, таким, будто он до этого задыхался. Время сбежало как песок, и счёта ему не было как песчинкам на дне океана, сознание будто утонуло на какое-то количество этих песчинок, отказываясь давать им какой-либо счёт или просто наблюдать за насыпающимися дюнами, по-своему контролируя процесс. Вместо этого в огромном карьере сознания создалась картина апокалипсиса или открытого космоса, если бы там было море песка, с абсолютной тишиной, словно всё стало погребено под намывами миллионов песчинок. Когда человек очнётся от подобного, он на время будет дезориентирован, как Джеймс в тот момент, а после постарается найти последнее воспоминание, среди которых, скорее всего, не досчитается пары последних часов, кода его разум дрейфовал в каком-то бескрайнем пространстве. Мысли приходят постепенно, словно выбираются при помощи спешащих археологов, которые в начале используют кисточки, а после переходят на лопаты и экскаваторы. «Пойти и напиться», - первая мысль, подкинутая мужчине этими таинственными искателями древностей. «Пойти и напиться», - вторая мысль, найденная на таинственном поприще под палящей звездой, что неожиданно, но иногда происходят повторения. «Пойти и напиться», - третья мысль: «У динозавров всегда есть множество похожих костей», - говорят они, косясь н находки, лежащие в несвязанных местах далеко друг от друга. «Пойти и напиться», - четвёртая, после которой можно посчитать, что это их логово. «Пойти и напиться», - пятая. «Пойти и напиться», «Пойти и напиться», «Пойти и напиться», «Пойти и напиться», «Пойти и напиться». Когда он собирается, шатается словно успел выпить раньше: ноги и руки затекли, из-за чего вначале он чуть ли не клюнул носом в пол, грохнувшись со стула, но удержался за подоконник. Словно пытаясь второй раз за жизнь научиться ходить, собирает по дому все углы и дверные проёмы с порогами, спотыкается об ковёр в спальне, от чего завалился на шкаф с одеждой, к которому и шёл. Делая скидку на своё состояние, не сильно утруждает себя подбором вещей: какая-то серая майка с, как потом оказалось, маленьким пятнышком в самом низу и на спине, так что его, можно сказать, не было, немного изношенные штаны, которым скоро пора отправиться или в мусорку, или на какие-нибудь тряпки. И, конечно же, разные по цвету носки, которые, ради справедливости, раньше были одинаково белыми, но один из постирался с красными собратьями и не только. В целом, это не имело значения, он же не идёт на встречу с кем-то или на похороны. Просто напиться, просто побыть свиньёй. Свиньёй от чего-то мохнатой и зубастой. В прихожей захватывает курту с меховой подкладкой, выходя на продрогшую улицу. Всё застыло в туманной дымке, и не понятно: она у него в голове или действительно туман опустился под вечер на город? Он плетётся, не думая, куда идёт, не разбирая пути, словно не видя и носа своего, ноги движутся по памяти куда-то. Когда он оказывается у двери бара, то в воспоминаниях что-то двоякое: одновременно Джеймс может вспомнить весь пройдённый путь, вспомнить как шёл, как на него ругались люди, ведь он был буквально как живой мертвец – впрочем, он до сих пор себя так чувствовал, – и одновременно не мог вспомнить ничего. Город в воспоминаниях казался огромным лабиринтом, незнакомым местом, в котором каждый поворот был одинаков с предыдущим. Но было ли ему до этого дело? Думал он об этом не больше десяти секунд, какая ему сейчас разница? Концентрирует взгляд на двери, чтобы найти ручку и войти, как понимает, что пришёл к бару, в котором работает Лора, потому собирается уйти, чему противиться судьба. Совсем не кстати из заведения выходит Уэйд. Оба тупят взгляд друг на друга. Перед глазами пробегает малая часть жизни, словно перед частичной смертью. Перед обычной прибегла бы вся. Если быть точным, то эта малая часть – сегодняшний день. То, как, выйдя из подъезда после дарения, сидел на лавочке в парке, тупо пялясь на птиц, а мысли то были пусты, что иронично можно назвать «счётом ворон», то всё кружились, словно стервятники над тушей сегодняшнего события – а день ещё и не начался ведь. С какой эмоцией у него забрали букет? Не прослеживалась ли там злость, расстройство или чего похуже отвращение? Поверили ли в его маленькую ложь или раскусили, как мягкую кожуру банана? Не важно, что никто не есть бананы с кожурой. Облака тянулись по сватающему небу так же неспешно, как и его мысли. Люди выходили из своих домов, массы начали ходить через парк и неизбежно начали пугать птиц, те разлетались в стороны, уходили, но возвращались на место, выискивая что-то на земле. Чуть позже появились дети. Они намеренно гонялись за пернатыми, смеясь и радостно крича. Шум выдернул из мыслей, а быстрый взгляд на нарушителей покоя почему-то дал ассоциацию и идею, как поступить далее – не весь день же сидеть на лавочке, верно? – «Лора». К кому обратиться за советом по делам сердечным? Конечно, к единственной новой знакомой, по совместительству сестре Джеймса. Кто может его лучше знать? В баре было достаточно людно и душно по сравнению с улицей. Сел с краю у барной стойки. Сидел он не долго, но к нему подошёл какой-то парень. Это было откровенно глупо: прийти, не зная графика Лоры, в надежде что та будет именно сегодня в нужную смену, - понял Уэйд тогда. Мужчина пару секунд стоял, ожидая или заказа, или чтобы на него хотя бы взглянули, ибо взгляд посетителя был направлен то ли ему за спину, то ли в никуда. Тот устало выдохнул, готовясь задавать вопросы, но, словно на над ним сжалились боги, в эту же секунду откуда-то из-за его спины вышла Лора, приветливо улыбаясь, только завидя нового знакомого. Он улыбнулся ей. Бармен, заметив движение Уилсона, оглянулся за спину, а после отступил, поняв ситуацию. -Не ожидала тебя увидеть, - Она покрутила головой по сторонам, убедившись, что её напарнику не нужна сейчас помощь и всех клиентов он в силе обслужить самолично. – Чего тебе налить? Опять «на моё усмотрение»? -Я бы предпочёл не пить, я пришёл чтобы поговорить и попросить пару советов. – Он смотрит на чужое лицо с явными признаками удивления. – О, мне, наверное, необходимо что-то заказать, если я хочу тут посидеть? У вас есть что-то безалкогольное? Пока разговор затягивался Уэйд раздумывал, как лучше сказать, потому что не скажет же он: «Тут ситуация такая, мне твой брат нравиться, люблю его. Подскажи что делать». Если просто обозначить ситуацию, то догадаться будет просто, а если полностью соврать, то модно получить некорректные советы. Потому приходится мешать правду и ложь: на днях встретил старую одноклассницу, о которой позабыл – никогда не общались особо близко, искать не пытался, потому что, во-первых, та раньше планировала уехать, во-вторых, опять же забыл. Разговорились, понял, что имеет к ней чувства, а понять или сказать ей не может, потому что она может не понять – буквально не понять, сам не понимает, да и не удобно. Посоветоваться именно с Лорой решил, потому что… Она тоже девушка? Ближе была? Джеймса не нашёл? Надежда на то, что не спросит. -Так дела не ведутся. Я не могу сказать, любишь ли ты её или нет, потому что тогда я решу за тебя этот вопрос, а решать такие вопросы за других, как минимум, я не хочу, а ты скорее ищешь одобрения своему ответу. - сощурившись отвечает она на незаданную просьбу о помощи. Жестом быстро показывает подождать, отходит к другому гостю заведения, принимает у него заказ, наливает и мешает всякое – Уэйд не сильно следит, он погружён в мысли, где окончательно решает: пути назад нет, хотя может в любой момент выпустить из зубов ситуацию, бросить её, а потом убежать. «Бегство тебя никогда ещё не спасло», - поднятая мысль падает на одну из чащ весов, рядом с «да». Мысли как кубики раскидываются в стороны, строя здания на весах, причём не первый раз. – Только ты можешь ответить, если тебе хватит смелости. Я могу лишь посоветовать, как сказать об этом другому. -Советуй. И вновь, в какой-то судорожной спешке Уэйд, стоя перед Хоулеттом, кидает кубики, что выходит немного хаотично, башни то и дело падают, а он пытается их восстановить, прийти к концу хотя бы для себя, вызывая ещё большую путаницу, кубы превращаются в цилиндры и пирамиды, надписи на них стираются, что куда девать уже и не понятно. Паника сопутствует, вызывая дрожь в руках, всё сыпется в очередной раз, и он сгоряча сбивает все фигурки, а чащи не в равновесии. Ком в горле, иглы под ребрами, которые впиваются в сердце, треплют как кот играет с мышью. Джеймс поворачивается в пол оборота, собираясь уходить, но всё ещё в ответ глядя на Уилсона. Молчание разрастается, полниться быстрее, чем в геометрической прогрессии. «Если тебе хватит смелости сказать себе, то другому не постесняешься». «Возможно, я просто себе всё напридумывал». -Ты мне нравишься. – Слова говорятся уже в спину. И земля уходит из-под ног, нет, Земля уходит из-под ног, словно забыв притягивать его к себе, беззаботно продолжая движение по космосу без него. А потом в глазах темнеет, но оттого, что стоять за дверью – нелучшая идея. Какой-то поддатый мужик бурчит на него, пихая в плечо, чтоб отошёл, а ему всё как в замедленной сьёмке и в уши напихали сахара, возможно жидкого и горячего. И мрак.

Он не понял её, она не поняла его, и так, благодаря активным действиям граждан был задержан особо опасный преступник.